Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

Он усмехнулся в усы.

– Да, какой я дядя Бибо. Я Игорь. Дядя Игорь, если хочешь.

Вот это да.

– Ты и там все кричала: «Дядя Бибо, дядя Бибо». Теперь из-за тебя меня так дразнят наши. А Бибо помер. Еще в Гори. Помнишь, бэтээр с взрывчаткой подорвался? Так он в той машине был.

– Как жалко.

– Да, нет, не жалко, – говорит дядя Игорь. – Он туберкулезный был – зэк, каторжанин. Не сегодня, так завтра все равно бы сдох… Хотя мужик он был нормальный.

Сказал и так аккуратненько вытянул свою руку из моей. А я только тогда заметила, что все это время сжимала его кисть.

– Ну, ладно, – говорит дядя Игорь, – пойду я. Просто, хотел увидеть, что ты в порядке. Наши сильно переживают. Уважают теперь тебя все наши. Говорят, ты «свой чувак».

Тут Кантемир ворвался – сияющий, довольный – и с лету на дядю Игоря:

– Кто свой чувак? Ты?

Тот только покосился на Кантемира, но ничего не сказал.

– Ну, давай, давай, двигай отсюда, чувак. Больной требуется отдых.

Дядя Игорь улыбнулся мне еще раз и вышел.

– Ну, что тебе сказать, – проговорил Кантемир, когда мы остались одни, и рожу сделал дурашливую, – жить надоело, да?

– Не кривляйся, – прошу его.

А он:

– Нет, я это к тому, что вчера ночью я конкретно решил: Васо на тот свет собралась.

И вдруг перестал дурачиться. Подобрался ко мне, присел на землю у моей постели и говорит так вкрадчиво:

– Васо, сестренка, без балды, вот ты вчера покуражилась, а мне Ефрейтор чуть голову из-за тебя не снес. В другой раз, по-братски прошу, будь аккуратней.

Я поморщилась. Он спросил с сочувствием:

– Что, больно?

Я отмахнулась и сама к нему с вопросом:

– Долго еще продолжалось?

– Вчера? Нет, – говорит. – Осетины, как увидели, что тебя подстрелили, так озверели, что буром поперли. Покосили грузин за пять минут. Так что быстро закончилось.

И погладил меня по голове, как в Двани и сказал еще:

– Ты кадр, Васо, – ласково так. – Я, конечно, знал, что ты чекнутая, но чтобы на столько… – закатил глаза. – Как ты вчера мочила, обалдеть! А материлась как! Лучше бы я этого не слышал, – и опять дурачиться. – Но зато ты теперь герой. В Осетии, верняк, памятник тебе поставят. Как Зое Космодемьянской… или, как ее там?

– Пошел ты.

А он не унимается

– Я серьезно, – и рожу серьезную лепит. – Я договорился. Тут мой старый кент приезжал – Малышев, генерал. Слышала про такого? Я тебе говорил про него… тот афганец… Нет, реально, приезжал, – и еще серьезней хочет показаться, а так как серьезней дальше некуда, он снова щериться. – Без «б», конкретно, теперь не шучу, – а рот до ушей. – Сегодня утром прикатил, с нашей рыжей, с корреспондентшей.

Я подождала, когда он отделается от глупой своей улыбки, и спрашиваю:

– А кореспондентше, что у нас понадобилось?

А Кантемир рукой машет.

– Не важно, что ей понадобилось. Лучше спроси, зачем Малышев приезжал? Кстати, я тебе говорил, где он служит?

– Не помню.

– В аппарате президента, военными делами заведует. Большая шишка. Мой старый кент, сечешь?

– Дальше, – говорю.

– Дальше? А дальше мы обнялись, по-кентовски так. Он мне: «Котя, брат, ты ли это?» А я ему: «Мишаня, братан, а ты как здесь?» Поцеловались, смотрим друг на друга и признать не можем…

– Дальше, Котя.

Тут Кантемир разозлился.

– Да, ты не перебивай, в самом деле! Дальше, дальше, – он насупился, – заладила, блин. Если тебе не интересно знать, что меня с помощником президента связывает, то…

– Ты хотел рассказать, – напоминаю ему, – зачем генерал сюда приехал. Не за тем же, чтобы тебя увидеть.

– Язык у тебя все-таки змеиный. Это в тебе армянская кровь говорит, – сверкнул на меня глазами, потом вздохнул. – Ефрейтора он хотел увидеть. Мы, типа, засветились. Там в Москве не в понятках были, кто такой Барласов, откуда он взялся? Но я все уладил. Теперь для них там все в лучшем виде прояснилось. Меня же там знают, ну в смысле через Мишу, через Малышева. Миша, как меня увидел, так и сказал: «Не-е, теперь я спокоен. Если Кантемир Катоев здесь, значит, все в порядке. Значит, беспокоиться не о чем». Ты мне не дала договорить, а я ведь уже выполнял разные операции, типа, проверенный я кадр. И вот теперь у нас карт-бланш. Миша так и сказал: «Карт-бланш!» Типа, действуйте по своему усмотрению, только грузин побыстрее мочите. Так что мы теперь воюем официально.

– Ну и что?

– Как что? Ты не понимаешь? Не догоняешь, что это нам дает?

– Говори уже.

– Не, Васо, ты не баба, ты хуже любого мужика. Тебе лишь бы помахаться, морду кому-нибудь набить. А надо соображение иметь. В отличие от тебя я ради капусты здесь. Знаешь, сколько мы ее уже срубили?

– Ну, допустим, знаю.

– Ни хрена ты не знаешь. Ты даже представить не можешь. А как мы нарубили? Незаконно. А теперь, когда я с Малышевым это дело уладил, все наоборот – законно. Или полузаконно. Понимаешь, у нас теперь крыша есть!

– Молодец, – хвалю. – Что еще?

Кантемир достал из-за пояса огромный аппарат, похожий на рацию, и показал мне.

– Спутниковый, – хвастается. – Малышев оставил. Для связи. Теперь мы будто бы у Христа за пазухой, – он спрятал аппарат обратно. – А еще Барбаро приезжал. За первых журналистов собираются платить. Барбаро устроил. Он молодец, шустро работает. Деловой мужик – американец, одним словом.

– Ты лучше скажи, рыжая еще здесь?

– Она статью свою привезла, – сообщает старый сводник. – На весь разворот, огромная такая. С фотками. Я неплохо получился. Там и твоя фотка есть.

– Уехала?

– Не, осталась. Дальше про нас писать будет. Шастает сейчас по лагерю, материал, типа, собирает. Тебе вопросы задать хотела. Впустить.

– Нет.

– Очкарито к тебе тоже просится. Он там, на улице доживается.

– А ему, что надо?

– Он, кажется, запал на тебя.

– Да ну?

– Влюбился по уши.

– С чего ты взял?

– Достаточно посмотреть на его очумелую рожу. Ну, как, впустить?

– Ну, впусти.

– Смотри только, не шали, – предупреждает Кантемир и грозит мне пальцем. Поднимается и к выходу. – Не порть мне мальчика, понятно, – и вон из палатки.

Кантемир вышел, а Квинтин вошел. Появился с охапкой васильков и колокольчиков и пучком колосьев. Глянула на него и растерялась, не знала: смеяться мне или плакать. Смешной такой букетик был, не букет, а метелка. Но трогательно было.

– Васико, – проговорил Квинтин, замявшись у входа. Порыскал взглядом, выискивая, куда воткнуть свою метелку. – Я вот тут принес вам кое-что, – принялся теребить несчастные цветы, ведь не было в палатке ни вазы, ни даже банки, – то, что я вчера отснял. Хотите посмотреть?

– Спасибо, Квинтин. Может быть попозже – у меня голова болит. А что это у вас? Цветы?

Квинтин смутился еще больше, промямлил:

– Да вот, нарвал по дороге, – а потом вдруг подскочил ко мне и решительно так всучил свою растерзанную метелку.

– Как мило, – вдохнула полной грудью. – Пахнет замечательно.

А Квинтин давай сопеть, будто решиться на что-то не может. Потом выдавил, наконец, из себя:

– Мне стыдно за свое вчерашнее поведение.

Я положила букет у изголовья, спросила:

– Отчего же? Вам нечего стыдиться.

– Я вел себя не по-мужски, – вынес приговор смешной Квинтин. – На вашем месте следовало быть мне.

– В каком смысле?

– Вы девушка, а я мужчина. А получилось, что я по-женски отсиживался, а вы дрались вместо меня.

Я выразила удивление:

– Разве вы отсиживались? Вы снимали, вы занимались своим делом. Вы же сняли все, что там происходило?

– Да, – подтвердил Квинтин. – И много кадров крупным планом.

– Покажите мне. Я все-таки хочу взглянуть.

Квинтин достал из кофра камеру и включил монитор.

– Вы очень хорошо вышли, – сообщил он, запуская запись. – Я снимал вас больше со спины. Но в некоторых кадрах смог выхватить лицо. Вот.

Я увидела себя на крошечном экране. Из динамиков доносилась трескотня.

– Момент, – Квинтин отключил звук.

– Зачем?

– Там много ругани.

Его щепетильность умилила.

Но и без звука то, что я увидела, было поразительно. Я увидела самую жуткую и безобразную драку. И самым поразительным, самым жутким в ней было то, что я увидела впервые, то, что мне не доводилось видеть ни в одной другой потасовке – мое лицо. Никогда бы не подумала, что оно может быть на столько страшным. Если бы не увидела себя в кадре, не поверила бы в это. Действительно, Квинтин снял меня больше со спины и только несколько раз выхватил лицо, когда я оборачивалась. И было бы лучше, если бы он не выхватывал его – жуткое, страшное, безобразное лицо, будто зверинное. Нет, каюсь, не зверинное. У зверей оно добрее. А то, что я увидела в кадре, была злобная, кровожадная морда.

Я досмотрела до конца, и мне стало плохо.

– Кажется, я устала, – проговорила охрипшим голосом.

– Да-да, – отозвался Квинтин, – я понял, – и поднялся. – Видимо, я зря вам это показал.

– Спасибо, Квинтин. Вы очень внимательны.

И он вышел.

Вот тогда действительно захотелось заплакать. Не заплакать, а завыть. После того, как я увидела, как выглядит восторг, который обуревал мной вчерашней ночью, мне захотелось завыть по-зверинному, по-волчьи.

Я была разочарованна и униженна. Не было никакого особенного счастья, выдуманного мной, ничего подобного. Была болезнь, кошмар, безумие. У счастья другое лицо, не то, которое выхватила камера Квинтина. И никто не выпрыгивал из меня, ничто не воспаряло. Вчера мне это померещилось. Галлюцинация. Была я в кадре с разинутой пастью – оскалившаяся в вопле волчица – и ничего надо мной, ни одного моего маленького кусочка в небе. Я избивала, убивала и искала смерти. И напоролась на пулю. Вот и все. Комплекс самоуничтожения – мания, болезнь. Но никакого счастья.

Я поднялась и пошла. Нога страшно ныла, рвало промежность, но я пошла по лагерю. И нашла дядю Игоря и его товарищей. Они меня встретили прекрасно. Мы здорово напились. Просто, через уши переливало.

В себя пришла в машине. От тряски. Мы куда-то ехали. Опять куда-то ехали. Я лежала на откинутом сидении, и рыжие лохмы журналистки колыхались над моим лицом.

– Наконец-то, – раздался голос рыжей. – Я уже не надеялась, что ваши пьяненькие глазки, когда-нибудь откроются.

– Что ты здесь делаешь?

Журналистка усмехнулась.

– Это ты, что здесь делаешь? Я-то в своей машине, и ты мне уже полчаса перегаром отравляешь воздух. Котя попросил меня присмотреть за тобой.

– Кто?

Рыжая засмеялась.

– «Котя» это уменьшительное от «Кантемир». Не нравится, предложи другой вариант.

– Уменьшительное от «Кантемир» – «Конь». Подходит?

– Ха-ха. Смешно. А теперь давай поговорим серьезно. Ну, как, готова?

– Хочешь написать обо мне?

– Все что я хотела, я уже написала, господи, ты, боже мой, – она скривила рот. – И все что мне надо было узнать о тебе, я узнала у Коня, – она добавила «ха-ха». – Нет, я хочу поговорить о другом. О вашем Ефрейторе.

– А что ты у своего «коня» не спросишь? – съязвила я. – Или у Ефрейтора? Он бы тебе сам все и рассказал. У вас же доверительные отношения.

– Да, нет у меня с ним никаких отношений, – рыжая нетерпеливо отмахнулась. – Он не в моем вкусе, так что давай без ревности. Ваш Ефрейтор скрытный тип и, вообще, странный. У него ничего не выпытаешь. А ты, как мне стало известно, его любовница.

– Уже нет.

– Не важно.

«Гад Кантемир, – подумала я, – проболтался».

– Главное, что ты его знаешь дольше, чем другие. Так вот, скажи мне, откуда он взялся ваш Ефрейтор и, вообще, что это за фрукт?

– Зачем тебе?

Рыжая усмехнулась.

– Видишь ли, у меня всюду связи. В самых серьезных учреждениях я имею своих информаторов. Но никто из них ничего не знает о Тимуре Барласове. Такого нет в России. Ни в одном ЗАГСе не отмечен факт его рождения, ни в одной школе нет его табелей успеваемости, он не служил в армии, не учился в ВУЗе, не женился, не разводился, его не задерживала милиция. Его жизнь не прослеживается документально. И что особенно примечательно, ни на одном пограничном пункте нет отметки о его въезде. Он словно с неба свалился. Так вот, с какого неба он упал? И почему ты его называешь Моней? И как его на самом деле зовут? Кто он?

– Пошла ты в задницу.

– Алкоголичка.

Она отвернулась и заговорила сама с собой.

– Ладно, выясню, как-нибудь без посторонней помощи, – она закурила. – Странный, очень странный тип. Необычайный. И замашки у него необычные. И словечки какие-то идиотские. Действительно, словно с луны свалился. Какой-то средневековый тип. Типус, можно сказать. Слушай, а может, он сумасшедший? Нет, правда, может, он всерьез под Тамерлана косит, под того, под исторического? Я тут покопалась в Интернете и, знаешь, что узнала? Три кольца на флаге Ефрейтора это герб Тимура, средневекового. Так, может быть, твой Моня-Тамерлан попросту сбежал из психушки? Он же раньше не хромал, твой Моня?.. Молчишь? Ну, черт с тобой, сама все выясню. Надо будет его ногу проверить. Рентгеном просветить бы хорошо, – она выбросила окурок в окно, и ей на колени задуло пепел. – Ах, Моня, Моня, – проговорила она, стряхивая пепел, – Тамерлан Барласов. Кто же ты такой на самом деле? Гений или псих? Говорят, что гений часто соседствует с безумством. В его случае это очень похоже на правду. И надо же так точно вжиться в образ. Просто стопроцентное попадание, стопроцентное раздвоение личности, чистая шизофрения. Представляешь, – сказала она, глянув в мою сторону, – он как-то набросился на меня. Видела бы ты его глаза. Мне уж точно такие сумасшедшие глаз никогда не попадались. Я тогда не на шутку испугалась. И знаешь, из-за чего он взбеленился? Из-за минета. Ты же понимаешь, что когда у мужчины не получается, ему необходимо помочь. Я и подумала, мужчина устал, у него упадок сил, ничего страшного, сейчас поднимем. А он, как набросится и давай орать: язычница! гореть мне в аду! Я тогда еще подумала, а при чем здесь язычница? Какая связь между отрицанием единобожия и элементарным минетом? Оказалась самая прямая. По крайней мере, для таких типусов, как Ефрейтор. Я покопалась в Интернете и нарыла. «Язычник» от слова «язык». По латыни «лингус». Улавливаешь? Кунилингус. Климов утверждает, что в старину язычниками называли в первую очередь приверженцев орального секса. А так как церковь не приветствовала этот метод, то много женщин и мужчин, использующих его, сожгли на кострах инквизиции. Так что пресловутые ведьмы и ведьмаки это по большей части приверженцы орального секса. Так утверждает Климов. Впоследствии язычниками стали называть в целом всех религиозных отщепенцев. А теперь попробуй ответить на вопрос, почему Ефрейтор обозвал меня язычницей? Да, потому что именно так должен был отреагировать на запрещенный церковью метод настоящий Тимур – религиозный фанатик… Нет, стопроцентное раздвоение личности. Безоговорочная шизофрения, просто клинический случай. Железобетонно!

Рыжая достала диктофон и принялась повторять в него то, что уже наговорила. И под ее нудное бормотание я очень скоро заснула. И бить мне ее почему-то не хотелось. И вообще всякая злоба к ней пропала.

Проснулась в лагере, который на новом месте разбил Валера. Где-то вдали шла перестрелка. У нашего бойца в карауле спросила:

– Опять кого-то мочим?

– Так, – отмахнулся он. – Городишко попался. Мелочь.

Валера принес мне вина – подлечиться. Я отказалась.

– Ефрейтор сказал, что здесь закончат быстро, – сообщил он. – Сказал, что здесь ночевать останемся. Впереди Тбилиси, надо отдохнуть.

Закончили, действительно, быстро. Едва успела помыться в душе, а наши вернулись в лагерь.

Кантемир попробовал было пристать с дурацкими шутками, но я от него быстро отделалась. Сказала только «Котя», и он заглох, пробормотав только прежде в оправдание: «Дарья Ладынина – звезда. Ее вся Россия знает. Подумаешь, сболтнул немного».

Потом заявился Квинтин. Спасибо, без метелки. И с ним батоно майор.

– Что, отснял? – спросила я.

– Да, – ответил Квинтин. – Но ничего интересного. Все слишком быстро закончилось.

– Быстро замочили?

Квинтин не понял. Я обратилась к майору:

– Всех положили?

– Как обычно, – ответил он. – Ефрейтор не любит возиться с пленными.

Потом сам задал вопрос:

– Вы, кажется, из Тбилиси?

– Да. С Нахалки.

– Знаю. Криминальный район, – он глянул на меня с какой-то неприятной ухмылкой. – Значит, к дому приближаетесь? К семье, к родным?

Вопрос прозвучал с едва скрываемым сарказмом.

– Да, хочу брата навестить, – подтвердила я.

– Прекрасный способ.

Квинтину не понравился его тон.

– Прекратите, господин майор, – потребовал он у батоно Давида. – Васико сейчас не до ваших замечаний. Она ранена, не забывайте об этом, – он поднялся. – Васико, мы пойдем.

– Нет, я не гоню. Оставайтесь, – и обратилась к майору. – А вам есть, куда уехать? Когда все закончится.

Майор пожал плечами.

– Не знаю. Может быть, Ефрейтор меня куда-нибудь пристроит. На него одна надежда.

– А если нет?

– Тогда мне крышка, – признался майор. – Заработал, – улыбнулся кисло. – Но мне, честно говоря, уже не страшно. Если меня вдруг накроет медным тазом, орать не буду. И жалеть себя не стану. О чем жалеть? Жизнь-то моя ничего не стоит.

– А Тамара? – напомнила я. – Вы же любите ее.

Майор развел руками.

– И она вас любит.

Батоно Давид поднялся и ушел, не попрощавшись. Квинтин помялся немного по своему обыкновению и помчался догонять несчастного майора.

А вечером меня призвал к себе Моня.

– Ты уже здорова. Это хорошо, – сказал он вместо приветствия. – Впереди Тбилиси. Это огромный город, самый большой в этой стране. И он сильно укреплен – я говорил об этом с Барбаро. Этот город нечета тем, что мы брали прежде, и с наскока его не взять. Он столь непреступен, что Барбаро считает: он нам не по зубам. Он говорит мне: зря только силы растратишь. Но я брал этот город не раз, и думаю, что и теперь судьба будет ко мне благосклонна.

– Зачем он тебе? – спросила я Моню.

Он удивился.

– Это столица государства. В ней сидит ее правитель. Пленив его, я подрублю корень сопротивления, и тогда вся страна отдастся мне в руки. Кроме того, в столице, как это заведено, собраны все богатства края. Нам достанется богатая добыча. Это должно быть понятно без слов.

– Тебе мало прежней добычи? Или мало крови?

– В этот раз будет, поистине, мало крови. На этот счет у меня есть одна задумка. Все просто. Ты должна будешь проникнуть в город. Каким образом, я объясню позже. Там ты повидаешься со своим братом. Людоед сказал, что он влиятельный человек и обладает не малой силой. Так вот, ты должна будешь склонить его на нашу сторону. И через тебя я передам для него поручения. Его содействие нам крайне необходимо.

Я оборвала поток его излияний.

– Моня, ты меня любишь еще?

Он посмотрел на меня, как на муху, жужжащую в окне.

– Мы с тобой обсуждали это, – напомнил он. – У тебя есть выбор.

– Я сделала выбор. Я готова выйти из войска.

– Ты отказываешься мне помочь? – Моня посмотрел на меня с укором. – Мне на тебя не рассчитывать?

– Нет, Моня, – подтвердила я, – не рассчитывай. В этом деле я не помощница.

Моня помолчал.

– Ну, что ж. Мне понятна причина твоего отказа, – он отошел от меня и опустился по-азиатски на корточки. Налил себе чая – зеленого, как он любит. – Это твой родной город. Людоед меня предупреждал, что в этой связи могут быть осложнения, – помолчал еще, отпивая чай из кружки, потом спросил. – Твой брат хорошо помнит твой голос? Он узнает его в телефоне?

Я убила последнюю его надежду.

– Я не буду звонить брату. Тимур, Ефрейтор, как тебя там? Скажи, неужели ты не сможешь прожить без Тбилиси?

– Видно, ты надорвалась, – сделал вывод Моня. – Ладно, забудем об этом. Иди, ты свободна.

Я не ушла, спросила:

– Моня, что с тобой происходит? Ведь ты не был таким. Или ты и вправду не Моня? Моня не смог бы убивать людей изо дня в день, ты же купаешься в крови!

Моня… или Тимур… или Ефрейтор ответил с невозмутимостью:

– Чтобы иметь силу покуситься на чужую жизнь, надо обладать пренебрежение к собственной. Выходит, что твой Моня тряпка… или невежда, тот, кому неведомы истины ниспосланные Аллахом. Всевышний в священном Коране сказал своему пророку: «Побуждай верующих к сражениям. А то ослабеет дух мой пребывающий в вас, и угаснет ваша мощь». Я всегда готов к сражению, я не боюсь смерти. Я всегда готов пролить собственную кровь, и рука моя не устанет выпускать чужую.

– О чем ты говоришь? – возмутилась я. – И чем ты кичишься? Ладно бы, если ты убивал только в бою. Но ты же убиваешь пленных! Зачем?

– На этот вопрос не сложно ответить. Потому что таковы условия. Я не имею возможность обременять себя обозом пленных.

– Я и вправду надорвалась, – призналась я. – После последней бойни у меня не осталось сил. Я больше не могу видеть крови. И не хочу больше слышать обо всем, об этом. Я устала. А вот, когда же ты устанешь, Моня?

– Всевышний наделил меня достаточной силой. Я устану последним, когда не с кем будет воевать. Или когда Всевышний призовет меня к себе.

– Чем ты гордишься?

– Боюсь, ты меня не поймешь.

– Чем?

– Вот, что я тебе скажу, – он отставил кружку и посмотрел на меня долгим взглядом. – Я не долго прожил среди вас, но понял, что мир ваш болен. И знаешь в чем главная беда? Мир ваш неизлечимо болен.

– О чем ты?

– Дай мне досказать, – потребовал Моня. Он отвел от меня глаза и уставился на свои задранные колени. – Зараза поселилась в вас, – сказал он, – и стала есть вашу плоть понемножку. Вам следовало бы отсечь больную плоть, но вы пожалели себя. Вы испугались боли. Сначала загноился только палец один, и вам было жалко его. Потом загноилась кисть, и кисти вам было жалко. У вас покрылась гноем целиком рука, но вы все жалели свои гниющие члены. И теперь все ваше тело поедает зараза, все ваши внутренности гниют, вы разлагаетесь целиком от макушки до пят, и все испытываете жалость. Да только не следует бояться меча, отсекающего гниющую плоть, потому как это врачевание, и оно от Господа. Чтобы отсекать больные члены человечества, Всевышним выдумана война. Война в его руках, точно нож в руках лекаря. А воинство – клинок того ножа. Пророк Мухаммед сказал миротворцам, тем, кто противился идти на войну: «Вам неведома мудрость Аллаха, предписывающего войны. Мир вам кажется лучше войны. А чтобы дал вам мир? Междоусобицы, убийства детей в утробе, чтобы не дать разрастаться сверх меры племени людей, помрачение разума и гибель духа. Вот, чтобы дал мир. Тесно станет на земле, и червь самоуничтожения проникнет в мысли. Отречение от войны не дает вожделенного мира, знайте это». А мнимый пророк Мусейлима, ратующий за мир, и тот сказал: «Если мир вокруг вас, то не прикасайтесь к вашим женам, если у вас уже есть одно дитя». Война есть основа всемирного порядка. И она же есть состязание воинов в силе духа. Сильные побеждают слабых. И в огне войны сгорает все тлетворное и болезненное. Род человеческий теряет палец, а то и руку, или остается без ноги. Но раны заживают, и человечество живет себе дальше. Воинство клинок Аллаха. Воины выполняют его трудную работу. Не каждому она по плечу. Но в каждом поколении рождались воины. И Всевышний наделял их необходимой силой, чтобы они могли вынести бремя усилий. И говорил им Всевышний: «Терпите. Ведь Аллах с терпеливыми». Но вы это не понимаете, потому что нет в вас силы. И ты это не поймешь. Потому что Всевышний оставил вас. Вы брошенный народ. Вы больное племя. Жалостливое.

После этих слов Моня утер лицо пригоршнями ладоней и отпустил меня.

– Ты можешь идти. Я высказал то, что давно вертелось на языке, и мне стало легче. Иди, я отпускаю тебя.

– Совсем? – спросила я.

– Да. Ты свободна. Только скажи прежде, куда ты направишься?

Куда мне было идти? Я сказала, что поеду к брату. Моня достал из кассы деньги и отдал мне половину того, что имелось.

– У нас есть телефон, чтобы с тобой связаться. Ты получишь всю свою долю, когда мы получим выкуп.

Мне сделалось больно, обида сдавила грудь.

– Если хочешь, я останусь, – предложила я. – Если хочешь, свяжу тебя с братом.

– Не делай того, что претит тебе. Иди, – и благословил. – Да, осенит тебя милость Господня.

И все. Более ничего. Ни прощальных слез, ни поцелуев. Так странно и нелепо мы расстались. Так закончился мой недолгий роман с Моней-Тимуром.

Теперь сижу одна, в Тбилиси. И тихо, тихо схожу с ума.

Пью, гуляю, и больше ничего. Пробовала еще колоться. Не понравилось. Но может быть, понравится со второго раза. Похоже, что пресловутый червь самоуничтожения пробрался в мою кровь. Брат Вахтанг, как может, старается помочь, хлопочет. Только все напрасно.

А Тбилиси, кстати, так и не достался Моне. Прав оказался Барбаро. Из Москвы пришел приказ, и все кто стоял под городом, снялись и потопали назад: и Моня, и чеченцы, и россияне. Вот Моня, наверно, матерился.