Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

Амир Тимур Тарагай «Уложение. Наставление потомкам»

Приняв заверения святейшего шейха, отец оставил меня на попечение наставника, и с той поры для меня началась новая жизнь, полная неведомых мне прежде трудов, тех, что забирали все мои силы без остатка и все мое время до последней минуты. Никогда я так не уставал и никогда доселе не знал того самоотречения, с каким я предался наукам и наставлениям святейшего шейха. Даже в горном лагере Хаккул-палвана, куда отвез меня отец, оторвав от забот и ласк моей матери Текине-хотун и моей няньки Алии и кормилицы Факиры, и где я проходил воинскую выучку, даже там под жесткой и безжалостной рукой старого вояки, который весь день не позволял мне покидать седла, с самого рассвета и до заката гонял по горным кручам и по бескрайним пастбищам, истязал меня в единоборствах и заставлял упражняться в стрельбе из лука до кровавых мозолей на пальцах, даже там я не познал, что есть настоящая усталость и что такое «трудный день», тот который начинается задолго до рассвета и заканчивается много позже заката. Подобное я впервые испытал в обители Абу Бекира Тайабади.

Если в лагере Хаккул-палвана я весь день проводил в скачках, единоборствах и прочих состязаниях, то у Абу Бекира Тайабади я, не разгибаясь, корпел над книгами, предавался многочасовым молитвам и вел долгие и трудные беседы со своим наставником. Вся моя учеба у Хаккул-палвана, какой бы утомительной она ни была, по сути, оставалась забавой, ведь скачки, охота и все другое, что обучает навыкам войны, есть наслаждение и отрада для мальчишки, готовящегося стать воином. Обучение же у Абу Бекира Тайабади заключалось в пестовании разума и воспитании духа. А эти упражнения намного сложнее тех, что укрепляют тело, и на большинство мальчишек навевают смертельную тоску. И я бы подобно большинству в тоске и скуке провел все три года своей учебы, если бы не внимание, которым окружил меня мой наставник.

Он чутко следил за моими занятиями и всячески поощрял мои успехи. Мне дороги были его похвалы, а то, что он выделяет меня среди прочих своих питомцев, наполняло меня небывалой гордостью. И мало-помалу я научился получать радость от трудов разума и духа. Я испытал радость познания и ощутил возвышенную радость истовой молитвы, и познал ни с чем несравнимую радость еженощных бесед со своим наставником, когда его устами открывались мне самые сокровенные тайны мирозданья.

Я ждал этих бесед с нетерпением воина рвущегося в атаку, со страстью любовника, идущего на первое свидание, с жадностью нищего, алчущего подаяния. Многое из того, что под тенью величия творца сокрыто от понимания, созданных им тварей, было явленно мне в тех уединенных беседах. И эти сокровенные знания с каждой беседой возвышали меня над всеми, кого я знал: над сверстниками, с коими я проходил обучение, над родными и близкими, не зависимо от того старше они меня или младше, над всеми, кто встречался мне на пути без различия их званий и положения. Эти знания (я чувствовал это) неотвратимо возносили меня к возвышенности уготованного мне проведением престола.

Когда срок моего обучения подходил к концу, в одной из последних бесед я спросил у своего наставника: «Домля, когда же вы откроете мне знаки, коими Всевышний изъясняется с избранниками?» – «Я не могу открыть их тебе. Я их не знаю, – ответил мне шейх Тайабади. – Как я могу открыть то, что мне самому неведомо?» – «Как же так? – расстроился я. – Вы обещали моему отцу, что научите меня читать тайные знаки». Святейший шейх кивнул головой в ответ на мои слова и сказал: «Ты правильно определил – знаки, которые Всевышний подает своим избранникам, и вправду тайные. Тайные потому что они предназначены, только для тех, кого он выделил из числа всех смертных. Меня Всевышний не выделял, я не отношусь к числу избранников, и я не знаю знаки. И даже если бы было наоборот, и я стоял бы в одном ряду с теми, кто родился под счастливым сиянием звезд, чем бы я мог помочь тебе? Ведь Господь каждому подает только его пониманию понятные знаки. Чтобы читать их, как люди читают Коран, надо обладать особым разумом и особым духом, как читающим книгу необходимо иметь зрение и знание грамоты. Я выполнил часть своего обещания: я отточил твой разум до нужной остроты и выпестовал дух твой до необходимой чуткости. Дело осталось за грамотой. И ты ее уже почти освоил. Недостает одного только знания – тебе неведомо, кто он Аллах?» Я возразил святому шейху: «Я знаю это. Все верующие знают, кто есть Аллах». Абу Бекир Тайабади покачал головой. «Ошибаешься, – сказал он строго. – Тебе это пока не ведомо. И те, кого ты причислил к знатокам, по сути, еще большие невежды. Тебе в отличие от многих из них известны все девяносто девять имен Аллаха, и это похвально. Но знаешь ли ты, что кроется за этими именами? Знаешь ли ты о единстве бога и дьявола? Ты знаешь об их противоположностях, но ты не знаешь, где сходится добро и зло, и что происходит из того, когда то и другое сливается в единое русло. Тебе известно, что есть добро и что есть зло, но ведомо ли тебе, что такое доброе зло и злое добро? Сможешь ли ты различить дьявола под личиной бога, и сможешь ли уразуметь, что Аллах порою творит то, что приписывается нами к деяниям дьявола? Если ты в силах ответить на все эти вопросы, тогда скажи и другое: кто тот, кому мы молимся и пред кем преклоняем колени, где он обитает, и кто мы для него, и для чего он сотворил этот подлунный мир, и почему творение его пропитано грехами?»

Как ни странно, не нашлось у меня слов, чтобы дать правдивый ответ. Бойкие фразы готовы были сорваться с языка, но я понимал, что ни скажи, все будет неверно. И то понимал, что учитель не ждет от меня ответов. Он ждал лишь внимания, чтобы раскрыть мне последние тайны. И я сделал то, чего ожидал от меня наставник – сомкнул уста и раскрыл уши. И вот что поведал мне в последней беседе святейший шейх Абу Бекир Тайабади, тот, кто не знал себе равных в силе разума и чистоте и стойкости духа:

– Нет бога кроме бога, и Мухаммад порок его. Мы это знаем, и мы в это верим. Но что еще мы знаем кроме этого? Кто он тот, кого Мухаммад-пайхамбар назвал богом Авраама, тот, кому молились сыновья Авраама – Исмаил и Исаак, тот, кого пророк Иса считал своим отцом, и кого приверженцы его заключили в три состояния: отцовское, сыновье и состояние духа? Кто он тот, кто имеет девяносто девять имен, но имеет лица? Кто он тот, кто являлся Мусе-пайхамбару то в образе огненного столба, то пылающим кустом, а святой Мариям явился в виде дождя и оросил ее лоно? Кто он, чье присутствие чудится нам, но не видимо? Что мы знаем о нем, и почему, чтобы признать его, оказалось в недостатке знания, и потребовалась вера…

Мы знаем о нем все или почти что все, ведь все наши знания о мире, это и есть знание о боге. И у каждого из нас в достатке их. И у пастуха, который никогда не держал в руках книги, а только и делал всю жизнь, что шел со своими стадами за травой, бранился с соседями и отгонял от пастбищ голодных хищников; и у земледельца, который рыхлит и вспахивает свои поля и нивы, и подводит к ним воду, и весь свой век проводит в заботах об урожае; и у купца, который печется о прибылях и с тем из года в год совершает опасные переходы, преодолевая на пути своем возвышенности гор и бескрайность равнин; и у воина, чей труд есть состязание в силе, мужестве и стойкости; и у людей духовного звания, тех, кто все дни свои проводит в постах и молитвах и примером своим учит верующих праведной жизни. Все мы вместе знаем о боге в достаточной мере, потому что все, что мы знаем о жизни, есть знание о боге, потому что бог и есть жизнь!

Бог – сосредоточение жизни, и бог – рассеяние ее во всем сущем. Бог в большом и малом, он в каждой травинке, в каждой букашке. Часть бога в каждом из зверей, и в каждом растении и в каждом из людей. Он разбросан частями во всем, что населяет подлунный мир. В каждом из нас живет частица бога, и мы живем, пока он частью своей присутствует в нас.

Бог есть жизнь. Бог проявляется в целостности и многообразии жизни. Почему же мы не видим бога? Потому что бог – это вся жизнь, наполняющая Вселенную. Как можно увидеть бога, если нельзя собрать в одном месте все сущее во Вселенной? Муравью не дано узреть слона, потому что громада его не помещается в глаза насекомого. И даже если муравей отдалится, он не увидит незримое – расстояние окажется таким огромным, что очертания слона растворятся в туманных далях. Наше ничтожество перед Всевышним подобно ничтожеству насекомого, представшего перед слоном. Мы даже ничтожней муравья. В наши глаза никогда не поместится все величие и необозримость бога. Да, в каждом из нас частица его, но мы не боги. Мы те, в кого по счастью поселилась частица его сути, кому на время доверено пронести малость его. Приходит час, и эта малость покидает нас. Тогда мы умираем. Но бог-то не умирает, он продолжает жить. Малость его, покинувшая нас, поселяется в новое тело – сильное и молодое, – оставив тело изношенное, пришедшее в негодность, а попросту слабое тело.

Смерть – это то, когда часть бога покидает прежнее вместилище, и когда она поселяется в новое. А значит смерть не конец, а преображение жизни, значит смерть – это продолжение и продвижение жизни. Жизнь, преображенная смертью, ширится и распространяется по лику Вселенной.

Бог выдумал смерть, чтобы обновлять жизнь, чтобы его присутствие в мире не ослабевало, а с каждым преображением становилось зримей. Смерть есть перемещение божьей сути из старого в новое, из слабого в сильное. Бог всегда оставляет слабых и благоволит сильным.

– Но разве это пристрастие не есть проявление жестокости и несправедливости? – спросил я у своего наставника. – Разве отец так поступает со своими сыновьями?

– А кто сказал, что бог есть отец в своем семействе? – спросил в свою очередь шейх Тайабади. – Он, скорее садовник в своем саду. Разве садовник проявляет жалость к каждому опавшему листочку, к каждой ветке? Нет, он безжалостно срезает старые сучья, чтобы они не мешали разрастаться молодым, зеленым отраслям. И среди молодых ветвей он выбирает сильные и удаляет слабые. Садовнику нет дела до каждой ветки, ему важно дерево в целом, чтобы оно разрасталось и плодоносило. Ему и дерева не жалко, если оно зря сосет соки из земли и не дает плодов. Он срубит такое дерево и на его месте посадит новое.

Также и Бог. Он не имеет жалости к каждой отдельной твари, ему важна жизнь целиком, чтобы его присутствие в мире не ослабевало. Если бы Бог был жалостливый, то не было бы смерти, а смерть-то есть. И она, то колесо, через которое прокручивается ремень жизни, набирая обороты.

Все в мире устроено так, что смерть одного продлевает жизнь другого. Овца поедает траву и набирает вес; заблудшую овцу терзает хищник, и плоть и кровь овцы дает ему силы протянуть еще несколько дней, до следующего раза; блуждая в поисках добычи, хищник попадает в капкан охотника, и тот пускает пойманного зверя под нож, из шкуры его он шьет себе одежду, чтобы уберечься от притеснений стужи, а мясо отдает своим собакам; а потом однажды на охотника нападает хворь, и он, помучавшись, умирает; его тело предают земле, и черви на нем устраивают пиршество; а позже на испражнениях прожорливых червей всходит молодая трава, та которую однажды поест овца.

Сколько смертей в одном кругу, но нет угасания жизни. Смерть преображает ее. Оттого я считаю, что неправы насара, когда говорят: «Не убей!» Это недальновидно и, по сути, глупо. Это есть близорукость жалостливых. Как овце не топтать пастбища и не поедать траву, если она кормится соком растений? Как хищнику не терзать овцу, если их плотью и кровью он продлевает жизнь? Как человеку не убить хищника, если тот разоряет его стада и, если ему необходима его шкура? «Жить жизнью растений, – скажут жалостливые. – Они не выживают чужою плотью, а кормятся соками земли». Но и в этих словах неправда. Пусть степные травы не кормятся плотью, но и они, чтобы выжить, убивают.

На одном лугу по весне всходит множество трав, и так много, что места для всех не остается. И тогда сильная трава начинает губить слабую. Сильными своими корнями она начинает душить слабые корни соседа, сильными побегами давит слабые всходы, и слабая трава чахнет и погибает под сенью сильной. А последняя, добыв место под солнцем, разрастается, и летом отяжеляется колосьями, а по осени бросает в землю свое сильное семя.

Так всегда и везде – в борьбе за жизнь сильный одолевает слабого. Слабый погибает, а сильный, даже погибнув, продлевает бытие жизнью своего потомства.

В стаде овец, которых у людей принято держать за самых безропотных и безобидных тварей, когда приходит время случек, сильные кучкары в соперничестве за самок забивают слабых, и те погибают от увечий, а если и выживают, то, не допущенные до самок, лишаются возможности продлить жизнь своим потомством. Так всегда и везде, в любом стаде, в любой стае, в любом племени. Жизнь протекает в вечной борьбе, в вечном соперничестве в силе. Тот, кто сильнее, тот и выживает. Оттого я и говорю: Бог любит сильных и безжалостен к слабым.

Так можем ли мы быть жалостливыми и вслед за насара повторять: «Не убей!», если Всевышний не знает жалости? Это не мы, это он устроил мир, который держится на извечном соперничестве. Так можем ли мы изменить его, если мы не боги, а всего лишь те, кто носит в себе его частицу? Посильная ли то для нас задача, если мы в сравнении с Богом ничтожнее насекомого, вставшего рядом со слоном? Нет, не под силу нам такое, не стоит и пытаться. А если мы все-таки дерзнем на то, Бог оставит нас, и мы погибнем.

Нам надо жить, как живет все сотворенное Богом, жить по его законам, жить в постоянной борьбе, быть безжалостными и тем уподобляться Богу. А борьба, которую Господь определил для рода людского, есть война – чистое соперничество в силе, мужестве и отваге.

Война подобна тому, что происходит на весеннем лугу, когда всходят травы. Народы сходятся в войска, и сильное войско подавляет слабое, и добывает своему народу место под солнцем. Ему достается все, что было накоплено слабым народом. И вместе с прочим добром ему достаются жены и дочери слабых вояк. Победители отдают свое семя доставшимся женщинам, и те через положенный срок рожают детей, подобных в силе своим отцам, тем, кто одолел в борьбе слабых мужей их матерей. Женщины слабого народа дадут от чужого сильного семени сильное потомство, то, что от рождения будет склонно побеждать. Полукровки те подрастут, окрепнут и станут совершать набеги на жилища своих отцов. В удачных набегах будут полукровки вместе с прочей добычей уводить жен своих отцов и их дочерей. И те издавна приученные рожать одних лишь богатырей, родят таковых и от полукровок. А когда подрастут дети полукровок – новые богатыри – и, возмужав, обзаведутся женами, они приучат подобно дедам жен своих, откуда бы те ни были взяты, рожать только богатырей. И тогда слабый народ уже не будет слабым. Он обретет силу и научится побеждать не в набегах, но в войнах.

Все это есть круговращение жизни, цепь перерождений – вечность, в которой пребывает Бог! И в том же проявляется тяготение Творца к равновесию и божья справедливость – сила его, блуждая, достается всем, пусть по очереди, но каждому.

А теперь я скажу, почему способом продвижения своего присутствия в племени людском Господь определил войну, почему он устроил так, что люди принуждены в бесконечных битвах во множестве убивать себе подобных? Ведь прочие созданные им твари губят большей частью не тех, кто одного с ними вида, а иноподобных. Бог устроил так, потому что нет, в созданном им мире, силы способной противостоять человеку. Нет охотника на него, и он не может быть ни чьей добычей. Человек на самой вершине мироздания. Ничто и никто не может помешать его благоденствию и произрастанию его потомства. Никто, кроме самих людей. И потому, когда в племени людей царит мир, и они, привыкнув к безмятежности, наполняются отвращением к войнам, племя людское начинает распространяться, как саранча. И тогда мало становится ему земли для прокорма. Оттого я и говорю, что мир для людей не есть благоденствие.

А теперь скажу, когда на земле начались войны.

Бог создал землю и небо и населил землю растениями и живыми тварями. И еще он создал Адама и из ребра его – Еву. Адам прожил долго и оставил после себя потомство. По смерти Адама к наследнику его Шейсу явился архангел Джабраил – мир ему! – и доставил от Господа священную книгу. И стал Шейс пророком и государем. Чуя смертный час, Шейс посадил на свое место сына Ануша. Анушу наследовал Каин, а Каину – Михаил. Во времена Михаиловы чада от адамова семени размножились так, что уже не умещались в той стране, где жили. И тогда Михаил приказал народу: «Распространяйтесь по лику земли!» И чада адамовы подались в разные стороны и селились там, где им было удобно.

После Михаила был Енох по прозвищу Идрис, а после Идриса – Матушалех, а позже – Нух. Во времена последнего племя людское, следуя завету Михаила, расселилось по лику земли так густо, что не осталось на нем свободного места. И в пагубной тесноте потомство Адама начало терять первоначальное благообразие. Среди великого множества людей осталась только малость истинно праведных – сильных и здоровых духом. Кроме восьмидесяти мужчин и женщин сплошь безбожники, выродки, растлители и приверженцы язычества, одним словом, чахлые побеги от изначально здорового семени.

И что сделал Бог, увидев, как выродилось потомство Адама? Он послал к праведному Нуху ангела Джабраила и передал через него: «Отец небесный намерен в оное время потопить никчемный народ; ты же строй корабль». И показал Джабраил Нуху, как строить корабль.

Вскоре из земли выступила вода, а с неба хлынул дождь. И продолжалось наводнение так долго, что все живое, что было на земле, скрылось под толщей вод. Все, кроме Нуха и его семейства. Он с тремя своими сыновьями и невестками на построенном корабле достиг горы Джуди, и когда по велению Всевышнего земля впитала воду, праведный Нух направил каждого из своих сыновей в разные стороны. Хама он послал в землю Хиндустанскую, Сама – в страну Иранскую, а Ясефа на север. И сказал своим потомкам Нух: «Из чад адамовых, кроме вас, никого не осталось. Теперь вы трое селитесь в трех йюртах и живите там, и пусть вас будет много. А когда вам станет тесно в своих границах, идите войной друг на друга, и пусть сильный одолеет слабого. Пусть потомство от сильного семени заселит страну поверженных». Святой Нух правильно истолковал волю Аллаха и внушил ее своим потомкам. Он видел, что происходит, когда людям дано жить в безмятежности, когда всем достает не только пищи, но и женщин, чтобы плодить себе подобных. Святой Нух понял, что Аллах велит людям самим трудиться в своем амбаре, отделяя здоровые зерна от слабых, чтобы не пришлось ему впредь чинить потопы. Бог предписал людям войну, Нух-пророк понял это и поведал людям.

С тех пор племя людское пребывает в извечных войнах, очищаясь в них, избавляясь от хворей и других бед и напастей. Кровь победителей через женщин передается племени поверженных. Когда уставшие победители решают отдохнуть, их потомство от чужестранных женщин, встав на ноги и возмужав, выхватывает клинки отцов и лязгом стали и новыми боевыми уранами будит уснувших. Сила победителей посредством войны передается от сильных слабым. И тем оживляет то, что вот-вот должно зачахнуть. От сильного семени идет потомство, а слабые уходят в мир иной, не оставив по себе ничего. Вот великое предназначение войны, вот ее божественная сущность! Эта истина не постигается умом, ее следует чувствовать печенкой. Отчего так? Оттого что разум склонен к играм и переменчив.

Бог, создавая этот мир, наделил человека против прочих тварей разумом, и тем возвысил его над остальными. Разум человеческий есть неоценимый дар божий. Но он же есть и проводник греховного. Именно через разум дьявол, прогрызая в нем черные дыры, проникает в человека. По этим дырам, как стая крыс по темным, подземным тоннелям, проникают в человека искусительные наветы и сомнения в первородной божественной истине.

Зверь какой, птица или ползучая тварь, все кто не имеет разума, не знают и сомнений. Не знает зверье ни бога, ни дьявола, не знает, что есть добро, а что зло. Не обладая разумом, оно живет бездумно, но так, как предписано от самого рождения. Не зная Бога, оно живет по законам Бога. И Бог живет в каждом из зверей незыблемо, единственно и безраздельно.

В племени людском такого не увидишь. В ком-то Бога много, в ком-то малость, а в ком-то только кроха, а остальное дьявол. Потому как там, где Бога мало, там прибывает дьявол. Но вот в чем закавыка: там, где в помине нету Бога, там в помине нет и дьявола. Там пусто. И пустота эта находится за пределами жизни и смерти. Она в том месте, которое древние ромеи называли «Великое Ничто», «вакуум».

А меньше всего Бога в тех, кто неустанно упражняет разум. Сквозь их взрыхленный ум, дьявол легко проникает в их души и сеет сомнения. И первое сомнение в величии и незыблемости Бога. «Кто такой бог, и где его престол? – говорят себе искушенные. – И есть ли на свете бог, если его никто не видел? Вот он я, – говорят они себе дальше. – Я сущий и зримый. Я мыслю, а значит существую. И следует ли мне почитать того, кого не видно, и следовать его воле, ущемляющей свою? И кто он этот садовник в саду? Кто тот, кто ходит по саду и грозит мне проклятой ножовкой? Он нам не нужен, уберите его! – требует искушенный. – Что мне от его ножовки, кроме худа? А если худо, значит, тот с ножовкой – дьявол? Убрать его! Вон дьявола с ножовкой! Пусть каждый растет, как может – в этом благо! – пускается в богохульство искушенный. – Почему сильные побеги давят слабые, разве это справедливо? Разве земля создана не для каждого, и разве солнце светит не для всех? Позвать сюда садовника! Пусть он срежет разросшиеся ветви, ведь каждый имеет право на место под солнцем. Пусть место это будет малым, но пусть будет у каждого. В равноправии благо. Каждый имеет право подняться к солнцу и разрастись плодами и бросить семя в землю». А заканчиваются умозаключения искушенных так: «Сильный сосед всегда посягнет на жизнь слабого. Право сильного есть зло, и твердым должно быть правило „Не убей!“ Если, кто сильный, пусть не кичится своим превосходством, пусть притворится слабым. Иначе по нему пройдется ножовкой садовник. Садовник наш добрый и жалостливый. Он благоволит к слабым. В нашем саду лучше быть тем, кто всходит чахлым побегом и не занимает много места».

Так рассуждают искушенные, те в ком крохи Бога, в ком малость божьей силы. Так рассуждают слабаки. «Не убей!» – кричат те, кому уготовано быть поверженными в драке. Кричат и мечтают о жалостливом садовнике, который даст каждому место под солнцем, пусть малое, но каждому. Мечтают и не желают постигнуть своим искушенным умом того, что жалость есть благо для них одних, но худо для сада в целом. И не хотят они признавать того, что садовник в саду нужен для того, чтобы сад тот плодоносил. Что толку от сада, в котором тесно от зелени, но нет плодов на ветках? И хвала Всевышнему, он безжалостен. Он благоволит не слабым, а сильным. И сад его будет плодоносить до тех пор, пока он не выпускает из рук ножовку. Ножовка же в его руках есть воинство – та порода людей, которая, имея разум, живет подобно неразумным тварям – бездумно! Которая живет, не ведая сомнений. Неискушенный, не взрыхленный разум этих людей, точно камень – не вгрызться в него дьяволу с сомнениями. В этих людях неделимо, безраздельно и единственно обитает Бог. И живут они, следуя предначертаниям Творца, служа орудием в его руках, выполняя его трудную работу. Они уберегают сад от вырождения.

Что же получается из того, что я сейчас сказал? Упражнения разума есть грех? Размышления есть раскрытые врата, в которые проникает искуситель? Истинно так! Да, упражняя разум, мы обретаем знания, однако, не следует забывать, что обретение знаний еще не есть постижение истины. Путь к истине все равно, что восхождение в поднебесье. Не многим оно под силу. Большинство идущих по этому пути срывается в бездну сомнений. И чем выше восхождение, тем глубже падение. Оттого Всевышний установил ограничение допустимых знаний.

Большинству людей Бог, с тем чтобы они избавились от невежества, позволяет освоить грамоту и выучиться счету, и с тем, чтобы они могли прокормить себя, позволяет постигнуть премудрости своих ремесел.

Для малого числа людей, кому в недостатке первых знаний, для тех из них, кто непоколебимо тверд в вере, Всевышний открывает врата ко второму знанию. Им позволяется проникнуть в тайны минувших эпох, узнать, как возникали великие царства прошлого, и как рушились за прошествием лет, как народы по очереди сбрасывали друг друга с седла истории, и как мчались сквозь время на скакуне величия, пока не найдется соперник могущественнее их. Этому малому числу людей позволяется постигнуть волшебство чисел – не счет, а алгебра становится достоянием их знаний. Им позволяется узнать, где, в какой стороне света какие обитают народы, и кто правит ими, какие там стоят города, и чем они богаты. Освоив земную карту, они допускаются к изучению карты небесной тверди. Они узнают расположение звезд и их движение. Все двенадцать домов Зодиака раскрывают перед ними свои двери. Для них перестает быть тайной, кто посещает те дома, и с каким промежутком гости сменяют друг друга.

Тех, кто был допущен ко второй ступени знаний, очень мало – во всех землях, завоеванных когда-то Чингизханом, не наберется и одного тумена. Так что это воистину ученые мужи, иначе грамотеи.

Но есть и третья ступень. Она для избранных, коих единицы. Всех, кто был с начала времен, можно пересчитать по пальцам. В каждую эпоху из густоты людской Всевышний выбирает одного, перед кем намерен раскрыть врата к последнему знанию, ведущему к постижению истины. Это знание нельзя почерпнуть ни в одной из книг, оно неведомо даже самым мудрым и ученым. Это знание из сокровищницы самого Аллаха. Оттого оно и называется сокровенным. Величайшую тайну мироздания открывает то знание. Оно ключ к секретному замку в дверях, разделяющих миры. Оно подсказка к тому, как управлять худшим из миров, и как благоденствовать в лучшем. Это знание о том, что земля и что воистину небо, о том, куда отлетают наши души после смерти, да и отлетают ли. Это знание о том, что есть вечность и существует ли она, вечность? Это сокровенное знание. Своим избранникам его раскрывает самолично Бог. И раскрывает не целым, как колется орех, а малыми долями, как снимаются одежки с капусты – листок за листком, – пока разум и душа человека в силах выносить непосильность откровения.

Чтобы услышать откровение Господа избраннику необходимо приблизиться к заветным вратам. Мое предназначение подвести тебя к ним. Под моим наставничеством в три года ты одолел вторую ступень знаний, за краткий час нашей последней беседы я, как мог, и насколько позволял мой скудный запас знаний и мое разумение, показал, каков воистину он Бог. Чтобы подвести тебя к вратам, мне остается снабдить тебя представлением о том, что может ожидать человека за дверью, помочь представить ад, чтобы ты узнал его, когда его увидишь, чтобы не спутал с раем, потому что ад, вполне возможно, может показаться раем. Мне необходимо объяснить тебе, чем отличается одно от другого. И еще одно мне остается сделать: показать отличие Господа от Дьявола – единственное, которое избавит тебя от ошибок, так как и их не трудно спутать. Да-да, дьявол носит личину Бога, а у Бога, как известно, нет лица.

Итак, попробуем разобраться с этой загадкой. Начнем с того, что нам известно. Мы знаем, что дьявол есть противопоставление Творцу. А если так, то можно утверждать, что, если Бог – добро, то дьявол это – зло. Однако, от этого умозаключения мало пользы, так как вопрос в другом: что есть добро, а что зло? Пусть добро это то, что на пользу Богу, тогда зло – то, что ему во вред. Если добро, то, что преумножает жизнь – проявление Господа в мире, то зло то, что умаляет ее. Но для того, чтобы верно определить различие между первым и вторым и не допустить ошибку, не впасть в заблуждение, нужно оторваться от низменности человеческих представлений, вознестись насколько возможно выше в небо и хоть на миг приблизиться в мыслях к величественному мировоззрению Творца, хоть на миг мыслями уподобиться ему. Для того чтобы сподобиться на это, Господь дал человеку разум и наделил воображением.

Человек, оторвавшийся от низменности своих пристрастий, позабывший на миг о своих невзгодах, избавившийся от тревог и чаяний своих, сможет представить себе, в чем истинный интерес Господа, в чем ему благо и в чем прибыль жизни, которую Всевышний вдохнул в подлунный мир. «Смерть моя, – подумается ему, – умаляет жизнь, значит, это зло?» Но с вышины, откуда взирает Бог, и куда вознесся он, одной единственной смерти не видно. В клубке жизни его отдельная жизнь все равно, что ворсинка. Больше одной ворсинкой, меньше, кто разглядит?

Но вот в кровавой сече гибнет целое племя: мужчины расстаются с жизнью, а жены их с дочерьми идут на поруганье. «Вот оно несомненное зло! – говорит человек. – Убыль жизни видно и с высот небесных». Но вспомнив о том, что в мыслях он должен уподобляться Богу, человек возражает сам себе: «Нет, это не зло, это благо. Так и надо несчастным, не сумевшим защитить себя. Гибель их расчистила место для победителей. Последние торжествуют, и от пыла их усилий, и от жара сердец бурно закипает котел жизни. Это прекрасно видно сверху. Уроним слезу по поверженным и воздадим хвалу победителям!»

«В чем же тогда зло, если и смерть во благо?» – спросит себя человек. И ответит ему Всевышний: «Нет зла в смерти, это верно. Смерть проводница моей воли. Но есть другое, что противно мне. Это вырождение. В нем кроется зло!»

Да, зло это то, когда котел жизни остывает, когда угасает пыл усилий, и в недостатке жарких сердец, чтобы разогреть остывающий котел. Зло, когда ослабевает дух божий в живых тварях, когда целые племена и народы забывают, что есть напряжение и каков на вкус пот усилий, и когда не находится ни одного народа, готового выхватить клинок у уснувших и лязгом стали и боевыми уранами разбудить, растормошить сонные народы или стереть их с лица земли и своим потомством заново населить планету.

Вот они живые твари, их много – это видно сверху. Жизнь в котле заливает края. Но котел жизни стынет. Скоро он остынет совсем, и поверхность затянется льдиной. А потом котел промерзнет до дна, и лед разорвет его стенки. И все, что есть живое в том котле, канет в Бездну. «Что может быть ужасней этого? – воскликнет человек. – Что может быть более страшным злом? Злом непоправимым! И это ли не ад, – спросит он у Бога, – если ад это сосредоточение зла и то место, где торжествует дьявол?» И Бог ему ответит: «Нет, это не ад. В Бездне, куда канул мир – пусто, там вакуум, Великое Ничто. Там нет жизни и нету смерти, там нет меня, но нет и дьявола. Ведь дьявол всего лишь противопоставление мне, моя изнанка, как зло изнанка блага. Нет сути, нет и противопоставления. Нет лица, и нет изнанки. А если нету дьявола, откуда в Бездне взяться аду? Ведь ад его обитель, и срок его владычества. В Бездне пусто!» – скажет Бог.