Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

– Ага, – согласилась рыжая. – Изыски, декаданс.

Ее интерес к Квинтину, как к коллеге-журналисту испарился, а как к мужчине, наверняка, не возникал. Но деятельный англичанин напомнил рыжей, что и ей пора заняться делом.

В лагере, где стараниями Валеры на кострах жарились бараны, и в котлах тушилась свинина и птица, а в ручье остужалась чача, и вино уже было выставлено на скатерти, застланные по-азиатски прямо на траве, там, где с нашим возвращением началась разудалая пирушка, рыжая, игнорируя общее веселье, пустилась расхаживать меж рядов и с отрешенным видом бормотать в диктофон всякую чепуху. Время от времени она выхватывала, что-то со скатерти, закидывала в рот и бормотала дальше. Когда пиршество закончилось, и пьяные мужчины разбрелись с приблудными женщинами по своим палаткам, рыжая, оставшись одна, развалилась на траве, у скатерти и заговорила с диктофоном, как с товарищем:

– Представьте себе махину в двести тонн, выполненную из броневой стали, высотой в два человеческих роста, шириной занимающую полторы полосы шоссейной дороги, допустим МКАДа, и по корпусу, как орнаментом украшенную квадратиками пластида. Представьте, что это чудовищное сооружение мчится на вас со скоростью семьдесят километров в час. Земля трясется, гул, грохот, лязг гусениц – ошеломляюще! И вдруг… – рыжая откусила помидор, почавкала и дальше, – стоп машина! Махина останавливается без тормозного пути. Просто встает, как вкопанная. И только раскачка корпуса вперед-назад обозначает инерцию движения. Лязг гусениц обрывается, грохот тоже, и лишь мотор продолжает огрызаться. Включается фара-искатель, ощупывает темноту и выхватывает из ночного мрака именно вас. Башня со скрежетом разворачивается, ствол орудия опускается, и в прицел попадает ваш бледный вид анфас. Раздается залп, и где-то рядом – взрыв! Как вы думаете, это страшно? Не думайте, потому что вы даже представить не можете насколько это страшно. Писать про испражнения и про мокрое белье не буду – это не этично… или не эстетично, как угодно. Но здесь на войне, да будет вам известно, этого никто не стыдится. Это допустимая слабость, норма. Воюющая армия есть тайное братство, пардон, засранцев, и полные штаны его незыблемый символ… Что за гадость здешняя айва? Рот вяжет, тьфу!.. Только вам протирающим штаны за чтением газеты этого не понять. Вам не понять, что такое отвага, пока вы сами не испытаете, чем и как наполняются штаны, и пока не вдохнете полной грудью их неповторимый аромат. Вам смотрящим в телевизор не вычислить простую формулу отваги. А она действительно проста: терпение, проявленное в минуту опасности, есть отвага. Просто, согласитесь. Настолько просто, что закрадывается сомнение, что тут подвох, что это какой-то примитивный ребус. Но нет никакого подвоха. Все чисто, без фокусов. Просто, чтобы уяснить эту чистую и ясную истину, надо оторваться от любимого телевизора и оказаться там, где были мы. Переместиться с насиженного дивана в ночную Мцхету, рухнуть на его каменистую землю, вжаться в нее всем своим существом и молить, чтобы она тебя не накрыла. Как покрывалом, как саваном. И смотреть в огнедышащее жерло орудия. И молиться, молиться, молиться не переставая. И не трогаться с места, не отступать, терпеть.

«Отвага есть терпение, проявленное в минуту опасности», – так говорит Тимур Барласов. Это его формула. И мы терпели. Терпели, когда грохотала пушка, когда строчил пулемет. Когда нас расстреливали из танка. Терпели, и никто не дрогнул, не бежал. Никто не подался панике. Вытерпели.

Но видимо есть другая мера мужества, не для всех. Для избранных. Когда решает дело не терпение, а порыв. Отчаянный бросок, подобный молнии. Когда надо не только стоять по принципу «ни шагу назад», а бежать. Бежать вперед. На танки.

Он спросил у своего офицера, что делать в таких случаях, когда нет противотанковых орудий, нет гранат, нет «коктейля Молотова», когда нет ничего, чтобы одолеть это чудовище. И офицер ответил: «Я не знаю, – и выдал образчик черного юмора. – Бросаются под гусеницы».

Поймите, он не профессиональный военный – Тамерлан Барласов. Его не обучали в академиях генерального штаба, он не знает тактики боя. Он, как дилетант спрашивал у подчиненного: «Как быть?» Но он мужчина в самом буквальном смысле этого слова – человеческая особь, наделенная мужеством! Когда его офицер развел руками, он поднялся и бросился на танк. Слава богу, не под гусеницы. Он мог бросить под них своих подчиненных, что сплошь и рядом делают наши офицеры. Но он мужчина – избранная особь, наделенная той мерой отваги, которой нет у других. Только эта мера отваги может заменить противотанковые пушки и базуки. И этой мерой той ночью был наделен лишь он один. Поэтому он бросился на танк. Обошел его с боку, запрыгнул на броню, вскарабкался на башню… Каюсь, я не зафиксировала этот потрясающий миг камерой. Но меня можно понять. Я была ошеломлена, шокирована, я забыла, зачем я здесь, забыла про фотоаппарат. Да, меня можно понять. Невозможно понять другое: как Тимур Барласов сподобился на это? Он, как циркач по канату, прополз по стволу орудия и вложил в его жерло гранату.

Такое бывает только в кино – согласна. В это сложно поверить – бесспорно. Но я видела это своими глазами. И это было не кино, а жизнь. Та жизнь, о которой поклонники телевизоров и диванов не имеют ни малейшего понятия. Это самая чистейшая правда.

В подтверждение своих слов могу представить только одно: снимок танка после того, как разорвалась граната. Снимок неважный, сделанный с мобильного (свою камеру я потеряла в бою). Но и на нем видно, какой у танка унылый вид. Обратите внимание, как разворотило ствол. В буквальном смысле нос повесил.

Но самая замечательная правда этой истории заключается в том, что избранные особи существуют в природе! Да, их популяция малочисленна, и водятся они не там, где живем мы с вами. Точнее, не в тех условиях и не в той среде, где наши самки привыкли искать себе самцов для случек и продолжения рода. Да, диван и кресло перед телевизором не их местообитания. У них другой ареал. Но если женщины – я обращаюсь к вам – если вы хотите отыскать мужчину (говорю мужчину, а не самца), попробуйте перебраться хоть сюда, в зону боевых действий. Очень может быть, что вам улыбнется удача. «Удача – вот мнимая справедливость жизни», – говорит Тимур Барласов – мужчина, избранная особь!

Она выключила диктофон и сожрала огурец. Хрумкая и громко чавкая, думая, что ее никто не слышит, полежала, поглазела в небо, усыпанное звездами. Потом поднялась и пошла в палатку к «избранной особи».

И я пошла. Пошла в машину, чтобы не слышать концерт, который обещал вот-вот начаться. Опустила спинку сидения, включила радио, легла и заткнула уши. Так и пролежала до утра.

Утром двинулись на Манглиси. Прибыли к обеду. Сопротивления не было, не считая мелких стычек. Богатеи удрали из города до нашего прибытия. Монина слава неслась впереди его войска и обращала неприятеля в бегство раньше, чем в дело успевало вступить его оружие.

Моня предвидел это. С утра пораньше он вертолетами отправил Кантемира вперед, чтобы он перекрыл дорогу из Манглиси в Коджори.

Конечно, наши пограбили немного, взяли все, что можно было взять. Но этого действительно оказалось мало. Моня от своей доли отказался. И нам с Кантемиром тоже не перепало.

Пока наши грабили, Моня уединился в брошенном доме и собрался, было помолиться, что он с недавних пор взял в привычку. Но не тут-то было. Рыжая журналистка восприняла Монино уединение по-своему и последовала за ним. Через несколько минут она выскочила оттуда с воплем. Уносила ноги, как ошпаренная, я даже удивилась. А за нею Моня, и с порога, застегивая ширинку, давай кричать:

– Бесстыжая язычница! Осквернительница устоев! Гореть тебе в аду! Тьфу-тьфу-тфу на тебя. Боже, как это скверно.

Его трясло. Но не от гнева, а от брезгливости, точнее, омерзения. Он словно стряхивал с себя нечистоты, которыми его облили. Он чуть не плакал.

«Что она там учудила?» – задумалась я.

Рыжая после этого случая удрала к своим, а позже вообще исчезла из поля зрения. На время. Во всяком случаи, на Коджори мы выступили без нее.

«В Коджори, – предупредил Моня, – нас ждет значительное сражение. Людоед запер неприятеля в городе, и он теперь будет драться с отчаянием обреченного». Я возразила, что грузины могут сдаться. «Нет, – уверенно заявил Моня. – Я давно знаю этот народ. Грузины не ведают стойкости и непостоянны. Их чаяния порывисты, а поступки необдуманны, и страсти помрачают их незрелый разум. Когда у них кончается терпение, они не пускаются в бегство, а бросаются в атаку. Поверь моему слову, грузины будут драться, как никогда. Дабы избежать ненужного кровопролития, мы должны ошеломить врага, привести его чувства в смятение».

«А как?»

«У меня есть на этот случай одна уловка. И тебе Васико я отвел в этом деле ключевую роль».

Суть его «уловки» заключалась вот в чем. Я, наш майор и Квинтин, должны были первыми прибыть в Коджори и там, на посту изобразить беженцев. По выдуманной Моней легенде Квинтину была уготована роль моего мужа (выгодная партия – американец, журналист, зарабатывает в валюте), а майору – старшего брата. В городе нам следовало осмотреться и заложить заряды из оставшихся запасов гексогена, там, где обнаружим значительные скопления войск.

В качестве транспорта беженцев Моня выделил реквизированную легковушку. Ее загрузили взрывчаткой и сверху замаскировали всяким хламом – тем, с чем наши люди не желают расставаться, даже, когда над ними нависла угроза: телевизор, два ковра, одеяла и хрустальная посуда.

На посту в Коджори нас остановили. Я сидела за рулем, майор рядом, а Квинтин, мой временный супруг – сзади, зажатый нашим цыганским движимым имуществом. В руках у него была камера.

Я выглядела очень эффектно, думаю намного лучше, чем рыжая кукла – Моня опять нарядил меня «поэротичней». Грузинский постовой, который заглянул в окно машины, просто, прилип взглядом к моим коленям.

– Мы едем из Гори, – сообщил майор. – К моим друзьям. Надеюсь, они примут нас на время.

Он снял пиджак и прикрыл им мои голые колени. Постовой ухмыльнулся.

– Что в машине?

Майор ответил раздраженно:

– То, что успели вывезти. Все, что у нас теперь осталось. Хлам всякий!

Он матюгнулся на грузинском и, отвернувшись к своему окну, нервно закурил. Он очень убедительно играл беженца. Ему хотелось верить. И главное он играл с удовольствием – это было видно.

Постовой перестал ухмыляться. Квинтин высунулся из-за моего плеча и заговорил с ним на английском. А выражение лица у него было такое по-детски наивное, какое бывает только у некоторых американских мужчин.

– Чего он хочет? – спросил постовой.

– Он хочет снять вас на камеру, – ответила я. – Он репортер, из сиэнэн.

Квинтин показал ему свой бейджик.

– А зачем меня снимать? – удивился постовой, глянув на его удостоверение.

Квинтин опять затарахтел на английском.

– Он говорит, что вы фотогеничны и очень выгодно смотритесь в военной форме. Он хочет поместить ваш снимок в своем сюжете. Квинтин, – сказала я, развернувшись к очкарику, – парню не до нас, у него полно забот. Не приставай к человеку с глупостями.

Квинтин отодвинул меня и сказал постовому на русском:

– Я плохо говорю по-русски и совсем не знаю ваш язык, но я очень люблю грузинский народ. У Вас лицо, как у царя Давида. Только один снимок. Умоляю.

– Да, я не против, – согласился постовой. – Где? Здесь?

– Ноу, нет, – запротестовал Квинтин.

Он вылез из машины. Установил камеру на крышу:

– Пожалуйста, отойдите дальше… еще чуть-чуть. Фэнк… Приподнимете каску… чтоб лицо было видно… Автомат на грудь, пожалуйста. Руки на автомат, – прожужжала камера. – О кей. Фэнк ю вери мач!

Квинтин шмыгнул назад в машину. Я завела мотор. Машина тронулась. Мы проехали мимо постового, и он помахал нам рукой. Всем дружным семейством мы прилипли к окнам и во весь рот заулыбались солдату. Так и щерились, пока не проехали пост.

Хорошая у нас собралась компания. Одни таланты, самородки, можно сказать. Я не ожидала такой прыти от майора, а от очкарика тем более. Впору было открывать бродячий театр. Погорелый театр. Сегодня точно заполыхает, если сыграем точно.

Мы ехали по городу, и майор подсказывал дорогу, а я все думала о нашем «театре». И пришла к выводу, что самая замечательная фигура в нем – наш антрепренер, тот, кто сбил нашу маленькую труппу. Ладно майор, его Моня успел изучить, но как он разглядел тягу к сцене у очкарика, если видел его всего пару раз, и то мельком. Мы могли с треском провалиться, если бы сыграли неправдоподобно, и забросали бы нас не гнилыми помидорами.

Мы петляли по узким улочкам и по ходу изучали город. Обнаружили несколько огневых рубежей. Высмотрели посты и караулы.

А ехали мы и вправду к знакомому майора, точнее к его знакомой. Когда мы гурьбой появились в дверях ее квартиры, она разинула рот и всплеснула руками.

– Давид, ты откуда? Я думала, что ты… – она подозрительно глянула на нас. – Я видела тебя по телевизору. Кто это с тобой?

– Это мои коллеги, – ответил майор. – Квинтин, – представил он Очкарито. – Васико – его супруга.

Подозрительная дама посмотрела на нас с еще большим недоверием. Видимо, мы с очкариком не смотрелись в паре.

Майор затолкал нас в дом и там, когда мы расположились, объяснил своей подруге:

– Я здесь по заданию. Ни о чем меня не спрашивай. Это очень сложная комбинация, и тебе не надо знать. Да, очень сложные времена, Тамара. Главное пережить их.

Майор вознамерился уединиться с Тамарой, но я воспротивилась этому. Мало ли какой фортель он мог выкинуть, оставшись без присмотра.

Майор расстроился. Тамара тоже была сильно недовольна мной.

– Батоно Давид, – напомнила я, – у нас совсем не осталось времени.

– Ах да, – спохватился майор. – Тамара, мы голодны. Сходила бы на рынок, купила мясо. Давно не ел твои хинкали.

Тамара заявила:

– Дома есть мясо.

– Пожалуйста, не спорь, – попросил майор. – Сделай, как я велю, – он поцеловал ее. А я всучила деньги.

И Тамара ушла.

Оставшись одни, мы разгрузили машину. Все барахло сложили на балконе у Тамары, а взрывчатку перетащили в комнату. Надо было расфасовать ее по пакетам, и снабдить заряды детонаторами. Когда, запершись в комнате, занялись этим делом, я спросила у майора:

– Не жалеете, что так опрометчиво снабдили нас взрывчаткой?

– А разве это теперь имеет значение? И главное, кто мог знать, как все так обернется, – майор безрадостно улыбнулся. – Жизнь вносит коррективы, не так ли?

Наш майор после расстрела в Двани сделался ужасным меланхоликом. А сейчас он был настолько печален, что Квинтин, проникнувшись сочувствием, сказал ему:

– Вас, наверное, мучает совесть?

Майор посмотрел на Квинтина с кривой ухмылкой.

– Совесть? А что это такое? Вы знаете?

Квинтин пожал плечами.

– Не знаете. И никто не знает, – грустно проговорил майор. – Это понятие себя давно изжило. Оно осталось в прошлом. Сейчас «совесть» – это бессмысленное слово, пустой звук.

– Нет, я знаю, что такое совесть, – мягко возразил Квинтин. – И вы знаете. Но я не буду спорить, раз вы в таком настроении.

– У меня приемлемое настроение, даже хорошее. Настолько хорошее, насколько оно, вообще, может быть хорошим в моем положении. Я все еще жив, и это не то что хорошо, а замечательно. Как сказал ваш Ефрейтор, – обратился майор ко мне, – на войне одни уберегают жизнь, а другие честь. Странная, между прочим, личность.

– Ефрейтор?

– Да. Совершенно не вкладывается в наши привычные стандарты.

– Чем же это?

– А тем, что у него есть то, о чем мы только что говорили с журналистом.

– Совесть?

– Совершенно верно.

Майор меня удивил. Если бы он сказал, что Моня обладает отвагой, решимостью, силой, беспощадностью, я бы поняла. А он разглядел у Мони совесть.

– В отличие от господина журналиста я знаю, что это такое, – заявил майор. – Разумеется теоретически. Совесть – это страх перед тем, что ожидает человека в будущем. Это то, когда человек беспокоясь о будущем, начинает соизмерять свои поступки. Он не делает того, за что его в будущем может постигнуть кара.

– О каком будущем вы говорите? – поинтересовался Квинтин.

– О том, о котором написано в Священных книгах. О том, какое ожидает нас после смерти. В отличие от Ефрейтора мы все боимся не того, что будет после смерти, а самой смерти. И из страха всячески оттягиваем ее. Стараемся уже сейчас получить все блага, так сказать, вырвать их авансом из будущего. А это практически невозможно. И чтобы сотворить невозможное, идем на любые подлости и даже предательство.

– Вы это о себе? – уточнила я.

А Квинтина поставил вопрос иначе:

– А вы беспокоитесь о будущей жизни?

– Только теоретически. Сейчас никто не беспокоится об этом всерьез. Все озабоченны только настоящим. Все боятся смерти. И я в том числе. А вот ваш Ефрейтор исключение. Я и не думал, что такие еще живут среди нас, – он вздохнул и закончил элегию обвинением. – Однако он нелеп, он совершенно не смотрится, он комичен в наших условиях. Его словно забросило из прошлого. Такие, как он в нашем мире – анахронизм.

– А по-вашему, смотрятся предатели? – спросил Квинтин, и уже без сочувствия. – И современно быть подлецом и трусом?

Майор взмолился:

– Не надо, господин журналист. Не говорите про предательство. Не ваш фасон.

– Это почему же?

Майор ответил вопросом на вопрос:

– Что вы здесь делаете? В этой квартире? Чем вы здесь, собственно, занимаетесь?

– Тем же, чем и вы.

– Правильно. Мы втроем собираем заряды. Для кого? Для Тимура Барласова! А кто такой Тимур Барласов? Тимур Барласов – бандит! Он взял в заложники ваших коллег, а вы ему потворствуете. Что это по-вашему – не предательство?

– Моих коллег скоро выпустят, этим уже занимаются, – напомнил Квинтин. – А я своим коллегам в этой ситуации ничем не могу помочь. И меня никто не принуждал, я сам остался. Я журналист, я снимаю о войне, и нет ничего предосудительного в том, что я сейчас здесь с вами.

– Вы сейчас не репортаж снимаете, – заметил майор. – Вы собираете заряды, на которых сегодня подорвутся люди. Так что не надо себя выгораживать. Вы ничем не лучше меня. Вы испугались там, в Гори и взялись услужить Людоеду. Только сделали это немного изящней, чем я. Но вы и в положении другом, вам было проще. Вы англичанин, журналист, а я офицер грузинской военной полиции. С вас, как с гуся вода, а на меня все шишки. Так что, я вас умоляю, не изображайте из себя героя, не убедительно.

Квинтин занервничал.

– Если я из трусости взялся услужить Людоеду, – сказал он, – то тогда почему я не бежал от него тогда, когда меня отпустили? Почему я остался в отряде?

– По той же причине, – ответил майор. – Вы вдруг обнаружили, что вы трус, и вам стало от этого не по себе. Вы остались, чтобы доказать всем и в первую очередь самому себе, что вы мужчина. Вы взялись корчить из себя героя. Но надолго ли вас хватит?

– Вы тоже так думаете? – спросил Квинтин у меня. Он поднялся, будто собрался уйти, если ответ будет утвердительным.

– Я думаю, что вы оба придурки, – ответила я. – Скоро Тамара вернется, а вы болтаете о всякой ерунде. Надо заканчивать скорей.

Однако закончить до возвращения Тамары мы не удалось.

Она пришла, нагруженная пакетами, и я выскочила в прихожую встретить ее. Проводила ее на кухню, и я взялась помочь со стряпней.

– Вот, осталась сдача, – сказала Тамара и протянула деньги.

Я отказалась от них.

Тамара начала готовить тесто, а я – фарш.

– У вас опасное задание? – поинтересовалась между делом Тамара.

– Нет, – ответила я. – На этот раз, слава богу, абсолютно безопасное.

– Вы давно знаете Давида?

– Нет, это наше первое совместное задание.

Тамара помолчала, потом опять пустилась в расспросы:

– А замужем давно?

– Мы только расписались.

– Ваш муж не грузин, верно?

– Он англичанин.

– Понятно, – она посмотрела на меня искоса. – А детей еще нет?

– Не успели. А у вас?

– Я не замужем.

– Можно и, не расписываясь, – подсказала я.

– Да вот, все жду, но Давид никак не решится. Жду и не знаю уже, дождусь ли.

– Мне кажется, он вас любит.

– И мне так кажется, но мне уже тридцать пять, – с грустью в голосе сообщила Тамара.

– Вам надо родить ребенка.

– Согласна. Последний шанс?

– Нет, что вы.

– Последний, – печально проговорила Тамара.

Пока я беседовала с Тамарой, майор и Квинтин заканчивали с взрывчаткой. Вышло очень даже патриархально – женщины стряпали на кухне, а мужчины занимались мужским делом.

Потом был романтический ужин. Две влюбленные пары за круглым столом, при свечах. Тамара до того расчувствовалась, что начала ластиться к своему Давиду тут же, за столом. Нам с Квинтином ничего не оставалось, как перебраться на кухню.

Покинули Тамарину квартиру, когда стемнело. Захватили груз и двинулись потихоньку.

– Береги себя, Давид, – сказала Тамара на прощанье.

– И ты береги себя, – ответил ей майор.

Он, без сомнения, был влюблен в Тамару.

Машину мы оставили – пошли пешком, – только предварительно переоделись в ней в грузинскую форму. Шли без оружия – у нас его не было. И выглядели нелепо: военные люди в военное время и безоружны. Но сильно по этому поводу не беспокоились. Город был из тех, которые только называются городами: ни уличного освещения, ни движения машин, которые фарами могли бы выхватить нас из темноты, и безлюдье. Мы двигались в кромешной тьме по пустынным улицам.

К первому рубежу вышли через полчаса. Здесь тоже было пусто. Расчеты отдыхали на квартирах. Пулеметные точки, орудия и три танка за линией бетонных заграждений охранял единственный часовой. Он шастал вдоль линии и отчаянно зевал.

Когда мы зашли за ограду дома, залаяла собака. Пришлось ее прирезать. Залегли и дождались, когда часовой присел и закурил. В ту же минуту майор выскочил из-за ограды. Мы за ним. Он подбежал к часовому с зажатым в вытянутой руке удостоверением.

– Майор Кочарава, военная полиция, – представился батоно Давид. – Почему курите на посту?

Часовой поднялся на ноги и выбросил окурок. Я с ходу врезала ему в кадык. Он обмяк и рухнул на руки майора. Перетащили его за ограду и там прирезали, рядом с собакой. Очкарито отвернулся, когда я проделывала это.

Заряды заложили в четырех местах: у пулеметных точек, у орудий и два запрятали в скрутках камуфляжных сеток танков. Перемахнули через заграждение и по темным улочкам пустились дальше.

Закончили работу за полночь. И тогда повернули назад, к первому рубежу. Там должен был высадиться Кантемир со своим летучим отрядом.

Возвращались налегке, только с автоматами и подсумками, которые забрали у убитых часовых. И еще Квинтин нес свою камеру. Он не вспоминал о ней, когда мы закладывали заряды – слишком был занят и ошарашен тем, что он делает – но теперь, кажется, собирался наверстать упущенное.

Добравшись до места, мы обнаружили там жуткую суматоху. Боевые расчеты были подняты по тревоге. Офицеры орали, солдаты искали пропавшего часового.

Мы залегли на пустыре. Там, кажется, была мусорная свалка – ужасно воняло.

А в три часа на северной окраине Моня вступил в дело.

Ночным воздухом оттуда донесло шум завязавшейся перестрелки. Пальба и разрывы снарядов были слышны так отчетливо, будто они раздавались в квартале отсюда.

Метания среди грузин прекратились. Прозвучали команды офицеров, солдаты заняли места, и экипажи танков разбежались по своим машинам.

Через полчаса раздался невероятно сильный грохот: четыре взрыва, один за другим, и небо на несколько секунд осветилось белым заревом. Это Моня подорвал заложенные нами заряды. Стрельба прекратилась. Зато стало слышно нарастающий шум моторов. Моня миновал первый рубеж и двигался в нашу сторону.

Еще через некоторое время зазвучали пушки и гранатометы – это означало, что Моню остановили перед вторым рубежом. Снова завязалась перестрелка.

А еще минут через двадцать после этого в небе с южной стороны заслышалось жужжание вертушек. В начале едва различимое за шумом пальбы. Потом жужжание в небе стало громче, шум винтов стал слышаться все ближе. А когда вертолеты начали снижаться, уже можно было отчетливо услышать, как лопасти винтов хлестко рассекают воздух. Грузины стали коситься в небо.

Вертолеты шли вслепую, на ощупь, без огней, и даже сигнальные лампы не мигали. Чтобы указать им место посадки, мы выстрелили в небо. И три трассы, одна за другой желто-зеленым мерцанием разрезали мрак.

И тут грузины, наконец, очухались, сообразили, что означает шум в небе. Команды последовали одна задругой, офицеры надрывали глотки, перекрикивая друг друга. Солдаты принялись перетаскивать на другую сторону заграждений тяжелое оружие и боеприпасы и после этого сами перебрались в укрытия. Танки взревели моторами и в объезд, по дворам, сметая заборы, двинулись навстречу приземляющимся вертушкам.

Мы же отползли в сторону, перебежали во тьме дорогу и укрылись во дворе ближайшего дома. Уже оттуда увидели, как садятся наши вертолеты.

«Кавалерия» Кантемира начала выгружаться, когда вертушки зависли где-то в пяти метрах над землей. Это выше, чем окна второго этажа, но наши выпрыгивали из люков так ловко и бесстрашно, словно спрыгивали со стула. Через пару минут вертолеты разгрузились, и азербайджанские пилоты, не задерживаясь более ни на секунду, как появились, так же быстро растворились в черном небе.

И тогда я набрала номер мобильника, который в качестве детонатора мы заложили в один из зарядов. Пока шел вызов, набрала с телефона Квинтина второй номер. Раздался взрыв, за ним другой – это сдетонировали заряды у огневых точек. Кантемировские «кавалеристы» бросились в атаку. Я позвонила по двум оставшимся номерам. Громыхнуло еще два раза, где-то на соседней улице – это подорвались заряды, запрятанные в танках. И я пустилась вдогонку за «кавалерией». Очкарик и майор остались.

Грузины были ослеплены взрывами. Я видела, как они таращатся в белом светящимся облаке. Наши парни бежали впереди меня, и мне казалось, что они не бегут, а плывут в этом облаке, в белом безвоздушном пространстве, где все предметы и звуки разорвало в пыль взрывами и унесло куда-то ветром. Они бежали бесшумно, не стреляя. Обежали глубокие воронки, образовавшиеся после взрывов, и подступили к заграждениям. И только оттуда открыли огонь. Лимонки полетели через бетонные барьеры. Хлопками отозвались взрывы. Осколки гранат посекли многих грузин, других вывели из оцепенения. И тогда грузины открыли ответный огонь. Но было поздно.

Наши перемахнули через бетонные плиты и с воплями и матом набросились на противника. Началась жестокая потасовка. Люди расстреливали друг друга в упор, били прикладами. Некоторые с перепугу, бросив автоматы, кидались на врага с голыми руками. В дело пошли ножи. Через минуту и я включилась в эту драку.

Да, это было больше похоже на драку, на уличное побоище, «махаловку», когда забивают друг друга насмерть.

Один уцелевший танк, выехав с соседней улицы, встал у нас за спиной. Открывать огонь не стал. Стоял и не знал, на что решиться, пока по нему не пальнули из базуки. Снаряд угодил в корпус. Разрыв пластида отшвырнул снаряд обратно. Но этого щелчка оказалось достаточно, чтобы танк снялся с места и пустился дальше в ночную мглу.

Вид уходящего танка привел грузин в отчаяние. Они озверели.

Какой-то низкорослый, тщедушный парень с воплем набросился на меня. Я запустила ему в живот короткую очередь.

– Осторожней, наших не зацепи, – крикнул пожилой осетин. Кажется, Христофор называл его «дядя Бибо».

– Надо держаться вместе, – предложил он. – Не отходи от меня.

Я увидела, как какой-то грузин целится в него. И выстрелила первой. Грузина отбросило.

– Аккуратней! – взмолился дядя Бибо. – Гоша уже завалил так Варфоломея.

Мы ринулись в самую гущу, чтобы там, в толпе укрыться от выстрелов.

Держались с дядей Бибо вместе. Буквально плечом к плечу. Он бил, я подсекала. Я мочила, он добивал. Когда на нас набрасывалось сразу несколько человек, то кто-нибудь из наших приходил на помощь. Дядя Бибо был крепкий мужик, такой закаленный в драках дядька. Лупил жестко, профессионально. У меня тоже неплохо получалось. Бились мы, бились, а потом смотрю, вокруг нас мелюзга собралась. Мы впереди, они сзади и сбоку. Мы лупим, они добивают. И еще крикнут, если на нас кто-то с боку заходит. Сами бросятся вперед, встанут под удар, когда мы отбиться не можем. В общем, прикрывали нас, помогали, как могли. И все потому, что с нами им было надежней, они чувствовали себя уверенней рядом с такими, как мы, видели, что мы мочим грузин так, как они не могут.

И вокруг Кантемира такая же толпа помощников-ассистентов собралась. Он прорубался вперед, а они перли за ним оравой. Ловко у них получалось. И у нас с дядей Бибо нормально выходило. И, в конце концов, я в такой раж вошла, что совершенно забыла о страхе. Тело у меня все горело, пот с меня градом сыпал, глаза заливало, и нервы гудели, как натянутый канат – аж в ушах звон – а страха нет. Вышел весь, испарился. Думаю, вот сейчас раскроят мне голову прикладом и затопчут затем ногами, а не жалко себя. Пусть, думаю, значит, так и надо. Даже захотелось, чтобы мне кто-нибудь врезал, вырубил меня, наконец, чтобы больше не видеть этот комар, не слышать, чтобы он, черт возьми, прекратился.

И тут замечаю, от меня начинают шарахаться. Как от приведения. И мне приходится наступать быстрее. Достаю одного, а остальные еще дальше. Я вперед, а они наутек.

– Бегут! – прокричал дядя Бибо.

– За ними! – отозвалась я.

Он схватил меня за штаны.

– Куда? Теперь валить их надо из автоматов.

И тут какой-то кусочек меня выскользнул из нутра и вознесся в небо. Я его не вижу – куда он летит? Наоборот, мне теперь все сверху видится. Вся эта свалка, которую устроили мы. То, как она рассыпается. То, как бегут одни, а другие по ним стреляют. И как первые начинают отстреливаться. И чувствую, как хорошо этому моему маленькому кусочку. Какое счастье оторваться от земли. И не ощущать груз собственного тела. И как не хочется назад: все намучалась, устала, хватит!

И вот, что-то больно ударило в ляжку. Чуть выше и попало бы в пах. И я выключалась.

Очнулась в палатке. Одна. Когда ночь уже миновала. Люди за стенкой переговариваются. И гул вдали. Ветер треплет брезент, задувает по земле. А мне жарко. И горячее всего между ног. Жжет, словно уголь приложили. Жжет и в таз отдает.

Я позвала. Голоса за палаткой смолкли, и ко мне вошел дядя Бибо.

– Ну, как? – спросил он с порога. – Получше, нет?

– Нормально, – отвечаю.

– Лежи, лежи, – он приблизился к моей постели. – Я тут караулил, думал, может, что понадобится.

– Дядя Бибо, я так рада, что вы пришли, – говорю я и за руку его беру, – что вы живы.