Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

Моня подошел к нему вплотную и сказал:

– Мир тебе, – указал на переправу и спросил. – Кто это там?

Видимо, хромота Тимура сбила офицера с толку. На приветствие он не ответил, а на вопрос сдерзил:

– А ты кто? Откуда ты взялся, чудик?

– Я Ефрейтор.

– А я старлей, – сказал пьянчуга. – Так что проваливай, я тебе не справочник.

Неучтивость своего командира поспешил загладить чумазый солдат.

– Журналисты это, – буркнул он себе под нос, не поднимая головы. – Из Москвы они.

Моня направился к реке.

– Ты куда? – крикнул ему в след старлей. – Рамсы попутал? Стоять, ефрейтор!

Моня даже не обернулся. Подчиненные старлея – и те, что устроили пикник под деревом, и те, что у речки изображали Золушек – никак не отреагировали. Одни продолжали хлопотать, а другие пьянствовать.

Когда Моня обошел перегораживающие дорогу машины, на той стороне переправы из переднего внедорожника вышла рыжая, ляжкастая девица. Она крикнула Моне:

– Вы Тимур Барласов, я правильно поняла? Вас выдает походка?

Моня не ответил, сам обратился к девице с вопросом:

– Вы на самом деле журналисты?

– На самом, на самом, – отозвалась рыжая. – Я Дарья Ладынина, из «Новой Газеты». А это мои коллеги из ИТАР-ТАСС, с первого канала и РТР. Нас не пропускают, говорят, что у нас нет аккредитации.

– Не, – пробормотал старлей, обернувшись к Христофору, и икнул, – вы кто реально? Чеченцы что ли?

– Христофор! – раздался громкий окрик Мони. Он глядел в просвет меж двух бэтээров. – Пусть освободят дорогу! Живо!

Христофор качнул головой и тут же схватил старлея за загривок и отодрал от кресла.

– Слышал, чучело, что сказано было?

– Ты чё? – буркнул тот и снова икнул.

Христофор снял с пояса нож – такой же, как у Мони, – и провел острым лезвием перед носом у старлея.

– Сейчас будешь кишки с асфальта подбирать.

Последнюю фразу он произнес с нарочитым кавказским акцентом. Видно, рассчитывал, если не ножом, то акцентом воздействовать на пьяницу. Но офицер был не просто пьян, и не мертвецки, он был пьяный в дугу. Поэтому не внял угрозе.

– Что, – спросил он с пьяной отвагой, – на русского офицера руку поднимешь?

Христофор развернул пьянчугу и ударил лицом об спинку кресла. Кресло развалилось, а офицер рухнул на землю.

– Пацаны! – со всем миролюбием обратился Христофор к золушкам. – Отгоните машины, по-братски прошу!

После этого он развернулся в ту сторону, где стояли наши, и взмахом руки приказал двигаться к дороге.

– А ты, чижик, – попросил он чумазого солдата, безошибочно определив его статус, – собери-ка у своих оружие, а то пальнут с дуру, не дай бог.

Золушки отогнали машины, чижик собрал оружие. Вместе с сержантом, который вызвался помочь ему, свалил оружие в указанном Христофором месте. После этого Христофор подозвал к себе сержанта и завел с ним светскую беседу.

– Какого года, брат?

– Второго. Осенью дедушкой стану.

– Оно и видно – ремень на яйцах, шапка на затылке, чуб не стрижен. Контрактник?

– Не, срочник.

– Тоже видно – на солдата хоть чуточку похож. Не то, что те, – Христофор неодобрительно указал взглядом на пьянствующих под деревом.

– Нас пятьдесят на пятьдесят, – объяснил сержант, – половина контрактники, половина срочники.

– Раз вас поровну, – удивился Христофор, – что же вы им спускаете?

– Да не очень-то мы спускаем, – возразил сержант.

– Как же не спускаете. Вон хэбэ, носки ихнее стираете, жрачку готовите.

– Да, просто, им офицерье дает поддержку. Они с ними корифанятся, бухают вместе, вот офицеры и поддерживают гадов, – пожаловался сержант. – А мы ишачим.

– Не, в наше время не так было, – с ощущением превосходства заявил Христофор. – Мы друг за друга горой стояли – десять осетин и еще несколько кавказцев. Мы всю часть во как держали, – Христофор сжал пальцы в кулак.

Сержант вздохнул и высказался меланхолично:

– Когда это было. Тогда, поди, контрактной службы и не слышали?

– Нет, не слышали, – согласился Христофор. – Принас дедовщина была. Но мы кавказцы дедов, как не фига делать, лупили. Деды нас стороной обходили. Во как.

Сержант вздохнул еще меланхоличней и признался:

– Теперь не так.

Колонна журналистов на том берегу вошла в реку. Осторожно, рассекая волну, потянулась на нашу сторону.

Наши бээмпэ подъехали к дороге. Христофоровские молодцы высыпались из машин и неспешно разбрелись вокруг, высматривая, чем бы поживиться. Угостились вином – контрактники под деревом их встретили радушно – отведали тушенки.

– Вы что грузины? – спросил сержант у Христофора, глянув на наши бээмпэ.

– Осетины. Спецназ. Про Ефрейтора слышал?

– Нет, – признался сержант.

– Ну и дурак, – обозвал его Христофор. – Зато теперь увидел.

Колонна журналистов выбралась, наконец, на берег, и Моня приказал им остановиться.

Вернувшись к нам, он повелел Христофору:

– Пересчитай всех и помести в свои машины.

Христофор смутился.

– Что-то не так?

– Ефрейтор, – сказал Христофор, – это же российские журналисты.

– Ну и что? За них выкуп не дают?

– Россия, типа, наша союзница, мы на одной стороне. Неудобно получится, если их журналистов заарканить.

Моня с сомнением посмотрел на колонну машин, вытянувшуюся от берега на двадцать метров. Моторы машин нетерпеливо фыркали на холостых оборотах, а в их окна столь же нетерпеливо на нас глядели журналисты.

Из передней машины вышла рыжая и решительно направилась к Моне.

– Господин Барласов… простите, не знаю вашего звания.

– Я Ефрейтор, – назвался он.

Она изумилась:

– А я думала это псевдоним. Ну не важно. Главное, что вы, господин ефрейтор, появились, как нельзя кстати. Эта пьяная солдатня, – рыжая указала на контрактников, – продержала нас здесь всю ночь, будто мы заложники. Мы вынуждены были смотреть, как эти изверги издеваются над молодыми солдатами. Особенно вон над этим несчастным мальчиком, – рыжая показала на чижика. – Если бы не ваше появление, эти хамы, я в этом абсолютно уверенна, взялись бы и за нас. Как ни прискорбно, но наша армия сегодня – это банда мародеров, алкоголиков и насильников, увы.

«И мужеложцев», – добавила я от себя, потому что, оглядев журналистов, я не нашла среди них другой женщины кроме рыжей, которую солдаты могли бы снасильничать. Правда, некоторые из мужчин-журналистов были весьма сомнительного вида.

– Одним словом, мы обязаны вам своим спасением, – заключила рыжая. – Мы вам бесконечно благодарны. А мне лично очень приятно, что в роли спасителя явились именно вы, Тимур. Вы позволите мне называть вас по имени? Кстати, куда вы направляетесь? Может быть, в Мцхету? Это было очень, кстати, Тимур.

Она строчила, как из пулемета. И я придумала ей прозвище «пулеметчица», и другое – «рыжая дура».

– Мы бы с удовольствием пристроились под ваше крылышко. Кто знает, какие еще подонки могут повстречаться в пути. Ведь вы не будите против, Тимур…

Моня оборвал пулеметчицу.

– Христофор, – громко объявил он, отвернувшись от рыжей дуры, – если эти журналисты неприкосновенны, то пусть едут с миром. Я отпускаю их, – повернулся обратно к умолкшей пулеметчице и добавил. – Но эту рыжую, – Моня окинул ее оценивающим взглядом, – мы заберем с собой. Грузи ее в мою машину.

– Что значит грузи? – возмутилась журналистка.

Моня схватил ее за лохмы и привлек к себе.

– Посмотри на нее, – обратился он к Христофору. – Посмотри, как бегают ее глаза, как переменчиво лицо. Рыжие, да будет тебе известно, порочны и лживы по натуре. Их одолевают бесы. Им даже запрещено свидетельствовать в суде. Но в деле любви – они жрицы. Посмотри на ее губы – их поцелуй дурманит, и на шею – будто лебедь. Короче – как выражается брат мой Людоед, – эта чертовка едет со мной.

Моня отшвырнул ее от себя, и Христофор, поймав рыжую, повел, как было велено, к машине.

Рыжая пробовала вырваться, упиралась, но, когда Христофор, воспользовавшись Мониным приемом, потащил ее за волосы, она тут же присмирела. И правильно сделала, иначе потеряла бы большую часть своей рыжей гривы.

– Я буду жаловаться, – погрозилась она. – Генералу Малышеву, он меня знает. Да, кто вы такие, в конце концов!

Очутившись в машине, она умолкла и забилась в угол.

Мы тронулись в путь. Колонна журналистов пристроилась нам в хвост. А солдаты, я видела это в зеркало, еще долго таращились нам вслед.

Дорогой рыжая немного осмелела.

– Нет, серьезно, кто вы? – заговорила она. – Я выясняла про вас. В батальоне «Восток» вы не числитесь. Вы осетинское ополчение?

– Ты много знаешь? – спросил в свою очередь Моня.

– Я журналист. Я обязана знать больше других.

– А знаешь ли ты, где сейчас грузины.

Рыжая усмехнулась.

– Это не тайна.

– Где?

– Бегут к Мцхете, и дальше.

– От кого бегут, от этих пьяных вояк? Я не верю.

– От Сулима Ямадаева, командира того самого «Востока».

– А где сейчас «Восток»?

– Он прошел здесь вечером.

– Значит мы у него на хвосте?

– Да что я, в самом деле, информатор что ли?

Моня позвонил Кантемиру (он больше не шарахался от телефона) и повелел ему срочно оставить Гори и выдвигаться к Мцхете.

– Людоед, – сказал он, – у тебя теперь есть железные птицы. Их крылья доставят тебя к городу, раньше, чем туда прибудем мы. Перекрой все выходы из города, чтобы мышь не проскочила, и дожидайся нас.

Рыжая снова полезла с расспросами.

– Людоед? Тот самый? Он что в Гори? Так Гори наш? Кстати, за кого вы?

– Вот видишь, – заметил ей Моня, – и ты всего не знаешь. И для журналистов существуют тайны.

– Я выясню все ваши тайны, – пообещала журналистка. – Про вашу троицу никто ничего не знает. Ни в армии, ни в ФСБ, ни в милиции нет никого под вашими кличками. Нет «Ефрейтора», нет «Людоеда», и «Шлюхи» нет.

Я развернулась и врезала ей кулаком в висок. Не сильно, только, чтобы отключилась ненадолго. Но на самом деле мне хотелось, чтобы она отключилась навечно.

Дальше ехали молча. Моня улыбался.

Пока не забыла, сообщу про Квинтина и про других журналистов. Квинтин отказался от предоставленной свободы и попросился и дальше следовать за Кантемиром. Объяснил свое желание тем, что хочет снять полномасштабный репортаж о войне в Грузии, и что лучшего места для этой цели, чем в отряде Людоеда не сыскать. Вот он и остался.

А остальных журналистов отправили в селение Нул. Сопроводить их туда и на месте присматривать за ними поручили Зауру. Говорили, что он повелся в Гори. Говорили, когда отряд Мони прорывался в город, Заур залег где-то в укрытии и не смел поднять головы. И по этому поводу Моня его строго отсчитал. Я присутствовала при этом. У Заура был очень жалкий вид. Такой жалкий, что даже Моня сжалился над ним. И сказал: «Заур, ты хороший человек. Я сердцем тянусь к тебе. Но ты не воин. Дело войны для тебя, поверь мне, чуждо. Ты по-своему отважен, но не настолько, чтобы не бояться смерти, тем более, чтобы самому устрашить ее. Но не это печалит меня. Меня беспокоят, твои достоинства, кои я отчетливо вижу. Ты честен, ты упорен и честолюбив. Ты не сможешь простить себе единственную слабость. Когда-нибудь ты сломя голову бросишься навстречу смерти и пропадешь зазря. Я хочу уберечь тебя от этого несчастья. И не желая впредь испытывать твою отвагу и отсчитывать приближение твоей неминуемой кончины, я хочу воспользоваться с выгодой для себя и с пользой для тебя твоими добродетелями, коими ты наделен в полной мере. Ты отправляешься с вверенными тебе нукерами в родное свое селение, с тем, чтобы устроить там лагерь для пленных. Я снабжу тебя всеми необходимыми средствами. А ты помни, что место это должно быть тайным. Задобри своих односельчан, сделай так, чтобы они понапрасну не болтали. Не жалей для этого ласковых слов и подачек. Более того, подключи односельчан к порученному делу. Кроме прочего я назначаю тебя своими оком и ухом в твоих краях. Ты будешь собирать сведения, которые могут быть мне интересны, и вовремя доносить мне. И еще одно. Откуп из Мугута так и не поступил. Разведай, где прячутся лжецы и схвати их. Теперь последнее. В твои обязанности вменяется набор пополнения в мое войско. Отбирай самых надежных, ты уже знаешь каких».

Заур, выслушав Моню, расплакался, и припал к его груди. Моня, как добрый отец утешил его. Да, он умел быть ласковым со всеми, кроме меня.

А Иосафата Барбаро отпустили. Моня сказал, что этот тайный соглядатай, преследуя свои интересы, будет лезть из кожи вон и тем самым, будет продвигать и наши интересы. «Я полностью доверяю его честолюбию», – заявил Моня и отпустил американца.

Вот и все, что я упустила.

К Мцхете подъехали в полдень. Рыжая, очнувшись, больше не болтала. Ее смазливое личико теперь украшал огромный лиловый синяк. Он расползся от виска по всей щеке. И весь остаток дороги она только и делала, что разглядывала в зеркала свое новое украшение.

Когда мы подобрались к окраине города, Кантемир был уже на месте. Он доложил Моне, что успел отбить несколько попыток грузин вырваться из окружения.

Мы встали лагерем на юго-западной окраине. А напротив, на северо-востоке, как сообщил Кантемир стояли чеченцы. Кантемир был без техники. Он перебросил своих бойцов по воздуху, а машины отправил своим ходом.

Дожидаясь кантемировскую технику, Моня объявил войску привал. Кстати, Валера добыл в Гори палатки, и теперь их купола цвета хаки высились по всему пустырю, на котором мы расположились лагерем.

Моне досталась командирская палатка: с совещательным и бытовым отсеками. Вот в эту командирскую Моня и увел свою рыжую куклу.

Палатка не дом и даже не сарай. В общем, все было слышно. Палатка скрыла их, но вопли выдали все, что происходило за ее брезентовой стенкой. Наши устали считать:

– Вот это да! Ефрейтор на третий круг пошел. Ничего себе. Да, он изголодался!

– На четвертый…

– На пятый… Ефрейтор и впрямь зверь, а не человек… Шестой, прикиньте!

После «седьмого круга» за стеной все затихло.

– Бедная девочка, – подвел итог Валера. – Наверное, подохла.

Я от души пожелала того же. Но нет. Вышла и с довольным видом, оглядываясь кругом, побрела к ручью. Живая и невредимая.

Глядя ей в спину, не могла понять, чем же она могла понравиться Моне. Достаточно посмотреть, как она вихляет задом, чтобы уяснить для себя, что она под любого ляжет. Неужели Моня такой непривередливый?

Похоже, чтоо мужчины в целом народ неразборчивый. Кантемир из Гори привез целую ораву самых захудалых, пропащих девок, так мужики чуть ли не перегрызлись из-за них. Кое-как подели и растащили по палаткам. В общем, устроили в лагере бордель. И опять-таки Кантемир постарался. Старый сводник.

А я не могла дождаться, когда прибудут из Гори бэтээры.

Прибыли только к вечеру. И, слава богу, бордель закрылся. Проституток всех кроме одной прогнали, и мужчины занялись, наконец, нормальным делом.

Рыжую, кстати, тоже никто не держал. Она сама осталась. Сходила только к своим коллегам-журналистам, которые устроились у нас под боком, и назад в Монину палатку – кофе принесла. И не знала, что Моня кофе терпеть не может. Он чай пьет, зеленый, дура!

Снялись мы только в сумерках. Расставили заставы на дорогах и, как загремело на чеченской стороне, вступили в город. Мы на колесах, а Кантемир впереди нас на «крыльях». Рыжая дура ехала с нами, в нашей машине. Спрятала свои лохмы под каской, надела бронежилет и лопотала в диктофон все, что взбредет ей в голову.

– Мцхета, наверно, один из древнейших городов Грузии, – сообщила она, таращась в окна. – Чем он примечателен? Абсолютно ничем. Это муниципальное образование с большой натяжкой можно назвать городом. То, что я сейчас наблюдаю, больше напоминает мне подмосковные дачные поселки советских времен. Дома преимущественно одноэтажные, изредка в два этажа. Все очень скромно и даже бедно. Роскошь проглядывается редко, фрагментами недавней истории. Вот особняк, по виду похожий на старую партийную дачу. Вот высокий каменный забор, за которым не видно даже крыши дома. Наверно, советский дворец бывшего директора треста столовых и ресторанов. И все, больше ни одного приличного строения. В основном лачуги. Похоже, что некогда благословенная Грузия ныне прозябает в бедности, и даже в нищете. За что боролись, спрашиваю, мистер Саакашвили? Миша, Вы еще не съели свой галстук? Поделитесь с голодающим населением… Но шутки в сторону. Ночь в Грузии наступает быстро, солнце исчезло за горой, и мы продвигаемся в кромешной тьме. Буквально на ощупь – фары боевых машин выключены в целях маскировки… Я женщина, мне делается страшно. Может быть, за этим кустом затаился враг? И кто знает, возможно, нам в спину сейчас дадут залп из гранатомета?.. Нет, обошлось. Со мной в машине еще одна женщина – еще совсем юная девочка. Но, не смотря на свой нежный возраст, она уже познала все ужасы войны. Имя ее мне неизвестно, знаю только оперативный псевдоним. Но разглашать его я не имею права. Скажите, обращаюсь я к ней, что Вы ощущаете в эту минуту, Вам не страшно?

– Хочешь вторую щеку украсить? – спросила я у журналистки. – Могу.

– Истеричка, – ответила рыжая и продолжила бубнить в диктофон. – Забудем о ней. Со мной рядом Тамерлан Барласов, больше известный, как Ефрейтор. Это не звание, это псевдоним. У каждого бойца в отряде Барласова есть оперативный псевдоним. В этом отряде, обращаясь друг к другу, не используют имен и фамилий. Не используются и знаки различий, принятые повсеместно в войсках. Здесь даже форму не носят, бойцы ходят в цивильном. Это не пренебрежение уставами и не разгильдяйство. Это суровая необходимость работы в глубоком тылу неприятеля. Никто об этом еще не знает, а я скажу, что накануне отряд Барласова занял город Гори! Напомню, что это родина Иосифа Джугашвили. Молниеносные рейды и стремительные атаки – это то, что отличает Барласова, как полководца. Его летучий отряд появляется то тут, то там, и всюду тогда, когда его не ждут. Он сеет панику и отступает, чтобы появиться в новом месте. Его отряд не настолько велик – всего две сотни бойцов – чтобы одолеть противника в генеральном сражении. Он действует наскоками. Он словно щиплет врага. Щиплет так, как здесь на Кавказе ощипывают курицу на сациви или чехохбили. И вот теперь грузинская курица должна расстаться с перышком Мцхета. Да, мы в Мцхете, мы бредем по его ночным улицам, в машине командира отряда Тамерлана Барласова. Что я могу сказать об этом неординарном человеке? Красив? – не сказала бы. Своеобразен, но очень симпатичен. Груб, неотесан, просто хам, но мужественен. Видимо это то нерасторжимое сочетание, комбинация, которая отличает истинного мужчину – мужчину-воина. Тимур напорист, неукротим, не знает меры, просто ненасытен. Он подобен молнии, только шаровой, которая долго, жарко катится в небе… или в нёбе?..

Мне стало невыносимо.

– Заткнись, – сказала я, – шалава!

– Шлюха, – ответила рыжая и опять в диктофон. – Так, о чем это я? Ах да, Тимур Барласов. Вы должны помнить его по эпизоду в самом начале кампании. Помните инцидент на посту Двани, трех наших пленных, то, как они разоружили охрану и ушли под самым носом у врага? Я прекрасно помню. И помню, что мне тогда пришло на ум: «Такого не может быть – это постановка!» Так вот, это не было постановкой, это была реальность, суровая и причудливая реальность войны. И передо мной сейчас тот самый Ефрейтор, Тамерлан Барласов, новый герой России. Да-да, Тамерлан тот мужчина, которым должна и будет гордиться наша Россия.

Впереди раздались выстрелы. Рыжая, наконец, умолкла.

– Что это? – спросила она у Мони.

– Пустяки, – сообщил Христофор по телефону (он в эту ночь возглавлял разведку). – Несколько грузин попалось. Дали очередь и побежали. Я пустил за ними погоню, две машины, разберутся.

До мэрии, куда мы двигались, больше никаких происшествий и неприятностей не случилось, не считая той, что рыжая без умолку болтала.

И сама мэрия далась нам без особых хлопот. Она практически не охранялась – сто солдат, несколько бэтээров и ни одного танка. Видно, всех, кто был поставлен тут, вытянули на себя чеченцы. Или другой вариант: грузины просто разбежались, как только на окраине загрохотало.

Смять такую малочисленную оборону нашим теперь было все равно, что плюнуть. Мы высадили рыжую, а сами на полном ходу ворвались в периметр, очерченный пунктиром бетонных заграждений и огневых точек. Там разъехались. Экипажи покинули машины, и атаковали с тыла все точки разом. Пальба была страшная. Но грузины долго не продержались. Я успела отстрелять только четыре рожка, как грузины вскинули руки.

Мэрия была пуста. Рыжая появилась, когда на крыше водружали Монино знамя.

– Что это за флаг? – спросила она. – Я должна это снять, – она распихала наших. – Три кольца на белом полотнище, что-то непонятное. Еще бы два и сошло бы за олимпийское.

Она пробралась к Моне и щелкнула фотоаппаратом.

– А теперь на фоне вашего флага. Мне нужно ваше лицо, – заявила рыжая. – Тимур, пожалуйста, сделайте шаг вперед, и чуть в сторону. Вот так.

Снова щелкнул ее аппарат. Моня зажмурился.

– Тимур Барласов боится вспышки. Феноменально! Он не любит фотографироваться. Тимур, вас теперь узнает вся Россия. Скажите мне потом спасибо. Мне, кажется, вы фотогеничны и обязательно понравитесь женщинам. Ну-ка, милочка, снимите нас с Ефрейтором.

– Пошла ты.

Получив отказ, она попросила Христофора. Когда тот спустился с крыши, рыжая всучила ему фотоаппарат, а сама вцепилась в Моню и оскалилась, показав все тридцать два зуба.

Моня отпихнул ее.

– Не висни на мне, женщина. Дай дорогу.

– Что такое? – удивилась рыжая.

Христофор спросил:

– Что снимать?

И Моня набросился на него:

– Дело в самом разгаре, а ты баловаться вздумал!

– Так я решил, что ты не против.

Моня вырвал у него аппарат и бросил под ноги.

– Дьявольское ухищрение, – и придавил ботинком.

– Ты что делаешь? – закричала рыжая. Она присела и принялась отыскивать среди обломков флешку. – Столько снимков пропало…

Моня, не обращая на нее внимание, прошел вперед и на ходу дал распоряжение Христофору:

– Собери всех пленных перед зданием. И выдели двадцать человек в караул. И пусть твои люди соберут все оружие и боеприпасы.

– Эта камера стоит три тысячи евро! – крикнула рыжая Моне в спину, отыскав флешку. – Ты что больной? Ты видел, – обратилась она к Христофору, – он больной на всю голову. Он псих!

Рыжая перестала возмущаться и забыла о камере после того, как расстреляли пленных. Расстреляли без затей – она такого не видела. Собрали всех в вестибюле и положили короткими очередями. Без обвинений и напутствий, скорым поездом на тот свет. Честно говоря, это было жутко. И, кажется, не одну меня это покоробило. А рыжая была так просто в шоке.

После этого поехали помогать чеченцам.

На северо-восточной окраине, куда мы подобрались через полчаса, бой был в полном разгаре. Грузины залегли за оградами домов, в огородах и отступать не собирались.

Мы ударили с тыла. И это ошеломило грузин. У них началась паника.

Когда показалось, что дело сделано, один их танк выскочил из-за крайнего дома и помчался на нас.

– Пропустите его! – крикнул Моня. – Пусть уходит.

Но танк уходить не собирался. Он встал, высветил нас фарами и открыл огонь из орудия и пулемета. А нам нечем было ответить ему. Пушки наших бээмпэ его броню не брали, а все стингеры мы оставили Кантемиру.

– Что делается в таких ситуациях? – спросил у Христофора Моня.

– Я не знаю, – ответил тот. – Под гусеницы бросаются.

И Моня сделал то, что всех нас повергло в ужас. Он вышел из укрытия, растворился в темноте и, показавшись вновь из темноты, запрыгнул на борт грузинского танка.

– Что он делает? – в недоумении воскликнула рыжая. – Он рехнулся? Да, он точно псих!

Очень было похоже на это.

Моня забрался на башню и дернул люк. Но тот, не открылся. Тогда Моня пополз по стволу. Добрался до конца и – как он до этого додумался? – закатил в его жерло гранату. После этого спрыгнул на землю, кувыркнулся в траве и снова пропал во мраке.

А через несколько секунд раздался взрыв гранаты. И мы увидели, как ствол орудия распустился розочкой.

Этот Монин поступок привел всех наших в такое исступление, в такой бешеный восторг, что они, забыв о всякой опасности, поднялись и через ограды поперли на залегших в огородах грузин. И я ринулась со всеми вместе.

Тогда я в первый раз в бою прокричала тимуровское «русти-руст». Никто ничего не понял, решили, наверно, что это какая-то армянская или грузинская ругачка. Но Христофор повторил вслед за мной и добавил потом что-то еще на своем осетинском – явную похабщину, потому что следом перевел на русский: «Хрен вам в задницу! Хрен вам во все дырки!» И опять: «Русти-руст!» И другие подхватили. Со всех сторон зазвучало: «Русти-руст! Русти-руст!» Суперовская кричалка получилась. Потом мы всегда вместе с «ура» кричали «русти-руст». Прижилась.

А то сражение продлилось недолго. Грузины сдались быстро. Бежать им было некуда, ведь с одной стороны напирали мы, с другой чеченцы. Они вскинули руки через полчаса после того, как мы вступили в дело.

После боя все только и говорили, что о Монином геройстве.

– Он явно сумасшедший! Он неадекватно реагирует на вещи! Нормальные люди так не поступают, – взахлеб тараторила рыжая, и уже не в диктофон, а окружающим. – Ему просто повезло, что он остался жив. Согласитесь, когда он встал на башне, он был нарисован, как мишень в тире. Просто, колоссальное везение! Он дурак. Говорят же, дуракам закон не писан и, что дуракам везет. Невероятно везучий. Просто чудовищно везучий дурак! Я этого совершенно не понимаю.

Разговоры о Монином геройстве дошли и до чеченцев. Они собрались у танка, подбитого Моней, смотрели на изуродованный ствол, и переговаривались на своем гортанном наречии. И чувствовались в их словах одобрение и восхищение.

– Ты Тимур Барласов? – спросили они у Мони. – Мы тебя видели по телевизору. Если бы ты был одним из нас, многие встали бы под твою руку. Ты абрек, настоящий абрек!

Но восторги чеченцев тут же унялись, когда стало известно, что Кантемир, пока все тут бились, захватил банки, торговые дома, нефтехранилища, по наводке майора выловил их хозяев и, вообще, всех за, кого можно вытребовать хоть сколько-нибудь значительный выкуп, арестовал находящихся в городе журналистов, телерепортеров, одним словом проделал все то, что днем раньше отрепетировал в Гори. И когда стало ясно, что поживиться в этом городе больше нечем, чеченцы возмутились.

Старший из них обратился к Моне (нет, не Сулим Ямадаев, тот, как потом выяснилось, в это время еще находился в Москве, а его заместитель, или кто-то еще). В общем, подошел к Моне делегат от чеченцев и внушительно, как это умеют делать только они – чеченцы, положив руку на Монино плечо, сказал:

– Ефрейтор, ты, конечно, уважаемый человек, никто в этом не сомневается. И мы уже поняли, что ты не тот, кто будет сначала спрашивать, а потом брать. И нам не хочется ссориться с тобой. Но как-то неудобно получается. Наверно, твои парни подсуетились без твоего ведома, по собственной инициативе, да?

– А что такое? – спросил с беспокойством Моня. – Что не так?

– Как что? Сам рассуди, Ефрейтор. Город этот мы вместе вроде брали. Верно?

– Верно, – согласился Моня.

– А в наваре остался ты один.

– Да. А что?

– Как что? Разве это справедливо?

На это Моня ответил:

– На войне справедливости нет.

– Как так нет?

– Как нет ее и в целом в жизни. Так что и рассуждать не о чем, – Моня улыбнулся и добавил примирительно. – Но есть на войне удача. Тот, кто схватит ее за хвост, тот и в выигрыше. Сегодня я оказался предусмотрительней и вовремя расставили силки. Завтра вам, возможно, достанется удача. Она непостоянна и прихотлива, она перелетает из рук в руки. Именно в этом мнимая справедливость жизни. Так что не надо завидовать нам. Зависть недостойна, а удача дается только тем, кто обладает достоинством.

Чеченцы не нашли, чем возразить, только проговорили уныло:

– А еще говорят, что мы бандиты. Да, мы дети по сравнению с тобой, Ефрейтор. Ты настоящий бандит, ты на все сто процентов абрек, Ефрейтор.

Порешили, чтобы впредь не возникало разногласий и подобных недоразумений, идти порознь. Нам определили направление с запада к Тбилиси, а чеченцам с востока.

– Хорошо, что нам достался такой маршрут, – сказали на это азербайджанские пилоты. – А то с востока от Тбилиси стоит Марнаули. А там живут сплошь наши земляки. Мы бы со своими воевать не стали. Это было бы некрасиво, не по-мужски, понимаешь.

Эти азербайджанцы удивительно ловко примазались нам в товарищи и стали вести себя почти на равных, так, будто и вправду в одном строю бились с нами. Удивительное перевоплощение. И удивительная все-таки порода – мужчины.

Однако перевоплощению азербайджанцев, способствовало не одно только азербайджанское зазнайство, но и Монина лояльность. Он при дележе выделил и им небольшую долю, и они были этим очень обрадованы. А когда Кантемир, попрекая Моню, сказал: «Зря ты с азерами так, они не заслужили. Они сегодня только услышали выстрелы, так сразу назад. Я в кровь кулаки разбил, чтобы заставить их держаться прежнего курса», тот ответил:

– Нам нужны эти люди, Людоед. Они умеют управлять железными птицами. Я должен был их задобрить.

Кантемир не преувеличивал: кулаки у него и вправду были разбиты, а лица у азербайджанцев сплошь в синяках и ссадинах. Когда их на земле спросили, где их так разукрасило, они отмахнулись и сказали: «Ай, ала, зачем спрашиваешь? Не видишь чтоли – война? Разве на войне можно целым оставаться?»

Кроме доли от добычи Моня не пожалел для своих пилотов и добрых слов. Он сказал им:

– В Карабахе у меня были самые любимые пастбища. Ваша страна прекрасна, и я ее люблю. И я очень хорошо и давно знаю ваш народ. Правитель Азербайджана в прежние годы был моим нукером и служил мне верой и правдой.

– А кто? – проявили интерес к Мониным словам азербайджанские пилоты. – Алиев?

– Нет, другой, – ответил Моня. – Это было давно, и вы не можете знать, о ком идет речь.

– Эльчибей? – предположил один пилот.

– Нет, – отверг столь нелепое предположение второй. – Эльчибей Карабах армянам сдал. Разве Ефрейтор стал бы водиться с таким? Это наверно был Муталибов.

Опять возражение:

– Твой Муталибов тряпка был, еще хуже, чем Эльчибей. Я так думаю, что Ефрейтор говорит про Сурата Гусейнова.

– Гусейнов президентом не был, он не правил Азербайджаном.

– Зато он был полевым командиром. Таким же, как Ефрейтор!

Моня оставил их, и азербайджанцы еще долго разбирали своих правителей и командиров и спорили, на ком лежит вина за то, что Азербайджан проиграл войну армянам.

Этот политический диспут заснял на камеру очкарик. Кстати, его действительно звали Квинтин. А вот фамилию не помню. В голове запало кантемировское «Очкарито».

– Зачем вы это снимаете? – спросила у Очкарито рыжая. – Герои этой войны ходят рядом.

– Видите ли, я хочу сделать репортаж не только об этой войне, а о Кавказе в целом, – ответил Квинтин. – Мои зрители в Англии знают о Кавказе только то, что утверждает Британика: что это место, где зародилась европейская цивилизация. Я хочу расширить их кругозор. Я хочу снять обширный репортаж о маленьком клочке земли, на котором живут осколки множества древних народов, которые испокон веков только и делают, что воюют. Я хочу, чтобы мои зрители узнали о том, о чем они не имеют ни малейшего представления. Понимаете? А этот эпизод зигзаг сюжета.