Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

– А я вас предупреждал! – напомнил майор и принял удрученный вид. – Я предупреждал, что он контуженный! Я вам советовал не играть на нервах! Сразу предложил: признайтесь по-хорошему! И тогда обошлось бы без эксцессов. Эх, сами себе усложняете жизнь, – майор с досады отмахнулся. – Капитан, боевой офицер, герой войны, – сообщил он после драматической паузы. – Он подорвался на мине в первую кампанию. И я, хоть не в восторге от его методов, но полностью разделяю его чувства к врагам Грузии, к коим причисляю и вас! К тому же и мое терпение не беспредельно. И я могу взорваться в любую минуту. Так что давайте, заканчивайте валять дурака и выкладывайте все на чистоту, – он насупил брови и уставился на Васико. – Ну. Я жду.

Васико немного помялась прежде, чем начать.

– Мы не собирались торговаться, – проговорила она. – Я только хотела узнать: как насчет кормежки? Мы уже больше суток ничего не ели.

Майор хрипнул, сдерживая раздражение.

– Само собой, – буркнул он. – Вы уже зачислены на довольствие.

– Баланда? – уточнил Кантемир.

Его вопрос майор оставил без внимания.

– Что еще вы хотите узнать?

Васико показала запястья.

– Руки начинают гноиться, – пожаловалась она.

– Я пришлю к вам фельдшера, – пообещал майор.

Васико сменила тон, лицо ее стало жестче, а в голосе появились стальные нотки.

– Что от нас требуется?

Майор не удивился.

– Вы должны дать показания для прессы… пардон, интервью. Мировая общественность должна знать всю правду о военном конфликте…

Васико перебила:

– Мы расскажем журналистам, все что нужно. Вы просили на чистоту? Так вот слушайте. Ваш капитан, конечно, мастер наводить ужас, но дело не в этом.

Вот теперь майор удивился.

– Нам бежать некуда: в России нас ищет милиция. И гориллы вот этого придурка, – Васико ткнула пальцем в Кантемира (тот аж встал). – Ваши журналисты получат такое интервью, какое вы закажите. Но это только в том случае, если нас отпустят.

– Это невозможно.

– Я понимаю. Не сразу, а как только разберетесь в своей Осетии.

– И вот этого? – майор показал на Кантемира. – Ему-то есть куда бежать.

– О нем я сама позабочусь, – пообещала Васико.

Майор усмехнулся. Подумал немного и кивнул головой.

– И избавьте меня от наручников. С ними, как угодно, а я не согласна ходить с браслетами.

Майор мотнул головой.

– Нет, нет, – сказал он с твердостью. – Этого я вам обещать не могу. Режимом занимается конвойная команда. Это их прерогатива…

Васико пожала плечами, и лицо ее опять раскисло. Эта быстрая перемена не понравилась майору. Он поспешил добавить:

– Но, может быть, я поговорю с начальником конвоя – он мой приятель. Не знаю, что это даст, но обещаю, попробовать. Но только в том случае, если вы впредь будете обходиться без фокусов. В конце концов, куда вы денетесь от нас с подводной лодки? – позволил он себе полицейскую шутку.

Когда нас выводили из канцелярии, Кантемир, вдохновленный примером Васико, тоже решил поторговаться.

– Так, как на счет жратвы? – прошепелявил он. – Если нас будут кормить баландой, то я отказываюсь прикидываться диверсантом. Хотите диверсанта – кормите его соответственно!

Майор только поморщился.

Вечером нас накормили американским набором в пластиковых контейнерах.

– Морковка, огурцы, капуста, – взялся комментировать содержимое своего контейнера Кантемир, – сметана. Нет, майонез, – уточнил он, испробовав. – Окорочка. Картошка. А у тебя что? – обратился он с вопросом к Васико. – Я не ем ножки Буша.

– То же самое, – ответила она.

– А у тебя? – поинтересовался тюремный гурман моим обедом.

– Тоже.

– Вот суки! – крикнул он в коридор через решетчатую дверь. – Я не ем окорочка!

Однако, опровергая собственное заявление, расправился с обедом быстрее всех.

Потом принесли распечатку вопросов и ответов. Васико быстро пробежалась взглядом по тексту, но главное, разогнула и вынула степлерную скобу, которой были скреплены листы.

Кантемир изучал бумаги дольше. И даже нашел это занятие увлекательным.

– У нашего следока мингрельская фамилия, – сообщил он, – Кочарава. Мингрелы худшая порода биджованов. Хуже только сваны.

– Прикиньте, – объявил он следом, – мы оказывается взрыватели мостов и тоннелей. Мы бойцы батальона «Восток». Что?! – возмутился он. – С чего бы это? Какого хрена нас в нохчи записали? Договорились же, что мы осетинские диверсанты.

Далее ему не понравилось разделение в чинах.

– Я прапор, слыхали – «кусок»? А Васо старлей! С какого перепоя? Эти мингрельские задницы, что: издеваются надо мной?

– А я кто?

Кантемир заглянул в листок, поискал. И у него поднялось настроение.

– Ефрейтор! – объявил он со смехом. – Слышь, Васо, твой чреволиз ефрейтор! Ты в армии служил? – спросил он у меня. – Знаешь, как там про ефрейторов говорят? Васо, ты знаешь? – он закашлялся от хохота. – «Отцу лучше дочь проститутка! – продекламировал он из армейского фольклора. – Чем сын ефрейтор!»

Кантемира жутко обрадовал тот факт, что и в грузинской военной полиции не слишком высоко определили мое место в мире. А меня это ничуть не задело.

Ближе к вечеру заявился майор. И спросил:

– Ну что, изучили бумаги?

– Изучили, – ответила Васико.

– И как? Проблем не предвидится? Без фокусов, надеюсь, обойдется?

Она мотнула головой.

– Все в порядке, – заверил Кантемир. – Вот, только окорочка меня не устраивают. Котлеты бы или гуляш. Я же не требую шашлыки или хинкали.

Уходя, майор напомнил:

– Не забывайте: все зависит от вашего благоразумия.

А когда начало смеркаться нас повезли. Опять в полицейском «бобике». И в хвост к нам пристроился джип Кантемира.

Нас поместили в фургоне. Приковали наручниками к поручням. Кстати, фельдшера к нам не присылали.

В кабине ехало трое конвоиров: водитель и два бойца с «М-16». «Калашниковых», надо сказать, на территории Грузии я не видел. Толпы вояк, и у всех «М-16».

В кантемировском джипе ехало еще двое конвойных с шевронами военной полиции на рукавах.

Выехав на шоссе, пристроились к колонне, продвигающейся на северо-запад. Шли с включенными фарами, хотя было еще светло.

Примерно через час пути солнце закатилось за гору. Но дорога и склоны, против наших ожиданий, не растворились во мраке. В зарешеченное окошко засветил белый диск луны. И дорога, и каменные уступы скал справа от дороги, и пропасть за ее левым краем, и соседняя гряда за пропастью, выглядывающая кудрявыми вершинами, все было залито белым, призрачным светом. Было полнолуние.

– Черт, – простонал Кантемир. – Вот же мы попали! Надеялись, что будет, как у негра в заднице, а оказалось, как у стриптизерши. Мы в заднице, и в эту задницу светит прожектор! Облом!

Он оглядел нас – своих горе товарищей.

– Что будем делать?

Васико уже минут пять возилась с замком наручников, ковыряясь в его скважине скобой от степлера. Она бросила взгляд в окошко, но ничего не сказала.

– При луне никак не уйдем, – высказал мнение Кантемир. – Как ты думаешь, не уйдем, а Васо? Что молчишь?

– Не знаю, – она досадливо поморщилась, когда скоба со скрежетом выскочила из паза.

Кантемир с минуту помолчал, наблюдая за ее манипуляциями, а потом цокнул языком и продолжил мысли вслух:

– Если бы не луна, то в горах можно было бы укрыться. Но при свете, на отсыпи нас махом положат. Не уйдем, завалят нас, как миленьких. Если отсыпь голая, то сто пудов завалят.

Наконец-то, раздался щелчок в замке. Наручники отомкнулись, Васико высвободила руки.

– А я уже думал, не справишься, – признался Кантемир. – Лихо.

Он протянул ей свои запястья, но Васико будто не заметила. Она повернулась ко мне, и принялась высвобождать мои.

Ее маневр вызвал на лице Кантемира недоумение. Он глянул в спину Васико с недовольством. А потом из-за ее плеча перекинул взгляд на меня.

– Все из-за тебя, ефрейтор. Из-за тебя мы сюда попали, – проговорил он шепеляво. – Что молчишь?

– А что говорить?

С моими наручниками Васико справилась быстрее. Щелкнул язычок в замке. Она освободила мои руки. Потом пересела к Кантемиру.

– Как, что говорить? – возмутился тот, не отрывая от меня глаз.

Васико потребовала:

– Давай руки.

– А я что у тебя последний в очереди? – выплеснул он на нее негодование.

– Не нуди.

Он протянул ей руки и сказал мне нетерпеливо:

– Говори, как выбираться будем из этой задницы?

Он смотрел поверх склоненной головы Васико в щелки распухших глаз и облизывал разбитые губы. Когда Васико начала ковыряться в его наручниках, он снова пустился в рассуждения.

– Ты нас в эту задницу затащил, тебе и вытаскивать. Справедливо? Справедливо. Но так как на тебя полагаться нельзя, то хрен ты нас вытащишь. Поэтому включай единственное, что у тебя работает – свою соображалку. Выкладывай соображения.

Я выложил:

– Надо дождаться, когда свернем за широкий выступ, и уходить на развороте. Так у нас будет больше шансов.

– Не вижу разницы.

Я объяснил:

– До выступа, на серпантине нас будут обстреливать с двух сторон. За выступом – с одной. Шансы удваиваются.

– Теоретик хренов, – проворчал Кантемир. – Гладко слишком чешешь.

Щелкнул замок его наручников. Он подождал, пока Васико высвободит его запястья, и тогда закончил начатую мысль:

– Может, ты и прав, кто знает. Но ты, нохчи, знай, придет время, и мы с тобой еще потолкуем о заднице, о пещере, о надписи и о том, как ты выманили у меня лимон. И мне, кажется, тебе очень не понравится наш разговор. И знай еще одно: ты с каждой минутой нравишься мне все меньше и меньше.

Васико отвернулась от Кантемира, придвинулась ко мне.

– Надо делать, как советует Моня, – заявила она. – Нравится он тебе или нет, а голова у него работает лучше наших.

Кантемир перевел взгляд с меня на Васико, зло прищурился.

– А тебе он, видать, сильно нравится. Только не понятно, чем. Он же не мужик, он баба. Он же сдаст сразу, как жаренным запахнет.

Он еще некоторое время посверлил глазами, а потом крякнул и отвернулся к окну.

– Связало же меня, – забубнил он себе под нос, с гадом и чокнутой. Это я попал, конкретно лоханулся. И как мне выбираться из этой жопы?

Замолчал и стал приглядываться к пейзажу за окном. И опять посыпались его комментарии:

– Ни черта не видно. Что там на отсыпи? Хорошо бы, если деревья были… или кусты… или лучше камни какие-нибудь большие. Но, кажись, голяк там полный… одна щебенка…

Он бормотал, а я слушал Васико. Слушал, как она дышит, как пахнет, прислушивался ко всем ощущениям, которые рождала ее близость. С тех пор, как мы пересекли грузинскую границу, я еще ни разу не ощущал Васико так близко. Она сторонилась меня. Ни я, ни она не сказали друг другу ни слова. Я был в прострации, и не находил в себе мужества заговорить первым. Почему молчала она и, попросту, игнорировала меня, догадываюсь. Возможно, потому что, растратив мужество в короткой перестрелке на посту, я потерял в ее глазах всякую мужскую привлекательность, и стал для нее тем, кого в звериной стае отлучают от самок.

И вот она подсела ко мне, придвинулась и коснулась плечом моего плеча. Она не сказала ни слова, даже не посмотрела в мою сторону. Но я ощущал ее близость, давление ее плеча, и жар, который от нее исходит. И клянусь всем дорогим, что есть на свете, в эту минуту я почувствовал себя самым счастливым. Я вдохнул такую меру счастья, какую никогда не испытывал прежде. И мечтал теперь только об одном: чтобы дорога не обрывалась, как можно дольше. Чтобы нас катило в ночи и по склонам до бесконечности. И больше ничего. Только бы чувствовать ее плечо и жар, который от нее исходит.

Ехали так довольно долго. Возможно, час, а может, больше. Кантемир начал проявлять нетерпение.

– Может быть, пора уже. Что ждать? – напомнил он о себе шепелявым присвистом.

Никто не ответил.

– Что молчишь, Васо?

– Подождем еще, – предложила она.

Кантемир взвыл.

– Вот разворот, вон выступ, про которые твой педик говорил.

– Подождем другой, – ответила ему Васико.

На следующем развороте нас качнуло. Кантемир сказал:

– Все, не фиг ждать. Разворот на девяносто градусов. Что еще?

Васико не ответила.

– Так мы до границы доедем: дадим интервью, майор накормит нас шашлыками и хлопнет. Или вы поверили ему?

– На следующем сойдем, – пообещала Васико.

Кантемир смирился.

За следующим склоном, когда машина начала выруливать на разворот, он ударил по ляжкам и объявил уже непреклонным тоном:

– Все, начинаем! Хуже нет, чем ждать! Терпение кончилось. Пора делать ноги.

Шлепок был такой звонкий и голос такой решительный, что я подскочил. Меня словно тряхнуло. И у меня с языка, как яблоко с ветки сорвалась совершенно не уместная фраза.

– Мужество – это терпение, проявленное в минуту опасности, – сказал и прикусил язык.

Это был афоризм из копилки Тимура. И я любил повторять его, пережевывая его незамысловатый смысл.

– Что? – Кантемир перевел на меня удивленный взгляд. – Что ты там о мужестве вякнул?

– Это не я, – промямлил я осипшим голосом. – Это Тимур.

– Слушай меня, тимуровед, – прохрипел Кантемир, – ты задолбал уже. Если еще хоть слово про Тимура скажешь, и я тебе башку отвинчу. Молчи в тряпочку, чтобы я тебя не слышал. Ты хуже проститутки. Ты ефрейтор!

Меня кольнуло. Конечно, было страшно, но как я мог смолчать, когда рядом находилась Васико. Я сказал:

– Нам вместе бежать. У нас общее дело. Нам не следует ругаться.

– У меня с тобой нет ничего общего, гнида! – гаркнул Кантемир. – Я таких, как ты пачками душил! И тебя придушу, сучонок, вот увидишь!

– Громче, давай, – посоветовала Васико. – Ори громче!

Кантемир замахнулся ногой и двинул мне в грудь. Я ударился головой об стенку «бобика». Сильно громыхнуло.

– Я тебе все припомню, – пообещал Кантемир. – И Тимура, и пещеру, и людоедку!

Васико, перекрикивая Кантемира, завопила:

– Остановите машину! Пожалуйста, остановите машину!

– И тебе, тварь, все припомню! Сучка подзаборная! – он влепил ей размашистую оплеуху.

– Не надо! – крикнул я. – Не смей распускать руки!

– Правильно, не надо показывать руки, – предостерегла Васико. – Из кабины видно.

Кантемир еще раз заехал мне своей слоновьей ногой. И я слетел со скамьи на пол. Васико затянула по-бабьи:

– Убиваю-у-ут!

И машина встала.

Кантемир продолжал орать и материться до тех пор, пока дверца фургона не раскрылась.

– Не бойся, – шепнула Васико и ткнулась губами в мою щеку.

Она взяла на себя того, кто первым запрыгнул в фургон. Оторвалась от скамейки и с замаха ударила наручниками в висок.

Кантемир взялся за второго, выпрыгнул из фургона и в падении всей своей тушей придавил его к земле.

Васико выхватила автомат и выстрелила в раскрытую дверь – дала длинную очередь по колесам кантемировского джипа. Джип свернул, съехал с дороги и с грохотом полетел под откос.

– Беги! – крикнула Васико.

Я выпрыгнул из машины. А она за мной.

Кантемир, пригнувшись, уже пересекал дорогу. На бегу передернул затвор. И у самой обочины запустил короткую очередь в кабину «бобика».

Мы с Васико в три прыжка перебежали дорогу. У края она столкнула меня с обочины, и я кубарем полетел в пропасть. И когда завертелся на отсыпи, увидел ее: то, как она покатилась следом. Пока кувыркался, выстрелов не слышал. Но два раза увидел, как щебенка передо мной рассыпалась осколками.

Когда докатился до низа, там вскочил на ноги и побежал по гальке к берегу ручья, поросшему талом. Тут и там под ногами пулями из гальки высекались искры.

И тут в ушах словно пробило пробки: я услышал шум выстрелов: сверху, с дороги – треск длинными и короткими очередями; и здесь на дне пропасти – свист над головой и рассыпающийся горох по гальке. Оглянулся: Васико докатилась до низа. Уткнулась животом в булыжник и замерла.

Я уже почти добежал до зарослей – два-три прыжка и меня укроет непроглядная гуща зарослей. Шагнул еще и увидел, как скатился Кантемир. Зеленная, мелькающая трасса догоняла его. Догоняла его, а угодила в Васико. Ее тело дернулось, словно его проткнули пикой. И меня передернуло. Я сделал еще прыжок, не глядя под ноги. Смотрел на Васико – как оглянулся раз, так и бежал с развернутой башней.

Я наступил на мокрый мшистый камень, поскользнулся и плюхнулся в ручей. И пополз по камням… или поплыл по воде? Когда заплыл, заполз в тальник, последнее, что увидел на берегу, это то, как Кантемир, раскинув руки, падает лицом на камни. И тогда припустил во всю прыть. Вскочил на ноги и зашлепал сандалиями по мелководью. Загребал локтями, перерабатывал сладкий, вкусный воздух – вдыхал кислород, как допинг, и выдыхал обратно яд, – и бежал, бежал по ручью до самого утра. Бежал, и видел Васико под спуском. То как дернулось ее тело, то, как пронзило ее копьем. «Ах, если б можно было вернуться назад, – тешил я себя глупыми мечтаниями. Рухнул обессиленный в воду, коснулся щекой донного камня, и река остудила мое воображение холодным теченьем. – Можно вернуться назад, но она мертва. Зачем?»

И тогда понесло меня не течением, а самым безудержным потоком фантазии. «Если бы можно было повернуть время, – фантазировал я. – Если бы можно было вернуться на пару часов назад. Вернуться на гору, на обочину дороги. Я бы столкнул ее первой. Я бы прикрыл ее собой. Или бы умер с нею вместе. Боже, – взмолился я, – если ты есть, если ты меня слышишь, сжалься надо мной. Поверни время вспять. Ненадолго, только на день».

Я выбрался на берег и задрожал на холодном ветру. И исполнил молитву, заученную в нескончаемости моих неудач и бедствий. «Боже, спаси и защити, – зашептал я, уставившись в небо. – Спаси меня и жену мою. Спаси меня, великий и могучий; спаси ее, великий и милосердный; спаси нас обоих, всемилостивейший и всемилосерднейший! Спаси и защити, спаси и сохрани, спаси и помилуй! Дай мне один только день в отсрочку!»

И зажглась тогда в предрассветном небе новая звезда. Нет, целое созвездие засверкало на небосклоне. Полыхнуло, брызнуло искрами. Ослепило. И в миг один я перестал дрожать. Унялся трепет, отпустил озноб. Под войлочным сводом с дымовым отверстием – шанырак – в его центре, в которое мерцанием залетал свет далеких звезд, в тонкой рубашке с косым воротом, в синем кафтане, расшитом серебряным позументом, в зеленных сафьяновых шароварах, в войлочных чулках и с войлочной же шапкой на голове я ощутил тепло. И услышал гул. На огромном расстоянии, в центре которого я находился, как творец в центре мироздания, все живое возвестило мне о перемене в моей жизни.

Молитва

Косяки звуков потянулись со всей бескрайности к центру. Окрики людей, блеяние овец, лошадиный сап и собачий лай, скрип колес и плеск реки, топот копыт и шелест травы, все это единым порывом задуло в отверстие в центре свода.

И вдруг совсем рядом, за тонкой войлочной перегородкой громко и отчетливо заржала лошадь, и чихнул человек и огрызнулся потом на грубом казахском. Я подобрался к выходу, оттянул полог, выглянул. И обомлел. «Где я? Что со мной?» Я отпрянул назад, не поверив глазам. Но, выглянув вторично, я увидел туже картину.

Наверно я погиб, пронеслось у меня в голове, я вижу то, что ожидает каждого из нас за порогом жизни. Я вижу! Вижу после смерти! А значит, смерть – это не конец?.. а переход, порог, как говорили? Из маленькой юрты в большую жизнь – как я вижу. Говорили нельзя спотыкаться о порог, выходя из юрты – это плохо. Или хорошо? Или я сошел с ума? Тогда все, что я вижу – сумасшедший дом! Мой собственный дурдом, мой приют, мое лечебное пространство.

Или же время все-таки повернуло вспять? Настолько?? Боже!!!

Кантемир Мазандеранский «В ближнем круге Сахибкирана»

Мы провели блистательный рейд. За три дня прошли восемьдесят фарсангов. Разорили десятки аулов. Взяли с налета десяток малых городов. На Илеке4242
  Илек – река, протекающая по территории Актюбинской области Казахстана и Оренбургской области РФ.


[Закрыть] отбили богатый табун. Перешли реку вброд и пересели на новых заводных, своих старых коней приберегли для боя. Выйдя к Итилю, взяли речной караван из сотни вместительных лодок, нагрузили их несметным добром с разграбленных нами лабазов и складов. И спустили по Великой реке. Сами же двинулись берегом. Три дня мы не знали сна, отдыхали, не слезая, в седлах. Но никто не роптал, не было слышно жалоб. Все войско проявляло рвение и пылало воодушевлением в предвкушении великой битвы и великой поживы.

Кампания Тамерлана 1395 г.

Мой же предводитель и благодетель предвкушал то, как удивит его деда и нашего Повелителя прибытие в лагерь речного каравана, длина которого составляла аж полтора фарсанга. Прекрасный гурган в мечтах уже видел улыбку деда и слышал сдержанную, немногословную его похвалу. Но тем ценнее было бы каждое слово, слетевшее с уст Сахибкирана.

Я шел у стремени гургана. А позади него тянулась в поводу седая кобылка с серебристым отливом, огненно-желтыми глазами и волчьим жемчужным оскалом.

– Сокрушитель Вселенной предпочитает скакунов арабской породы, – дорогой делился мыслями прекраснодушный гурган. – Их отличает резвость и непокорный норов. Но эта седошерстая двухлетка лучше других. Она из табунов тех самых крылатых аспов4343
  Порода лошадей известная в наше время, как «ахалтекинская».


[Закрыть], которых приручил когда-то пророк Заратуштра, обрезав им крылья. Такой серебристый отлив и такие огненные глаза бывают только у этих легендарных коней. Они не терпят седла и перегрызают узду, будто они волки. И эта кобылка, видно сразу, так же нетерпелива. Она сбросит всякого, кто на нее воссядет. Всякого кроме Сахибкирана. Обрати внимание, – сказал прекрасный гурган после недолгого раздумья, – ведь они похожи. Оба убелены сединами, и не в масть резвы и непоседливы. И у обоих глаза отсвечивают желтым. Посмотри, как этот асп косится на нас. Его взор, воистину, прожигает мне спину.

– Да, норов еще тот, – согласился я. – Повелителю придется сильно постараться, чтобы укротить его. Рука устанет стегать.

– Ему понравится? – спросил меня гурган.

– Наврядли, – ответил я. – Такое никому не может понравиться. Только какое до этого может быть дело. Всыпать погорячее, чтобы ожжгло до самой печенки, и весь разговор.

– Глупец! – набросился на меня гурган. – Я не о лошади. Я о нашем Повелителе!

Моя несообразительность возмутила юного принца до глубины души. Он буквально вонзился в меня глазами.

– Я спрашивал, понравится ли Сахибкирану, что асп настолько дикий и своенравный! Захочется ли ему укрощать его!

Смутившись, я опустил голову и заверил гургана:

– Понравится. Я думаю, нашему Повелителю понравится подарок его внука. Поверьте, мой султан, этот серебристый асп станет украшением его конюшни.

Но так как я был смешлив и всегда умел отдать должное всякой шутке и смешной ситуации, то не удержался и теперь и улыбнулся и этой аския4444
  Аския (тюрк.) – шутка, каламбур.


[Закрыть]: с аспом и его укротителем.

– Прекрати! – гневно крикнул юный гурган. – Это непозволительно! Сказал глупость и смеешься, хотя должен бы сгореть со стыда.

Я едва справился с неуместной веселостью.

– Вы правы, я глупец, – признал я свою вину. – Каюсь.

Видя искренность моего раскаяния, юный гурган сменил гнев на милость.

– Забудем, – великодушно предложил он и после недолго раздумья продолжил. – Меня смущает другое. То, что это кобыла, а не конь, – он помолчал еще и добавил. – Лучше бы было, если бы нам достался жеребец трехлетка. Эх.

Прекрасный гурган опечалился, и я поспешил его утешить.

– Поверьте мне во второй раз, мой султан, – проговорил я с убежденностью в голосе, – Вы печалитесь напрасно. Не важно, что Вы подарите – кобылу или жеребчика. Нашему Повелителю достаточно будет увидеть вас, чтобы его сердце наполнилось счастьем. Лицезреть своего внука – главное наслаждение его жизни.

– Ты говоришь не то, – возразил гурган. – В Блистательном Воинстве великое множество джигитов более меня достойных расположения Сахибкирана. С чего бы Повелителю выделять меня?

– Вы его кровь.

– Опять неверно. У Сахибкирана кроме меня хватает сыновей и внуков.

– Но к Вам он тянется сердцем.

– Ты допускаешь третью ошибку подряд. Сахибкиран ничем не отличает меня. Я такой же воин в его войске, как и все. Это известно всякому. Случается, что Сахибкиран бывает со мной ласков, но только тогда, когда я сподоблюсь на, что-нибудь достойное. Вот если мне удастся в предстоящей битве добыть ему голову врага и поднести на блюде, тогда Сахибкиран, без сомнения, останется доволен. Надеюсь, что он пошлет меня в самый жестокий прорыв.

– Так оно и будет, – заверил я.

Но все вышло совсем по-другому.

Когда мы спустились по Ахтубе и достигли шатра Сахибкирана, то застали его в расстроенных чувствах. Он едва глянул на прекрасного гургана.

Сахибкиран был будто бы чем-то смущен. Когда ему предложено было принять караван с несметными сокровищами, то он не проявил никакого интереса и даже не выглянул из шатра. А когда юный гурган откинул полог и показал серебристого аспа, который стоял у порога, Сахибкиран, едва глянув на лошадь, только и сказал:

– Что он так бьет копытом?

– Это волшебный асп, – ответствовал юный гурган. – От кровей тех крылатых лошадей, которых приручил Заратуштра.

– Неужто, – проговорил Сахибкиран безжизненным голосом. – Вы верите в сказки?

Прекрасный гурган очень расстроился ответом деда и буквально спал с лица.

Мой приятель Эдельмуг, который состоял тысячником «львов Аллаха», шепнул мне на ухо:

– Повелитель уже сутки в таком печальном настроении. Он никого не хочет видеть. И не покидает шатра.

– А что случилось? – поинтересовался я. – Что его печалит?

– Я думаю, – ответил батыр Эдельмуг, – Повелителя расстраивает то, что мы никак не можем наладить переправу. Только мы вступим в реку, как кипчаки тут же снимаются с места. Я думаю, Повелитель уединился, чтобы придумать, как перехитрить подлого Тохтамыша. Так не будем же ему мешать. Будь другом, уведи своего командира.

Я отпустил поклон и повернул, было к выходу, чтобы увести расстроенного принца, но его дед остановил меня.

– Знакомое лицо, – проговорил Повелитель. – Кого-то вы мне напоминаете.

– Батыр Кантемир, – представил меня мой друг Эдельмуг. – Сотник разведчиков в войске Его Высочества.

– Он отличился в индийском походе, – отрекомендовал меня юный гурган.

– Кантемир, – повторил мое имя Сахибкиран, – любопытно.

– Имя заносчивое, – согласился юный гурган. – Я уже выговаривал батыру по этому поводу. Но имя досталось ему от родителей. Не отрекаться же от него.

– Кто ваши родители? – задал новый вопрос Сахибкиран.

– Отца я не знаю, – ответил я.

– А мать?

– Ее зовут Васико.

– Любопытно, – Сахибкиран опустил голову и задумался.

Батыр Эдельмуг поторопил нас:

– Все, уходите.

И мы ушли.

Вечером за трапезой, к которой юный гурган не притронулся, он сказал мне:

– Знаешь, в чем я допустил ошибку? Я добыл нашему Повелителю добра, захотел удивить его белобрысой кобылой. А Сокрушителя Вселенной интересуют только новые ратные свершенья. Он уже несколько дней стоит на берегу и не может перебраться через реку. Враг рядом – рукой достать, а он вынужден терпеливо смотреть, как кипчаки беспечно гарцуют за речной преградой. От этого невыносимого испытания он теряет спокойствие духа. Желчь закипает в его теле и портит кровь. Я должен помочь Властителю добыть победу, не обязательно голову врага на блюде, но так, чтобы он возрадовался, и так чтобы к нему вернулось прежнее расположение духа. Я помогу ему, а ты поможешь мне.

– Что я должен сделать, мой султан? – поинтересовался я.

Гурган повелел:

– Готовь разъезды. Самых отчаянных и многоопытных джигитов. Им необходимо сегодня же ночью перебраться на вражеский берег и выведать там каждую ложбинку, впадину, каждый ручей и овраг. Высмотреть где ковыль повыше, где гуще тал и где растет камыш. Где неприятель может схоронить засаду, где укрыть резерв. Мне нужно знать все. Все перед будущим сраженьем. И еще, ищите переправы: где разливы спокойней, или берега ближе друг к другу, а может быть, найдется брод. Действуй, мой верный друг. Я на тебя надеюсь.

– Я сам пойду в разъезд.

– Нет, – возразил гурган. – Ты мне нужен здесь, чтоб был всегда под рукой.

Совершив патаха, я вышел из шатра.

После меня юного гургана посетили богоугодные люди – дервиши из ордена «Странствующие духи». Мой предводитель, подобно своему многомудрому деду использовал странствующих богомольцев, как вездесущих лазутчиков и всеведающих соглядатаев.

Разъезжая по становищам сотен и тысяч войска гургана и снаряжая разъезды, я повстречал свою мать, и поспешил обрадовать ее тем, что так обрадовало меня.

– Мама, – обратился я к ней, – он помнит тебя!

Она не поверила, сказала:

– Не может быть.

– Он узнал меня! Он узнал во мне твои черты!

– Почему ты так думаешь? – спросила мать.

– Я видел его лицо. Он так на меня смотрел!

– Он спрашивал обо мне?

– Он спросил, кто моя мать. Я назвал твое имя.

– Иди, – попросила мать.

Прежде чем оставить ее, признался:

– Я счастлив.

Она ответила:

– Я тоже.

И мы расстались. Я пустился дальше выполнять поручение предводителя, а мать с отрядом разведчиков отправилась в разъезд.

Что меня так обрадовало, и что составляло нашу с матерью тайну, так это то, что кроется в моем имени. Я «кровь Тимура». Я его сын! Впервые увидев меня, отец тут же меня признал. Сердце подсказало. Более от него ничего не требовалось. Только признание сердца. И я был счастлив.

Отослав разъезды, я со своими офицерами всю ночь и весь следующий день носился вверх и вниз по реке, выискивая броды. И много раз проходил мимо шатра Сахибкирана и видел, что все лошади Повелителя, включая серебристого аспа, стоят на привязи, а это означало, что Повелитель все еще в затворничестве.

Три дня он не покидал своего укрытия. И только на исходе четвертого явил себя войску. В окружении есаулов, телохранителей, темников и советников дивана, на смиренном иноходце, которого он предпочел всем скакунам своей конюшни, он поднялся на вершину утеса. Оттуда Сахибкиран неторопливым взглядом обвел свое великое воинство, занимавшее всю степь на правом берегу. Потом перекинул взгляд через реку и измерил величину неприятельского войска. Оба берега, вся равнина были наполнены войсками. Возможно, величие этой картины тронуло сердце Сахибкирана.

Я был в свите своего предводителя, а прекраснодушный гурган пребывал у стремени своего великого деда, так что я мог слышать каждое слово нашего Повелителя.

– Сколько здесь людей? – спросил Сахибкиран.

– Где? – не поняв вопрос, уточнил шейх Нуриддин – начальник его штаба.

Сахибкиран обвел рукой берег реки, занимаемый его армией.

– Двенадцать туменов, как и прежде, мой Повелитель, – ответил шейх Нуриддин. – Но мы понесли потери в походе, так что тумены неполные.

– Сколько это в людях?

– Сто десять тысяч.

– Сто десять тысяч смогли заполнить все это пространство? Не верится.

– Я назвал только численность воинов. Кроме них есть обоз, женщины и старики в гаремах, торговцы и приблудный сброд. На нашем берегу расположилось около пятисот тысяч.

– Это население большого города, не так ли?

– Где же? – возразил шейх Нуриддин. – Даже в Вашей столице, в благословенном Самарканде не наберется столько. Здесь население всего самаркандского вилойата вместе с туманами Кеш и Карши!