Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

Сигизмунд, который продвигался позади рыцарей, увидел лошадей без всадников, спускающихся с горы, и с ужасом осознал: правосудие Всевышнего свершилось! Его карающий меч обрушился на несчастные головы союзников венгерского короля.

Сигизмунд поспешил на помощь союзникам, но было поздно. Турки изрубили рыцарей. И теперь их кавалерия неслась прямо на короля Сигизмунда.

Венгры бились самоотверженно, но не выдержали порывистого натиска турок. Королевское войско пало, а он сам бежал.

После победы Баязет осмотрел поле сражения. Франки, надо признать, бились с истинной отвагой и проявили необычайную силу. Все поле было завалено телами павших турок. Ужаснувшись значительностью своих потерь, султан Баязет пришел в ярость и приказал перебить всех пленных кроме тех, за кого можно было взять выкуп. Ибн Халдун писал: «Многих блестящих франкских рыцарей и воинов иных наций проводили в одних рубашках одного за другим перед Баязетом, который еле смотрел на них, и когда он давал сигнал, их немедленно рубили на куски люди, с обнаженными мечами ожидающие команды».

Это кровавое поражение возымело печальные последствия для франкских стран. Утратив щит из ста тысяч своих лучших воинов, франки обнажились перед нашествием турок. Участь неверных была предрешена. Баязет угрожал: «Я возьму в осаду Буду, как осадил уже Константинополь. Я двину свои непобедимые войска на север и на заход солнца. Вскоре все прилегающие земли франков будут в моих руках, а имам неверных накормит овсом с алтаря их главнейшего храма в священном Руме6363
  Рум – Рим.


[Закрыть] моего любимого коня».

Удастся ли осуществить хвастливому Баязету свои угрозы, зависело теперь только от воли Сокрушителя Вселенной. Наш Повелитель оставался последней надеждой для несчастных франков. Поэтому-то послы их королей и шейхов потянулись к шатру Сахибкиран. Лестью и подхалимством они старались повернуть мечи и копья Блистательного Воинства против победоносных турок. Подстрекательством и науськиваниями распалить гнев Сокрушителя Вселенной против зарвавшегося «безголового» султана. Конечно, заманчиво было проучить этих бестолочей османов, указать этим невежам подобающее им место – в кошарах с их баранами. Им ли именовать себя «воинами ислама», им ли свои смешные ятаганы выдавать за карающий меч пророка, когда Сокрушитель Вселенной есть тень Аллаха на земле, и дело священной войны Всевышним поручено его Блистательному Воинству? Честь и право карать неверных и нести пребывающим в невежестве свет истинной веры, принадлежали одному только нашему Повелителю!

Правда, в его воле было уступить это право другим. И как ни обидно, как ни горько, Сахибкиран вознамерился вложить священный меч джихада в руки зазнайки Баязета. Что уж притворяться – обидно до слез. И в этом все отличие нас, тех, кто пребывает у ног Сахибкирана, от своего повелителя. Наши чувства есть раскрытие наших низменных пристрастий. А великодушная уступка Сахибкирана – проявление его истинного величия и наивысшего благочестия. Отвергнув суетную гордыню, отказав себе в новой славе, он дал возможность и ничтожным туркам, тем кто, как известно, извечно прозябает в низменном состоянии, возвысится духом и делом джихада напоить свой мрачный разум из источника священных истин. Сахибкиран дал пример истинного достоинства, с которым каждый правоверный мусульманин должен проявлять свою приверженность заветам пророка Мухаммада.

Однако не все в войске рассудили так же, не всем оказалось под силу освободить свои сердца от гордыни, а разум от завистливых мыслей. От лица всех инакомыслящих вновь выступил шейх Барака.

– Твое Блистательное Воинство рвется в бой, Великий Султан! – сказал он воодушевленно. – Не сдерживай его благочестивые порывы. Твои воины жаждут славы и крови своих врагов. Им нужны головы безумных турок, чтобы собрать из них на поле битвы новый курган победы. Им нужны сокровища Баязета, чтобы разделить их с тобой и со своими командирами. Им нужно покарать неверных, упорствующих в своем невежестве. Не лишай их этой славы. Обрушь благородный порыв своей армии на головы своих злокозненных врагов! Дай своим войскам возможность проявить удаль и отвагу!

– Совершенно безрассудная прихоть, – возразил Сахибкиран. – Отвага моих воинов известна и не требует доказательств. А османская армия в настоящее момент представляет серьезную силу. Она воодушевлена последней победой, и одолеть ее будет не просто. Прольется много крови.

– Ты одолевал и не таких врагов, – напомнил шейх Барака. – А в твоем войске достаточно храбрецов, чтобы не считаться с жизнью каждого.

– Не спорю. Но зачем же идти на напрасные жертвы, если победу можно добыть совсем без потерь?

– Каким же образом?

– Время наш главный союзник! Терпение – вот чем нам следует вооружиться. Дадим возможность турку вершить правосудие Аллаха в Европе. Мы будем терпеливо ждать до тех пор, пока он не растратит все силы в войне с неверными. Вот тогда мы и возьмем его голыми руками: остатки его армии и полный объем добычи. Кроме того, имеется еще один повод проявить выдержку и осмотрительность: у нас в наличие еще один противник – союзный Баязету султан Фарадж. Не забывайте об этом. Как только мы повернемся лицом к турку, мамлюк ударит нам в спину. Да, вы и сами об этом знаете.

Шейх Нуриддин, чьи воинственные порывы, как ни прискорбно признавать, тоже затуманили его доселе непогрешимый разум, воскликнул:

– Ваши войска не в пример вражеским многочисленны и превосходят союзников в выучке и в вооружении. Великий султан имеет полную возможность без ущерба поделить армию надвое и ударить одновременно в двух направлениях.

– Ни в коем случае! – Сахибкиран возмутился. – Я не позволю дробить войска. Как вам такое могло прийти в голову? Последовать вашему совету, значит обречь армию на небывалые жертвы! Перво-наперво мы покончим с Египтом. Принц Мухаммад-Султан уже приложил к этому максимум усилий. Очень скоро султан Фарадж, в столице которого стараниями моего внука вспыхнуло восстание, без боя передаст нам в руки все свои территории на континенте. А мы в ответ на его уступку дадим ему возможность погрязнуть в разбирательствах со своими мятежными кипчаками в Африке. У султана Баязета, когда он останется без союзника, один на один с нашей армией, сразу поубавится задора. Он последует примеру своего мамлюкского коллеги и, как ему ни будет жалко, откажется от своих владений в Азии, которые, кстати, по существу ему уже и не принадлежат. Он станет рад уже тому, что мы перестанет дышать в его спину. В ответ на щедрость турка мы предоставим ему право добыть себе территории и новых подданных в Европе. В конце концов, мы дадим ему возможность заняться богоугодным делом. Так что флаг турку в руки!

– Иными словами, – изумился шейх Нуриддин, – если мне не изменил слух и не изменяет разум, мы опять не сразимся ни с одним врагом? За всю кампанию ни единой битвы?

– Да, благородный шейх, – согласился Сахибкиран. – Мы приобщим к своим владениям весь запад континента, не пролив ни капли крови. Почему это вас так огорчает? Вы против новых приобретений?

– Великий Султан, – шейх Нуриддин уронил голову и сказал удрученным голосом, – такая победа горче любого пораженья. Сокол-балабан должен взлетать из-под колпачка. Забывая вкус крови, он теряет вкус к охоте. Снежного барса должно спускать с цепи, чтобы тот не утратил навык броска и исправно приносил добычу. А степной волк никогда не станет сторожевой собакой. Сущность волков не охранять стадо, а терзать его.

– Какая нелепая аллегория, – Сахибкиран досадливо поморщился. – При чем здесь волки? Какие бараны? Я говорю о людях. О тех, кого я призвал под свои знамена. О тех, кто доверился моему разуму! Их усилиями моя империя наполнилась новыми землями до предела, вот-вот лопнет. И казна обогатилась настолько, что ее сокровищ хватит на многие годы вперед. Мои соратники сполна выполнили свой долг. А мой долг сполна вознаградить их за долгие усилия. Я намерен дать им за верную службу и за все принесенные жертвы спокойную жизнь, свободную от войн и потрясений. Мои воины навоевались, достаточно, пора им узнать, что такое покой!

Слова Сахибкирана озадачили его советников и полководцев. Они переглядывались друг с другом и не знали, что сказать. Наконец вперед выступил шейх Барака. Он молитвенно сложил руки и сказал голосом полным тревоги:

– О, Великий Султан! Твоя щедрость не знает границ. Чаяние твои о слугах должны служить примером для прочих государей. Мы твои вассалы пребываем в вечном восхищении от лучезарного света твоих благородных устремлений. И испытываем безмерную благодарность за твои заботы. Только не делай этого! Твоим воинам не нужен покой. Жизнь без превратностей и потрясений войн все равно, что прозябание!

– Почему вы говорите за всех? – возмутился Сахибкиран.

– Я говорю только за себя, – клятвенно заверил шейх Барака. – Но мои слова на устах каждого джигита в твоем войске. Мой Повелитель, не делай этого! Твой разум подвергся проискам искушений иблиса. Он вселил в твою голову сомнения в незыблемости установленных правил. Освободись от наваждения. Оставь все, как есть. И дай нам битву! Дай нам кровью добыть тебе победу! Наше единственное желание сразить врага! Пусть наградой нам будут вопли турок о пощаде! И еще, мы хотим окунуть неверных лицом в испражнения их зловредных заблуждений! Будь благоразумен, как прежде. Не пренебрегай нашими устремлениями!

– Все! Достаточно! – Сахибкиран вскочил и возвысил голос. – Достаточно я слушал ваш безрассудный лепет! Вы разочаровываете меня!

Шейх Барака рухнул на колени. Сахибкиран удивленно уставился на него. За шейхом Барака последовал шейх Нуриддин. И все советники высочайшего дивана, и темники туменов упали на колени.

– Да, что же это? – Сахибкиран растеряно вращал глазами. – Поднимайтесь немедленно. Стыдно. Вы же воины. Вам ли по-бабьи реветь белугами?

– Твоею волей мы превращаемся в то, что хуже бабы, – промолвил шейх Нуриддин.

Сахибкиран вдруг окаменел. Взгляд его остановился на шейхе Нуриддине. Широко распахнувшиеся глаза вспыхнули гневом, и он обратился к военному советнику с вопросом:

– Кто повелевает в этом войске? – сказал, будто кобра прошипела. – Я или мои нукеры?

И вдруг ударил ногой об землю и воскликнул голосом, обретшим неожиданную твердость, и звонким, как сталь:

– Вы должны помогать мне советами, а не указывать, что делать! Ваш долг беспрекословно повиноваться моей воле! Вы призваны не для того, чтобы пререкаться со своим повелителем, когда решение принято, а изыскивать пути воплощения намеченного дела! И если вам нечего сказать, кроме блеянья, которое я слышу, вам остается повиноваться молча. Я объявляю прения оконченными. Все! Всем стать!

Перемена, произошедшая в Сахибкиране, возымела действие. Все немедленно подчинились. Поднялись с колен и прекратили реветь, очарованные непреклонной волей во взоре и голосе Сахибкирана.

– Возвращайтесь к своим обязанностям, – приказал Повелитель. – Я призову вас, когда потребуются ваши услуги. А сейчас я желаю остаться один. Все свободны!

Советники и темники пятясь, со склоненными головами покинули шатер. Казалось бы, порядок был восстановлен, воля Повелителя осталась непреклонной. Но произошло то, что несколько нарушило намерения Сахибкирана.

Армия к тому времени уже прошла Малатийю и стояла в Сирии рядом с Алеппо. Ранее она с марша взяла аванпост Бахасна и, выйдя из теснины гор на простор, растеклась по всей равнине. Следуя повелению Сахибкирана, она избегала даже самых безобидных стычек с сирийцами, чье войско, усиленное отрядами подоспевших на помощь мамлюков, встало поодаль, перекрывая дорогу в Алеппо. Армия Сахибкирана была занята только тем, что добывала пищу воинам и корм животным.

При этом грабить никого не приходилось: все селения в округе были брошены населением. Оно без оглядки бежало от победного нашествия Блистательного Воинства. Бежало и вопило: «Скрывайтесь от того демона, которого нельзя остановить! Он ниспослан на землю Аллахом, он пришел покарать правоверных за их малое радение. Наступил последний день, скоро грянет Страшный Суд». Другие говорили: «Правители Сирии и Египта слабы, и им не хватает мудрости против мудрости Тимура». И тоже бежали, побросав свое имущество и улаживая свои дела. Одни подались в Святую Землю, другие в Египет. Третьи цеплялись за вершины недоступных утесов. Некоторые окапывались в скрытых и удаленных местах. А были такие, что лелеяли мысль о предательстве, и все теряли головы.

Войско сирийцев расхрабрилось, наблюдая безответность наших воинов на их подстрекательства. Они стали позволять себе выходки и высказывания крайней непристойности, настолько гнусные, что не позволительно таковым слетать с уст благочестивого мусульманского воина, и настолько оскорбительные для слуха джигитов Сахибкирана, что казалось терпению их вот-вот придет конец. Но воины неукоснительно следовали повелению своего государя, никто в Блистательном Воинстве не поддавался на подстрекательства сирийцев. Войско продолжало денно и нощно добывать себе пропитание.

Но однажды суждено было принцу Халил-Султану, который с сотней своих нукеров вел охоту на газелей, нарваться на засаду. Он едва вырвался из кольца неприятеля и, теряя джигитов, помчался от погони к своим войскам. Достигнув ставки, по тревоге поднял вверенный ему тумен и бросился на своих недавних преследователей. Сирийцы мигом отступили, и погоня повернула вспять.

Конница Халил-Султана на полном скаку ворвалась в лагерь неприятеля, круша все на своем пути. Пока его коники рубились на мечах и забрасывали сирийцев стрелами, Халил-Султан вывел на поле боевых слонов – подарок его славного деда. К их бивням были прикреплены огромные сабли, а на спинах установлены кибитки, а в них – лучники и метатели дротиков. Слоны прошлись над рядами неприятеля, словно бритва по волосам, и не нашлось среди сирийцев лихих удальцов подобных Халил-Султану, чтобы противопоставить несокрушимую отвагу сокрушающей мощи слонов.

Сирийцы были наголову разбиты и бежали, кто в Алеппо, кто в Дамаск. За теми, кто вознамерился найти спасение за стенами сирийской столицы, Халил-Султан пустил погоню и порубил бегущего врага во множестве. Те, кто попытался вернуться в Алеппо, устроили давку в воротах города. Халил-Султан рубил их мечами и расстреливал из луков, и никто не мог пробиться в город, так как створ ворот завалило трупами. Эмиры города капитулировали в надежде спасти свои жизни.

Халил-Султан победителем вернулся в лагерь. Он подвел к шатру Повелителя повязанных эмиров Алеппо и караван с несметной добычей. Войско встречало юного принца неистовым восторгом. Халил-Султан потерял половину своего тумена, почти пять тысяч всадников, но лихим наскоком он опрокинул и обратил в бегство стопятидесятитысячное войско врага, большую часть которого он порубил или пленил. Он штурмом в одночасье взял неприступную крепость и захватил сокровища всей северной части Сирии.

Однако, подвиг удалого принца достойный всяческих похвал, против ожиданий не вызвал восторгов у Сахибкирана. Мрачный вид Повелителя остудил радость его армии, и чествование героя, не успев толком начаться, оборвалось.

Сахибкиран объявил сбор и приказал войскам выступить на юг, на Дамаск.

– Дед, я не понимаю тебя! – воскликнул недоумевающий Халил-Султан, когда предводители разбрелись по своим туменам. – Что я сделал не так, чтобы заслужить твое недовольство?

– Вы, принц, позволили себе вольность вмешаться в мои планы, – сказал Сахибкиран. – Я, кажется, не давал сигнала к атаке.

– Эти подлые сирийцы устроили мне засаду, дед! – взмолился юный принц. – Я вынужден был защищаться! Или мне следовало предаться врагу?

– Не кричите, я прекрасно слышу, – одернул внука Сахибкиран. – А главное вам не следовало подставляться.

– Я погнался за газелью! Я увлекся! Я мчался туда, куда меня манила добыча! – сказал в свое оправдание Халил-Султан, и голос его зазвенел громче, чем прежде. – И я воин, в конце концов, а не овца в твоем стаде!

– Вы, прежде всего, мой нукер, и ваш святой долг беспрекословно подчиняться своему господину. Ваше удаль и беспримерная отвага, которыми вы так щедро наделены, могли бы стяжать вам славу и почести, если бы не ваше разгильдяйство. Вот именно, вы разгильдяй, не ведающий, что такое дисциплина и субординация!

Халил-Султан раздраженно загримасничал и засверлил глазами.

– Не стоит так свирепо смотреть на меня, – сказал Сахибкиран. – Я не собираюсь долго терзать ваше себялюбие. Тем более что прекрасно понимаю: вас не исправить. Я предоставлю вам место и время замечательным образом обратить свои пороки в достоинства. Вы направляетесь в Кафиристан6464
  Кафиристан – территория на высокогорьях Памира; во времена Тимура была заселена племенами язычников и огнепоклонников; кафир – язычник.


[Закрыть] командовать гарнизоном. Купцы, переправляющие караваны через Гиндукуш жалуются на засилье обнаглевших горских разбойников. Против разбойничьих шаек хороши разбойничьи приемы. А вы ими владеете в совершенстве – у вас природный разбойничий дар. Так что желаю вам успеха на новом поприще.

– Дед! – потеряв голову, взвыл Халил-Султан. – Ты выставляешь себя на посмешище! Враги шепчутся, что тебя подменили. Что ты размягчился сердцем и боишься драки! Ты не ведаешь, что творишь!

– Вам пора в дорогу, – напомнил Сахибкиран. – Передайте дела своему заместителю и в путь.

Халил-Султан выхватил меч из ножен, переломил об колено и бросил обломки под ноги деду.

– Ты отворачиваешься от тех, кто тебе предан! – бешено сверкая глазами, прошипел вольнодумный принц. – На кого ты обопрешься, когда случится беда? На послушных недоумков? На овечек из чрева обозной блудницы, которыми ты поспешил себя окружить?

Последнее было сказано в мой адрес.

Я выхватил меч, но Сахибкиран удержал меня.

– Вывести наглеца вон! – приказал он своим телохранителям.

Однако, Халил-Султан, не дожидаясь, сам вырвался наружу. За порогом шатра запрыгнул в седло первого попавшегося коня и умчался прочь. Наступило тягостное молчание.

– Принц Халил-Султан дерзок и не знает меры, – сказал шейх Барака, когда тишина стала невыносимой. – Он позволил себе много лишнего, за что ему, непременно, будет стыдно, когда его кровь остынет. Но принц прекрасный воин. Его удаль не знает равных в войске. Принца обожает вся армия. О его подвигах ходят легенды. И его отвага прекрасный пример для молодых джигитов.

– Вот и напишите книгу побед, – посоветовал Сахибкиран, – раз Вам так нравится петь дифирамбы. А меня увольте.

– Отставка любимого принца, – вступился шейх Нуриддин, – приведет в смущение Блистательное Воинство. Великий Султан, если будет дозволенно, я бы посоветовал отложить Ваше справедливое решение.

– Ни в коей мере! – наотрез отказался Сахибкиран. – Принц Халил-Султан немедленно покинет войско. Наказание моего внука послужит уроком для всей моей армии. В ее рядах нет места разгильдяям и лоботрясам, какими бы геройскими удальцами они ни являлись. Самоуправство и самодеятельность будет караться повсеместно и жесточайшим образом. Это должно быть ясно всем! Есть еще вопросы?

Советники склонили головы, и молча, покинули шатер Повелителя.

Шейх Нуриддин оказался прав: отставка Халил-Султана вызвала пересуды среди воинов. Однако посудачили и перестали. Главное, что жесткий тон и непреклонность Повелителя очаровали всю армию. То, что Сахибкиран не делает поблажки даже для своих любимцев: ни для сыновей, ни для внуков, даже для того, кто был так обласкан дедом, это обстоятельство нашло глубокое понимание и полное одобрение в среде воинов, тех, кто и прежде высоко ценил справедливость своего Повелителя.

Ночью, когда спала жара, армия выступила. Основная часть войск двинулась к Дамаску. Отдельные отряды рассыпались по всей Сирии и зацепили Палестину. На марше приняли сдачу Синода и Бейрута. На Святой Земле Сахибкиран посетил могилу пророка Нуха6565
  Нух – пророк Ной в Коране.


[Закрыть]. Ему также удалось захватить останки святого Даниила. И в начале января армия соединилась под Дамаском.

Султан Фарадж спешно выдвинул навстречу победному шествию Сахибкирана лучшие свои войска, оставив малость для убережения столицы. И когда противники сошлись, здесь под стенами сирийской столицы началось великое противостояние Блистательного Воинства и армии мамлюков.

Воины Сахибкирана были полны решимости двигаться дальше. Сирийцев и египтян же раздирали споры и сомнения, подстегиваемые страхом перед Сокрушителем Вселенной и бунтом кипчаков, который стараниями лазутчиков Мухаммад-Султана вспыхнул в Каире.

Кипчакам была обещана всемерная поддержка Сахибкирана и дано обещание извести по окончанию войны всех черкесов на корню. Им напомнили, что кипчаки и воины Тимура произрастают от одного корня, и что многие из их соплеменников давно и славно бьются под началом Сахибкирана.

Раздоры и сомнения среди сирийцев и мамлюков разрастались. Каждый день противостояния умолял боевой дух вражеского войска. Сомневающиеся стали покидать лагерь, и ряды мамлюкской армии стали таять день ото дня, теряя дезертирами и даже перебежчиками. Мне стала понятна тактика моего Повелителя. Бросить в сок виноградных ягод дрожжи и дать ему перебродить, чтобы вышло вино. Страх и смятение те самые дрожжи, которые, вызвав брожение в среде врага, превратят его войско в сборище трусов и предателей. Нужно было только ждать и сдерживать нетерпеливые порывы, и тогда победа вызреет сама собой, как вызревает вино из ягод.

Но сдерживать порывы войска было очень непросто. Оно истосковалось по драке, и удалой пример опального Халил-Султана, который в одночасье разбил врага и добыл победу под Алеппо, подхлестывал воинов броситься в атаку. Сахибкирану приходилось очень сложно.

К тому же и в рядах противника засевших за стенами Дамаска находились те, кто предлагал запастись припасами и сражаться до конца. От правителей Кипра и Фамагусты пришли им предложения о помощи. Многим тогда показалось, что благоприятный случай уходит из рук.

Первым среди полководцев не вытерпел шейх Нуриддин. Он пробубнил, склонив голову, как он это делал обычно, когда его раздирали страсти:

– Мой Повелитель, ударим немедля. Пока удача благоволит твоему войску. Завтра будет поздно. Я это чувствую носом!

Но Сахибкирана не тронули призывы военного советника. Он был непреклонен и приказал ждать. Пришлось армии повиноваться и в этот раз.

Но только произошло то, что окончательно расстроило намерения Сахибкирана.

Как-то вечером в лагерь пробрались три дервиша и сказали, что желают предстать пред очами Властителя Счастливых Созвездий. Охрана знавшая, как Повелитель благоволит этим странствующим богомольцам, проводила троицу к его шатру. Однако, Сахибкиран, против своей привычки, не уделил прежним любимцам и толики своего внимания. Через открытый полог он брезгливо глянул на оборванцев и приказал стражникам подать попрошайкам по монете и гнать их прочь.

Вот тут и случилось непредвиденное. Двое дервишей набросились на охранников, а третий выхватил кинжал из складок своих лохмотьев и метнул в Сахибкирана.

Все произошло молниеносно. Я не успел опомниться. Увидел только то, как стальной клинок с хрустом вонзился в грудь Повелителя, по самую рукоять. Сахибкиран откинулся и повалился навзничь.

Опомнившиеся телохранители навалились на лазутчиков, связали их и принялись пытать. Выпытали то, что те ассасинские убийцы6666
  Ассасины – от персидского «анашин» – курильщик конопли. Орден наемных убийц, укрывавшихся в горной крепости Аламут; в средние века снискал кровавую славу. Новобранцев набирали из пастухов-горцев. Прежде чем завербовать давали покурить конопли, после чего вводили в сад декорированный под райские кущи, где их встречали «гурии». После пробуждения новобранцам объявляли, что «на одну ночь пред ними раскрылись врата рая», а беспрекословное подчинение шейху ордена послужит пропуском в рай после скорой смерти.


[Закрыть], что в награду за убийство Сахибкирана им был обещан пропуск в рай, что их нанял эмир Салахаддин – правитель Дамаска. Но разве могли запоздалые признания наемных убийц спасти Сахибкирана. Жизнь уходила из него с каждой каплей утекающей крови. Единственно ценным признанием было то, что кинжал отравлен.

– Чем? – рявкнул батыр Эдельмуг и надорвал ухо убийце.

– Кулвар джайлон, – проблеял притворный дервиш.

– Что? – удивился тысячник «львов Аллаха» и потянул за надорванное ухо.

– Кулвар джайлон, кулвар джайлон, кулвар джайлон, – завопил убийца, закатываясь от боли.

– Это гюрза, – перевела слова ассасина моя мать. – В горах Мазандерана, где они сидят, так именуется эта змея.

У нее по счастью нашлось снадобье против укуса гюрзы. Нет, оно не хранилось в запасе. Но она хранила в памяти с самого детства то, как делается спасительное зелье. Лекари и знахари, которые немедленно были вызваны, принялись помогать моей матери. А я вышел из шатра, обнажил меч и, отстранив стражу, покрошил злоумышленников на мелкие куски.

Прослышав о несчастье, сбежались советники и полководцы и обратились ко мне, так словно власть перешла по наследству в мои руки:

– Что нам делать? Какова была воля Повелителя?

– Сахибкиран ничего не сказал. Он рухнул замертво, – признался я. – Вы старшие в войске после Повелителя, вам решать. Но моя месть жаждет крови!

– Кровь прольется рекой! – пообещал шейх Нуриддин. Он принял командование. – Трубить сбор!

Ординарцев он разослал по туменам с тем, чтобы созвать темников к шатру. С той же целью над шатром поднялся штандарт Сахибкирана возвещающий о сходке военачальников. В короткий срок все предводители войска собрались у подножья холма. Совещание было недолгим. План сраженья выработан был задолго до случившегося несчастья. Нужен был только случай, чтобы воплотить его в деле. И вот таким зловещим образом этот случай представился.

Темники разошлись по туменам, и армия пришла в движение. Когда она выстроилась в пять линий, войска левого крыла, возглавляемые принцем Пир-Мухаммадом, не дожидаясь команды, ушли по краю равнины, издали обхватывая фланги врага. На вершине холма колыхнулся боевой стяг Сахибкирана – вверх и вниз, верх и вниз, три раза. Это был сигнал атаки. Горнисты тумена «львов Аллаха» расчехлили карнаи и выдули из огромных труб зловещий, львиный рык. Столь же зловеще отозвалось в войсках. В каждом тумене, в каждой тысяче горнисты выдули грозное предупреждение об атаке.

Войска центра и правого крыла двинулись вперед. Впереди лучники, затем копейщики. И опять лучники, и опять копейщики. Стук копыт оглушил равнину. Заставил ее содрогнуться и забиться в судорогах. Удары барабанов, учащаясь, дробным боем наращивали темп атаки. И над полем сражения повторяясь, волна за волной проносился боевой клич Сахибкирана, сотворенный из воя труб и воплей его джигитов: «Ур-ааа! Ур-ааа! Ур-ааа!»

Вот лучники достигли дистанции удара и выпустили стрелы. У каждого к спине было приторочено по два полных колчана. И воины, на полном скаку несясь на врага, забрасывали его стрелами. К некоторым были приделаны свистульки – они в полете издавали омерзительный свист или жужжание. Подобно пчелиному рою стрелы заполнили небо. И не было видно сквозь их густоту того, как редеют ряды неприятеля, того, как падают пронзенные стальными жалами несчастные мамлюки.

Да, и враг отстреливался. Но куда мамлюкам в искусстве стрельбы было до лучников степей. Они били, целясь от глаза, и не знали, что такое лук из рога, и что есть черевная тетива. Их стрелы начали доставать наших коников только тогда, когда мы сократили дистанцию вдвое.

И вот лучники достигли передней линии мамлюков. Но перед самым их носом резко вильнули и отошли назад. Тут же ударили, следующие по пятам лучников, копейщики. Тяжело врезались в строй неприятеля. Ударами копий промяли передние ряды. Чуть потеснили, потоптали. И отступили, чтобы не завязнуть в плотной вражеской обороне. И опять ударили лучники – третьей линии, – отхлестнув порыв неприятеля к преследованию. Копейщики разошлись с лучниками, просочившись в проходы между колоннами. Лучники отстрелялись и отступили. И тогда ударили копейщики четвертой линии. А первые две линии, отступившие и перестроившиеся, пополнившие колчаны и сменившие поломанные копья, уже неслись в новую атаку.

Воины Сахибкирана действовали так легко и непринужденно, словно отплясывали разученный танец. Словно не было команд, подаваемых барабанной дробью и завыванием труб, и не было сигналов трепетных хоругвей и бунчуков. Словно порыв к действию рождался в их сердцах сам по себе, одновременно.

Я залюбовался этой битвой. Я успел побывать во многих достойных славы сраженьях, о них сочинители еще сложат героические песни. Но такого я не видел. Я не видел такой сплоченности и слаженности действий. Я наполнился гордостью за армию, выпестованную Сахибкираном. Я проникся любовью к воинам, которые так любили своего повелителя и моего отца. Воинов, которые сгорали от нетерпения сокрушить неприятеля, смять его и растоптать, которые лелеяли одну мечту соорудить из отсеченных голов своих врагов страшный монумент незыблемой победы. Умирали от нетерпения. Но ждали, терпеливо выжидали, когда удача, капризная птица переменчивого счастья скомандует «Вперед!»

Жестокое терзание врага продолжалось, может, час, а может два, а может намного больше. Я потерял счет времени. Ряды врага редели, таяли, как оплывает воском свеча. Редели и колонны Сахибкирана. Но только пробежало время, и взору предстала величественная картина. Конница Пир-Мухаммада – левое крыло армии – ушедшая по краю равнины и в середине битвы скрывшаяся за горизонтом, вдруг появилась вновь, выпрыгнув из-за холмов, и ее широкий фронт охватил весь левый край равнины.

Сокрушающий бросок конницы Пир-Мухаммада во фланг и в тыл врага решил все дело.

Я отчетливо увидел, что неприятельское войско вдруг всколыхнулось. Трепет пробежался по его рядам, и оно раскололось надвое. Одни отчаянно ринулись в атаку. Другие в ужасе бросились бежать.

Пришло время вводить резерв. Но неожиданно ворота города раскрылись, и гарнизон эмира Салахаддина высыпался наружу. На резвых конях они ринулись в тыл нашего наступающего центра.

Резервные тумены – пятая линия армии – были доверены мне, и я подал сигнал. Вывел резерв из укрытия в лощине и бросил наперерез отрядам Салахаддина, и сам, оставив отца попечению матери, ринулся за своими войсками.

Сирийцы дрогнули от первого же удара. Отпрянули, словно их пощекотали. И повернули назад. Я был озадачен, я не ожидал такой трусливой прыти. Придя в себя, я развернул ближайшую тысячу, чтобы захватить ворота. Но опоздал. Большая часть сирийцев успела прошмыгнуть в створ, и ворота с грохотом закрылись перед носом у моих джигитов.

Тех несчастных трусов, что не успели скрыться за стенами города, мы в одночасье искромсали.

Для осады крепости я оставил два тумена под началом Али Берды, а сам с третьим туменом кинулся в большую схватку.

Но дело уже было сделано. Враг уже не отбивался. Вначале пятился, защищаясь выставленными копьями, а потом побросал оружие и пустился наутек. Строй врага превратился в бегущую, сломя голову, толпу, и битва продолжилась преследованием. А преследование затянулось на три долгие недели.