Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

В Тавриз ко двору Миран-шаха мы отправились после карабахских празднеств, которые продлились целый месяц. Миран-шаха, кстати, на курултае не было – его не приглашали. Ни его самого, ни его приближенных. Кроме него были все прочие принцы крови, весь двор, все войско. Было много гостей, со всех концов света. Был хорезмский эмир, были султаны Индии, ханы Моголистана, новый хан Белой орды, который не отставал от своего сюзерена. Были послы от императора Китая, посол от властителя Рума, был франкский дервиш по имени Корпини – посланец верховного шейха всех верующих в Ису-пайханбара5252
  Иса-пайхамбар – Иисус в Коране.


[Закрыть]. Был, безусловно, ширван-шах, который выступал устроителем курултая. Не было только посланцев от османского султана Баязета по прозвищу Молниеносный, и от правителя египетских мамлюков султана Бахрука.

Все гости наперебой восхваляли нашего Повелителя. И восторгались его последней невиданной победой. Они наделили Повелителя новыми именами: «Устроитель Мира», «Покоритель Разумом», «Блюститель Благочестия и Милосердия». Но больше всех старался франк Корпини. Только его красноречие в отличие от краснобайства прочих вдохновляли не вновь раскрытые таланты Сахибкирана, а его прежние, старые достоинства. Он без конца твердил, что нет армии во всем мире, которая могла бы сравниться в непобедимости и мощи с Блистательным Воинством Властителя Счастливых Созвездий. Что воины Сокрушителя Вселенной самые смелые, самые быстрые, самые сильные, и нечета каким-то там мамлюкским хвастунишкам или разбойникам подлого турка Баязета. Что вся Вселенная подобострастно склонила колени под блеском мечей и копий Сотрясателя Мира, и только два глупых султана – хвастливый мамлюк и чванливый турок, пребывая в роковом заблуждении, мнят себя способными противостоять смертоносному натиску копьеносной конницы Великого Эмира Тимура. Не пора ли проучить зарвавшихся глупцов? Не считает ли нужным Сокрушитель Вселенной, Покоритель Мира и Властитель Счастливых Созвездий направить свои непобедимые войска на недоумков? В общем, этот сладкоречивый дервиш говорил то, что всем и без него было известно. Конечно же, следует проучить. А когда, то Повелитель знает лучше других, и без подсказок.

На курултае меня вызвал на беседу гурган Мухаммад-Султан. Он отвел меня в сторонку, когда мой Повелитель был занят очередным сладкоречивым подхалимом. То, что юный гурган не в духе и настроен по отношению ко мне не дружелюбно, я почувствовал сразу.

– Почему ты не сказал мне, кто твоя мать? – спросил он, не тратя слов на приветствие.

Я ответил:

– Вы меня не спрашивали, Ваше Высочество.

– Ты производил впечатление чистосердечного юноши, и я всегда благоволил к тебе.

Я почтительно склонил голову.

– Однако ты утаил от меня, если не все, то часть истины. Я спрашивал: откуда у тебя твое чванливое имя?

– Я виноват перед Вами, мой султан, – выразил я раскаяние. – Я тогда ушел от прямого ответа, а значит, ввел Вас в заблужденье. Но я не смел признаваться в том, что не угодно было признавать нашему Повелителю. Это была не только моя тайна, Вы должны меня понять.

– Будь ты по-прежнему в моей власти, я бы непременно наказал тебя за коварство. Как твой прежний сюзерен я должен был вовремя разобраться в твоей лжи, пока казнить и миловать тебя, было в моей воле. Но я и против утерянного права совершу над тобой правосудию, если увижу, что твое коварство произрастает. Наш Повелитель неожиданным образом избавился от хромоты, чудесным образом его покалеченная нога исцелилась, и ей вернулась утраченная когда-то подвижность членов. Однако поговаривают, что чудеса эти вызваны не промыслом божьим, а ворожбой твоей язычницы-матери. Так вот, знай же, если мать твоя, и ты с ней вместе вынашиваете тайные злобные замыслы, если лелеете надежду извести нашего Повелителя, то это от меня не укроется. Я буду следить за вами днем и ночью и воспротивлюсь вашим скрытым намереньям, как бы вы ни таились. И когда выведу вас на чистую воду, кара моя будет беспощадной. Знай же, это, исчадие ада, – сказав это, принц Мухаммад-Султан повернулся, чтобы уйти, но остановился и добавил напоследок. – Не понимаю, одного: почему ты не сожрал меня в походе, тогда, когда мы бок обок спали на одной подстилке, под одним покровом? Ведь ты же из рода людоедов.

Слова гургана больно ранили мое сердце. Я этого не заслужил. Ни я, ни моя мать. Но гнев юного принца был понятен. Слишком внезапной была перемена, произошедшая в Сахибкиране. И дело даже не в чудесном исцелении ноги. Наш Повелитель неожиданным образом остыл к своему любимцу. Юный гурган по-прежнему оставался его наследником, и Сахибкиран, как прежде уделял ему много внимания, но искренности и теплоты чувств, как не бывало. Всему войску это, конечно, было невдомек, но в ближнем круге равнодушие Сахибкирана почувствовали явно.

Я со своей стороны к этой перемене не прикладывал никаких усилий. Уверен, что и мать моя не радела по этому поводу. Но разве можно было словами доказать это окружающим. Единственное, что могло переубедить гургана, к которому я продолжал относиться с прежней искренностью, это мое отдаление от Повелителя. Так и порешил. Как только закончится курултай, а следом поездка ко двору Миран-шаха, как только я выполню возложенное на меня Сахибкираном дело, я попрошусь назад в войска. В какой угодно тумен, на любое место. Хоть сотником. Хоть десятником. Можно простым бойцом. Лучник из меня никакой – стрельбе из лука надо обучаться с детства – но во всем остальном я не хуже прочих. Хоть копейщиком, хоть ратиборцем, а можно в пехоту алебардщиком. А если назад в разведку, то со счастливым сердцем. Хороший разведчик всегда в цене. Разведчиков всегда не хватает – они погибают быстрее других. В общем, попрошусь куда угодно, только долой из-под опеки Повелителя.

Когда мы прибыли в Тавриз, нас там уже заждались. Официального оповещения о нашем визите сделано не было, но сведения о надвигающейся буре, безусловно, достигли слуха Миран-шаха.

Он успел подготовиться. Двор был очищен от бачи5353
  Бачи (фарси) – отрок, объект гомосексуальных пристрастий.


[Закрыть], которых завели там во множестве. Удалили отпетых мошенников и мздоимцев. Изгнали на время самых гнусных фаворитов и развеселых прихлебателей. И Миран-шах, сотворив скорбный вид, приготовился читать покаянные речи и вопрошать к былым своим заслугам.

Однако Сахибкиран церемониться не стал. Остановил принца, как только тот разинул рот.

– Можете ничего не говорить, – заявил Сахибкиран. – Мне известно все, что вы приготовили сказать в свое оправдание. Поэтому не утруждайтесь и послушайте, что скажу вам я. Слухи о вашем недостойном поведении порочат не только вас, но и самым прискорбным образом грязным пятном ложатся на меня. Я не одобряю ни вашего образа мыслей, ни ваших поступков. Однако, при всем при этом, мешать вашим забавам и корректировать ваши пристрастия не собираюсь. Если вам так нравится отравлять свою жизнь зельем, то ради бога курите дальше, пока не погубите себя окончательно. Если вам не хватает любви женщин, и вы ищете ее у недостойных мужчин, на то тоже ваша воля. Но я не позволю вам растлевать не окрепших духом детей. Предавайтесь своим ненормальным увлечениям с такими же извращенцами, как вы сами, но не смейте вовлекать в порок несовершеннолетних! Вам ясно это?

– Да, мой Повелитель, – пролепетал Миран-шах, которого стремительная атака отца повергла в уныние.

– Прекрасно, тогда остается сообщить вам следующее, – заключил Сахибкиран. – Ввиду обнаруженных фактов хищений и растрат и несоответствия занимаемой должности вы отстраняетесь от управления делами Фарса, Азербайджана и Хорасана. Ваше место займет принц Пир-Мухаммад. В индийскую кампанию и в период управления делами Ферганского вилайата этот достойный юноша доказал свое усердие, чистоплотность, государственный ум и способность решать самые сложные задачи. Вам же вменяется, как можно быстрее покинуть пределы Персии и явится к месту вашего нового назначения – в Ташкент. Там вы сможете применить то, к чему имеете способности. Вам поручается открыть школы, с тем, чтобы обучать в них грамоте детей моих воинов. Кроме того, вам придется заняться строительством. Город после последнего вторжения все еще находится в руинах и нуждается в восстановлении. У вас прекрасные отношения с образованным сословием, так что привлеките их к возложенному делу. И имейте в виду, что новая ваша должность это еще не опала. Не опускайте руки. Проявите радение и докажите тем самым, что допущенные прежде прегрешения, по сути, только недоразумение, так сказать, зигзаг в вашей злополучной жизни. А если вы на новом месте к тому же избавитесь от своих пороков, я верну вам утерянное в полном объеме, и даже в большем. Надеюсь, это не вызывает вопросов?

Принц Миран-шах стоял, разинув рот. Он ждал чего угодно, но только не этой позорной отставки.

– Что же вы молчите? Если что-то упустили, я готов повторить? Спрашивайте.

– Мне все понятно, – выдавил из себя посрамленный Миран-шах.

– Да, вот еще что, – проговорил Сахибкиран, который уже собирался отпустить своего непутевого отпрыска. – От всех прочих дел в ташкентском вилайате, кроме уже перечисленных, вы освобождаетесь. Их примет на себя… – Сахибкиран насупился, стараясь, что-то припомнить и обратился ко мне. – Как зовут того тысячника, которого я допрашивал на Волге… в смысле на Итиле?

– Малик-тархан, – напомнил я.

– Вот именно, Малик-тархан. Этот опытный ветеран и примет управление всеми прочими делами. А теперь вы свободны… Что же вы стоите? Поторапливайтесь, вам пора в дорогу! – прикрикнул Сахибкиран.

Несчастный принц Миран-шах удалился, и Повелитель немедленно забыл о нем. Он потребовал к себе стихоплета Фирузи. И пока слуги выполняли повеление, выискивая схоронившегося гнусного развратника, Сахибкиран спросил у меня:

– Я не ошибся в этом Малик-тархане? Мне не придется за него краснеть?

– Славный Малик-тархан Ваш верный нукер. Он с честью выполнит любую задачу, если она ему по силам.

– И я надеюсь на это. Если его удостоили титулом тархана, то надо думать неспроста. К тому же, почему бы старому служаке не воспользоваться заслуженными привилегиями. Что толку от титула, добытого кровью, если завтра старику прострелят голову, я прав?

– Ваша мудрость не знает границ.

– Бросьте. И, кстати, выражайтесь по-человечески, по крайней мере, когда мы наедине. А сейчас, пока не явился местный мастер изящной словесности, я прочту вам одно стихотворение, вышедшее из-под его пера. Вы же владеете фарси? Прекрасно, – сказал Сахибкиран, когда я подтвердил его догадку. И прочитал на память то, что я сейчас не в силах повторить не только по причине забывчивости – а память моя против памяти Повелителя, что решето в сравнении со смоленой бочкой, и не способна сохранить и капли того, что хранит вместилище разума Сахибкирана – а главным образом, потому что во мне нет той наглости и того бесстыдства, с которыми в этих глупых стихах воспевается красота некой ширазской девицы и утверждается, что только за одну ее родинку, можно отдать все красоты Самарканда. Представьте, все красоты прекраснейшего из городов за родинку!

Прочитав, Повелитель поинтересовался:

– Как вам эти строки? Понравилось?

Я был искренне возмущен.

– Как смеет несчастный прощелыга, бессовестный стихоплет, – воскликнул я, – ставить на одну доску сомнительные достоинства непотребной девки и красоты Самарканда, которые благодаря Вашей воле не знают себе равных в мире!

Сахибкиран почему-то удивился моему гневу и сказал:

– Но ведь это только стихи.

Я возразил:

– Это подлые стихи!

– Вы так считаете?

– Я считаю, что этого писаку, за недопустимые и гнусные сравненья следует четвертовать!

– Вот как, – Сахибкиран посмотрел на меня с интересом. – Я вижу, у вас не самые теплые отношения с поэзией. Но будем надеяться, что с ширазской красавицей они сложатся удачней.

– С какой красавицей? – в свою очередь удивился я.

– С той самой, – ответил Сахибкиран, – родинка, которой желанней всех красот моей столицы.

Я опять не понял моего Повелителя. Я уже начал привыкать, что чуть ли ни через слово Сахибкиран задает загадки, которые я не в силах разгадать. Но стоит ли удивляться – кто такой я, и кто Властитель Вселенной, чей разум, образованность и красноречие давно стали притчей во языцех.

Когда привели гнусного стихоплета, Сахибкиран обрушился на него с тем же возмущением, коим прежде разразился я.

– Знаете ли вы, что вас за все ваши прегрешения следует четвертовать! Я правильно определил меру наказания, мой друг? – обратился он ко мне.

Надо заметить, что этот гнусный Фирузи держался крайне вызывающе. Он, конечно, был напуган – я видел, как у него трясутся ягодицы – но смотрел он на Сахибкирана, не опуская глаз. И глаза у него были с поволокой, сластолюбивые. А рот капризный. И губы его без конца кривились. Он, то жеманился, то чванился. И не трудно было догадаться, что разум его в эту минуту одурманен зельем.

– И это еще не самое жестокая кара, которую можно было бы для вас придумать. Я прав? – Повелитель снова обратился ко мне.

Я ответил:

– Османы и турки кара-куюнлу5454
  Одно из племен турков-сельджуков, покинувших в Х веке Закаспий; кара-куюнлу и ак-куюнлу (черные и белые бараны) расселились на территории Закавказской Албании. Ассимиляция этих племен с местными народностями дала рождение азербайджанского этноса. Племя Османов ушло дальше на запад, в Малую Азию и там оформилось, как турецкий этнос.


[Закрыть] сажают своих мужеложцев на кол. Ваше Величество могло бы опробовать турецкий способ на этом вырожденце.

Повелитель помолчал, прикидывая справедливость столь суровой кары, а потом сказал:

– Что ж, возможно, я воспользуюсь вашим советом. Надо подумать, – он снова обратился к гнусному Фирузи. – Но прежде я хотел бы немного побеседовать с нашим славным поэтом, и главное услышать его мнение о моей столице?

Кривляка Фирузи забыл жеманиться и чваниться. Он заморгал своими затуманенными глазами и, наверняка, представлял себе в эту минуту усаженным непотребным местом на кол.

– Итак, – подбодрил его Сахибкиран, – приходилось ли вам бывать в Самарканде?

Фирузи, отвлекшись от воображаемой им картины казни, тяжело вздохнул.

– Я несчастный, нищий поэт, – пожаловался он, – у которого за душой нет ни одного реала. У меня нет средств, чтобы совершить, вменяемый каждому правоверному хадж в священный город. Так мне ли горемычному пускаться в такое далекое и обременительное путешествие, как паломничество к святыням величия и совершенства?

– Так, значит, вы не были в Самарканде? – уточнил Сахибкиран.

– Я был бы счастлив, узреть твою прекрасную столицу, Повелитель, но я кроме моего родного Шираза и города, в котором пребываю ныне, более ничего не видел.

– В таком случае, – заметил Сахибкиран, – вы позволили себе рассуждать о достоинствах того, с чем совершенно не знакомы. Это недостойно звания образованного человека, к числу которых я причисляю вас.

– Несказанно тронут добрым словом, которого я не заслуживаю, – пропел, опять начавший жеманиться Фирузи.

– Да нет же, никаких добрых слов я не высказывал, – возразил Сахибкиран. – Более того, я вынес вам порицание. В одном из своих творений вы сравнили красоты моей столицы с родинкой своей знакомой и отдали предпочтенье этой самой пресловутой родинке. Возможно, девушка, которой вы так восторгаетесь, достойна похвал, мы ее не видели, но и вы, как только что признались, не видели Самарканда. Так как же вы смеете пускаться в сравнения? На каком основании вы позволяете себе утверждать, что одна родинка вашей красавицы предпочтительней всех красот Самарканда? Это обструкция, мой дорогой. Или, может быть, скажите, что это только литературный прием?

Подлый Фирузи снова вздохнул.

– Нет, мой Справедливый Судья. Не знаю, что такое обструкция, но знаю, что всему виной только моя беспечная глупость и расточительность. По причине этих двух пороков я и нахожусь в столь низменном положение, – он поднял глаза на Сахибкирана, и в них снова блеснули лукавые искры. – А вы в противопоставление мне, по причине вашей несравненной мудрости и рачительности на самой вершине величия. Стоит ли удивляться разнице положений, если она кроется в разнице между достоинством и пороком?

Дерзкие слова ничтожного писаки привели меня в крайнее негодование. Я готов был тут же разрубить его мечом – Повелителю стоило только пальцем шевельнуть. Но Сахибкиран в ответ, что очень странно, рассмеялся. Дерзость писаки непонятным образом привела Повелителя в самое веселое расположение духа.

– Вы поняли? – обратился он ко мне. – Только самый закоренелый неудачник может позволить себе роскошь восторгаться родинкой никому неведомой красотки! Я заинтригован, – сказал он уже писаке и закашлялся, поперхнувшись смехом.

Когда я, постучав владыке по спине, помог ему справиться с кашлем, он, остановив меня, повелел писаке:

– Показывайте свою красавицу, – и спросил еще. – Надеюсь, она не выдуманный персонаж?

Несчастный стихоплет, которого веселье Повелителя самым беспечным образом воодушевило, с хитрой улыбкой качнул головой.

– Нам не терпится увидеть музу, обрекшую вас на расточительство, – заявил Сахибкиран. – Где она? Здесь, во дворце?

Я опять не понял моего Повелителя. Но прощелыга Фирузи, кажется, оказался сообразительней меня. Раскланявшись, он удалился. В короткий срок вернулся и привел с собой девушку, лицо которой подобающим образом было укрыто хиджабом.

– Где же воспетая родинка? – спросил Сахибкиран.

Нечестивец стянул с головы юной девы платок. Бедная дитя смутилась. А Повелитель обомлел. И я вместе с ним.

– Господи, она же совсем еще ребенок, – проговорил Сахибкиран.

Он посмотрел на меня, и взгляд его был полон растерянности и смущения. Потом лицо его исказилось страданием.

– Послушайте, вы, – обратился он к Фирузи. – Вы неизлечимы. Вы безнадежны. Как вы могли? Она же… – он не нашел слов и, безмолвно шевеля губами, уставился на гнусного растлителя, у коего от недавнего воодушевления не осталось и следа, и у кого опять затряслись ягодицы. – Увидите его! – закричал Сахибкиран, не выдержав своих переживаний. – Уведите, чтобы я его не видел! Не могу смотреть на это чудовище!

Я схватил подлеца за шиворот и выволок из покоев и, вытолкав в дверь, передал в руки стражи. Когда вернулся, Сахибкиран, схватившись за виски, сокрушенно бормотал себе под нос:

– Боже, какое чудовище. Кто бы мог подумать? Ведь по виду не скажешь – обычный интеллигент. И ведь стихи его без преувеличения прекрасны. Кто бы мог знать, что он посвящает их еще совсем ребенку. Боже мой!

Сахибкиран воззрился на девочку и спросил у нее:

– Как тебя зовут, дитя?

Она ответила:

– Дильшад.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

– А по виду меньше, – Повелитель удивился. – Ты не обманываешь меня?

– Это оттого, что я сирота, – объяснила девочка. – В детстве мы с братом не знали достатка и голодали.

– Надо ее накормить, – высказал пожелание Сахибкиран. – Точнее, организовать здоровое питание. А того негодяя, который воспользовался твоим беспомощным положением, мы, безусловно… – он обратил свой взор ко мне. – Мой друг, я думаю воспользоваться вашим советом. Порок должен быть наказан. И метод, предложенный Вами, представляется мне наиболее пригодным. Как говорится, пусть умрет, как жил. Верно?

Потом он снова обратился к девочке:

– Но как случилось, что ты попала в руки такого негодяя? У тебя не было выбора? В этом городе есть благотворительные заведения: приюты и все такое? – обратился он с вопросом уже ко мне.

– Есть сиротские приюты в обителях святых шейхов, – ответил я. – А также святые каландары5555
  Каландары – дервишский орден.


[Закрыть] и дервиши других орденов имеют обычай подкармливать в своих караван-сараях бесприютных скитальцев.

Повелитель снова воззрился на дитя:

– Девочка, у тебя был выбор. Отчего же ты не воспользовалась им?

– Я яхуди5656
  Яхуди (араб.) – иудей.


[Закрыть], господин, – ответила несчастная.

– Что это значит? – спросил у меня Сахибкиран.

– Это значит, что она иной с нами веры.

– Она христианка?

– Нет. Она исповедует веру пророка Мусы5757
  Муса – пророк Моисей в Коране.


[Закрыть].

– Еврейка? Боже мой. Все та же история, ничто не меняется. Ясно, – он посмотрел на яхуди с печалью. – Что будем делать с тобой, бедная дитя?

Она попросила:

– Не казните его.

Повелитель перевел взгляд на меня, призывая оценить просьбу безвинной распутницы.

– Жертвенный синдром, – проговорил он. – Все, как всегда. Воистину, мир стоит на месте. Отчего ты просишь за своего растлителя?

Девочка ответила:

– Если бы не домла5858
  Домла – учитель.


[Закрыть] Фирузи, мы с братом померли от голода и болезней. Брат уже помирал, когда домла Фирузи приютил нас. И я сильно болела. Он нас вылечил. Только брат сделался немым, но это лучше, чем погибнуть.

– Вы слышали, она назвала его домлей, – сказал мне Повелитель. – Прекрасный учитель ей достался. Чему же он тебя учил?

– Он научил меня петь и плясать, играть на лютне, таре и бить в бубен. Он выучил меня грамоте и обучил слагать стихи. И еще научил изысканным манерам, тому, как надо одеваться, как правильно ходить и как правильно зреть на мужчин и женщин…

– И еще много, много чему, – завершил за девочку Сахибкиран.

– Верно, господин, – согласилась та.

– Эта дитя безнадежно испорченна пороком, – сообщил мне Повелитель. – Знаете что, отведите-ка ее к своей матери. Она лучше нас сообразит, как ею распорядиться. А мне необходимо отдохнуть. Что-то я устал от сегодняшних переживаний.

Я вывел девочку из покоев Повелителя и препроводил к матери.

С Сахибкираном я встретился только на следующий день.

– Знаете, мой друг, – сказал он сразу, как только я переступил порог его покоев, – я испытываю неловкость и смущение от вчерашнего конфуза. Ведь я хотел познакомить вас с прекрасным, а вышла такая безобразная сцена. Я хотел вас ввести в мир поэзии и выбрал для этого самого кошмарного стихотворца… в том смысле, что кошмарным оказался сам поэт, а стихи у него, впрочем, неплохие. Но бог с ней, с поэзией. В жизни много замечательного помимо нее. Присаживайтесь, – повелел он мне, – что же вы стоите?

Я занял место подле своего повелителя.

– Меня интересует, – продолжил он разговор, – ваше отношение к другой отрасли литературы – к прозе… Так, так, – пробормотал он себе под нос, – что вам может быть известно из уже написанного? Может быть античные авторы? … Вы читали Гомера или, скажем, Овидия?

Я мотнул головой.

– Ясно, древних греков и римлян можем не трогать. Переместимся из глубины веков к тому, что ближе во времени. Что вы скажите о Марко Поло. Им написана книга о пребывании в Китае и посещении двора Хубилая. Это, кстати, один из потомков Чингизхана, которого вы здесь так чтите. Не читали?

Я во второй раз мотнул головой.

– В таком случае перейдем к тому, что нам ближе по духу. Вам знаком такой автор, как ибн Батута? … Нет? … А Клавихо? Он описывал свое путешествие по кипчакским степям… И он вам не знаком? Ну, уж Фирдоуси-то вы должны знать.

– Знаю, – подтвердил я догадку Сахибкирана.

– Что вы у него читали?

– Ничего.

– Печально, – проговорил Сахибкиран. – Фирдоуси величайший поэт. Да, он писал стихами, но, в сущности, писал эпическую драму. Его «Шахнаме» – это хроника царствований персидских царей. Можно сказать, это исторический роман. Вы, вообще, увлекаетесь историей?

– Да, – промолвил я, сгоняя с лица краску стыда.

– Что вас увлекает в истории?

– Из того, что предшествовало нашим дням, – ответил я своему повелителю, – меня более всего увлекает, то, что было содеяно Великим Чингизханом. А из героев древности мне по душе более всего Искандер Зулькарнайн.

– Искандер Зулькарнайн был мужеложец, – сообщил мне Сахибкиран.

Я не поверил и воскликнул:

– Это невозможно!

– Представьте себе, возможно. История соткана из парадоксов.

– В таком случае, – заявил я, – мне по душе Чингизхан и его потомки: хан Чагатай, хан Джучи, сын его Бату-хан, и хан Удегей, и…

– Достаточно, – остановил меня Сахибкиран. – Мне все ясно. Я предвидел, что в вашем образовании имеются пробелы, однако не предполагал, что вы круглый невежда. Необходимо срочно заняться Вами, – он воззрился на меня, наблюдая, как со стыда у меня загораются уши, и как я вот-вот взвою от обиды. Потом сжалился и сказал. – Я повелел отвести для вас комнату по соседству с моими, а в здешней библиотеке отобрал книги, которые, по моему мнению, вы должны прочитать в первую очередь. Так что ступайте к себе и наслаждайтесь чтение. Уверяю вас, это занятие не только полезно, но и увлекательно. Я уверен, что вам понравится.

С этим напутствием я покинул Сахибкирана и проследовал в отведенные мне покои. Там я обнаружил груду книг и заперся на весь срок нашего пребывания в Тавризе. Повелитель занимался делами неотложной государственной важности, а я погрузился в чтение книг.

Это было непривычное для меня занятие и утомительное. Но я решил не сдаваться. К исходу дня у меня заслезились глаза, а я прочитал только несколько страниц. Но я, как привык повелевать своим телом и своей волей, так же повелел глазам не проливать более слез. Однако слезы продолжали сочиться из глаз помимо моей воли. Они затуманивали взор и мешали чтению.

К вечеру в мои покои явилась девица из гарема Повелителя. Я был обрадован предусмотрительностью Сахибкирана. Вкусил прелестей юной девы и погнал прочь – Повелитель прислал мне гору книг, и мне некогда было прохлаждаться.

Но девушка заупрямилась.

– Ты хочешь, чтобы я всыпал тебя горячих?

– Я не могу уйти, прекрасный юноша, – сказала девушка.

Я возвысил голос:

– Это почему же?

– Сахибкиран повелел мне остаться подле вас. Отныне я ваша наложница, господин.

Девушка склонилась. Потом прокружила передо мной, с тем, чтобы я смог разглядеть ее хорошенько.

Показать себя ей следовало сразу, как вошла, но я-то повалил ее на ложе. Так что она выполнила предписанное с запозданием.

Девушка была хороша, как ни посмотри: стройна, миловидна, грациозна. Я мысленно поблагодарил своего благодетеля. И разгадал его замысел. Мой Повелитель счел, что у меня подошли года, и мне пора обзавестись гаремом.

Наш избранный богом Мухаммад-пайхамбар повелел, каждому мужчине, как только подступит срок, обзаводиться женами и плодиться, с тем, чтобы род людской не прерывался. Значит, и мне пришло время позаботиться о том, чтобы продолжить жизнь жизнью своего потомства. А чтение книг мой Повелитель присудил, чтобы я в утомительных упражнениях выпестовал разум до степени достойной зрелого мужа.

– Укажите мне место, где я могу расположиться, господин, – голосом подобным щебетанию райской птицы проговорила девушка. – Скоро принесут мое имущество, и я должна знать, который угол мой.

Я предложил ей самой сделать выбор. И снова погрузился в книгу. Однако в присутствии девушки занятия давались сложнее. Она всячески пыталась отвлечь меня и мешала сосредоточиться. Поначалу она пробовала завладеть моим вниманием с помощью песен, потом с помощью плясок и иных ухищрений, какими не брезгуют женщины. Но после того как я вынес ей порицание, она смирилась и затихла в своем углу.

А вот перед сном я познакомился с ней поближе. Она не была первой женщиной, которую я познал, но с ней я познал все преимущества семейной жизни.

Мое пробуждение после первой ночи она встретила свежей, чистой и лучезарной, как утренняя заря. Ее стараниями покои были прибраны, и горячая вода и все необходимое дожидались меня в углу для омовений. Очистившись, я взялся очищать и душу, и пока творил первую молитву, моя наложница собрала завтрак. Благодаря ее усердию я выиграл кучу времени.

И потом, когда я приступил к занятиям, она сумела оказать мне немало полезных услуг. Только мой разум начинал испытывать усталость от трудов, как она тут же бралась разминать то, где у меня болело: затылок, виски и шею. Боль сразу отпускала, усталости, как ни бывало, и мысли мои мигом приходили в порядок.

И еще она научила меня, как лечить слезоточивость глаз. Ваткой, смоченной в холодном чае она промывала мои зеницы, и взгляд тут же обретал утраченную ясность. И я мог снова со свежими силами погружаться в книгу. Кроме того, она умела заваривать целебный чай и готовить шербет из изысканных фруктов. Она подавала мне напитки сразу, как только видела, что мне необходимо освежиться. Напитки ее также возвращали бодрость.

Однако все перечисленные достоинства перечеркивались одним недостатком – она была слишком, сверх меры привлекательна. Меня тянуло к ней. А сочетать плотские утехи и занятия – это очень сложно. Ласки, которые дарит женщина, расстраивают волю и делают мужчину слабым, а разум, так просто, разжижают. Это известно всем, и гнать бы мне ее от себя подальше. Но я не был уверен, позволительно ли мне пренебрегать вниманием женщины, раз сам Повелитель прислал ее ко мне. Поэтому мне приходилось уделять ей внимание и чередовать утехи с занятиями.

Из-за этого дело с чтением продвигалось туго. К исходу седьмого дня, когда Повелитель призвал меня к себе, я одолел только две книги из десяти. Я испытывал чувство глубокого стыда, представ перед взором Повелителя. Мне было совестно поднять глаза, когда он спросил меня:

– Ну, как?

– Мне нет прощения, – вымолвил я. – Я недостойный нукер!

– Что-нибудь случилось? – насторожился Сахибкиран.

Я выложил, как на духу:

– Ваше задание провалено. Оно оказалось мне не по силам. И я готов понести любое наказание.

– Какое задание?

– Я одолел только две книги из десяти, которые Вы мне прислали для упражнений.

– Упражнений? – удивился Сахибкиран. – О, господи! – взмолился он. – А я-то уж было, подумал… Так, значит, вы восприняли чтение, как упражнение?.. Боже мой, боже мой, какая глупость!

В свое оправдание я смог сказать одно:

– Я бы сумел прочесть и больше. Может, три книги. А может быть, четыре. Но я отвлекался. Я не смог сосредоточиться на поставленной Вами цели.

– Так-так, – протянул Сахибкиран, – значит, вы отвлекались… отвлекались от упражнений. Но вы хоть, что-то запомнили из прочитанного?

Я обратился в немой мольбе к Всевышнему, чтобы память мне не изменила.

– Искандер Зулькарнайн родился за восемь столетий до установления Хиджры, – начал я излагать заученное. – Его отцом был царь Филипп, владыка воинственного племени ромеев. С юных лет Искандера Зулькарнайна отличали ясный ум, смекалка и храбрость…

– Достаточно, – прервал Сахибкиран. – Во всяком случае, у вас неплохая память… А девушка-то как? Она-то вам понравилась?

– Она-то и отвлекала, – признался я.

Мое чистосердечие произвело на Сахибкирана самое удручающее впечатление.

– Тяжелый случай, – промолвил он и воззрился на меня так, словно глядел не в лицо человека, а изучал достоинство невиданной монеты. – Просто уникальный случай. Я в восторге. Значит, вы юноша, с книгами упражнялись, а с девушкой вы, значит, отвлекались? Восхитительный расклад. Неужели все воины такие?

– Нет, – возразил я. – Я самый недостойный из них.

Сахибкиран вдруг сделался суровым.

– Все, хватит! – крикнул он. – Я устал слушать ваши солдафонские глупости. Теперь слушайте, что я скажу. У вас прекрасная память. Вы прочитали две книги, что неплохо. Вы отвлекались на девушку, что просто замечательно – это означает, что вы не безнадежный олух. И вы прекрасный воин, как я подозреваю. Но последнее скорее недостаток, чем достоинство. Потому что, поймите это, мне больше не нужны воины. Мне хотелось бы обнаружить в вас и в ваших сверстниках какие-нибудь иные интересы кроме войны. Есть у вас хоть какие-то интересы?