Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

Я подползла к нему и выглянула в окно.

– Только сильно не высовывайся, – предупредил Кантемир. – У них снайперы работают. Двоих наших уже положили.

Аллею и площадь перед зданием трудно было узнать. Газон был сплошь изрыт воронками и напоминал лунный ландшафт. Большая часть деревьев была повалена, а остальные стояли голыми, уродливо выставив обрубки ветвей. Машины на парковке были искорежены, многие дымились. Два фонарных столба у дороги опрокинуты, и оборванные провода жгутами разбросаны по асфальту. И кругом всякий хлам: обломанные ветви, части машин, куски бетона, всякий мелкий мусор, происхождение, которого сложно было определить. И еще между всем этим неподвижные тела людей, или части тел: туловища без конечностей, конечности без туловища. И все сыпались с неба, кружась, желтоватые хлопья. Одна крупная, как клок ваты снежинка опустилась на руку. Рука эта на изгибе локтя висела метрах в двадцати от окна, в которое я смотрела, на ветке акации. А с запястья на никелированном браслете свисали часы, отсвечивая зайчиками.

«Который час? – мелькнуло у меня в голове. – Скоро это все закончится?»

– Это уже четвертая атака, – сообщил Кантемир, угадав мои мысли. – Ты час продрыхла. Кушать хочешь?

Я мотнула головой.

– Дайте мне поесть, – жалобно по-детски попросил мужчина, стоящий надо мной на подоконнике. – У меня кружится голова. Я упаду на улицу.

Он скулил тихо, беззвучно и не мог остановиться. А женщина рядом с ним все время пускала струю – короткую, по бедрам, – и тоже не могла остановиться. Оба они были в ссадинах и кровоподтеках. И от них невыносимо воняло.

– Вы били их? – спросила я.

– Нет, – ответил Кантемир. – Это их каждый раз взрывом отбрасывало с окон. Ничего серьезного. Но если их земляки и дальше будут лесть на наши заряды, то боюсь, на них живого места не останется.

Я снова выглянула в окно. На дороге за шеренгой бронетранспортеров начиналась возня. Люди в песчаном камуфляже перестраивались, что-то подносили. А через минуту заслышался шум моторов и тяжелый лязг гусениц. На площадь въехало пять танков.

– Оп-паньки, – простонал Кантемир. – Только не это.

– Неужели по своим будут стрелять? – удивилась я.

– Барбаро говорит, что военным на гражданских наплевать. Они мэру не подчиняются.

Кантемир похлопал меня по плечу.

– Не дрейфь, – а я, кажется, и вправду побледнела. – Зато кино снимем красивое… Вон, – Кантемир указал за спину большим пальцем, – мой режиссер и оператор Квинтин Очкарито.

Я пустила взгляд по коридору и увидела под одним из окон нашего очкарика. Он сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, и что-то настраивал в своей камере. Потом приподнялся и выставил объектив камеры между ног стоявшего в окне заложника.

– Квинтин, – окликнул его Кантемир, – не забывай про снайперов. Они бьют по линзам, глаз прострелят!

Очкарик прокричал в ответ:

– Объектив зашорен, меня не заметят. Спасибо!

– Хороший парень, – высказался в его адрес Кантемир. – Интеллигент, но не трус. Он с камерой бегает с самого начала, еще в автобусе начал снимать. Когда все закончится, посмотрим, что он наснимал.

Мы снова выглянули в окно.

Танки встали в ряд напротив здания. Из-за бэтээров вышла пехота и выстроилась колоннами позади танков.

– Давай, отползай назад, – приказал мне Кантемир.

– Почему?

– На тебе лица нет.

– Я не боюсь! – заявила я.

– Знаю. Но здесь тебе делать нечего. Понадобишься, позову.

– Не обращайся со мной, как с ребенком.

Кантемир всплеснул руками.

– Васо, не спорь. Тебя подстрелят, а мне потом перед Ефрейтором ответ держать? Не надо мне такого счастья. Делай, что говорят, по-братски прошу.

Танки развернули башни, целясь в окна, задрали стволы орудий. Мужчина в окне захныкал громче. Женщина затряслась и коленом мелко забила по подоконнику.

– Васо, в самом деле, что ты такая упертая. Честное слово, когда потребуешься, сто пудов позову. Иди.

Я решила не сорить, уползла из коридора в комнату. Легла на полу, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. Меня вправду мутило. Жгучие волны подступали от живота к горлу, а в голове колокол бил набат.

На площади заголосил громкоговоритель. Сперва прошипел, потом прокашлялся, а затем зазвучал обрывистыми фразами:

– Раз-два, раз-два-три… Бандиты… У вас был целый час на размышления… Больше мы церемониться не будем… Мы вводим в дело танки… Сдавайтесь… Даем еще пять минут, чтобы вы покинули здание… После этого начинаем штурм.

Громкоговоритель умолк, а ко мне подобрался наш очкарик. Он устроился напротив меня и спросил:

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – ответила я.

– Я сделал вам инъекцию, когда вы лежали без сознания. У меня всегда при себе аптечка. Помогло?

– Да, наверно.

Я указала на его камеру.

– Это Людоед заставил снимать?

– Нет, я сам. Я военный репортер, – сообщил о себе очкарик, – это моя работа. Я попросил, и господин Людоед разрешил.

Я поинтересовалась:

– Ты откуда?

– Из Великобритании.

– А русскому, где так выучился?

– Я заканчивал Оксфорд, кафедру русской филологии. Нам два года преподавал Даниэль.

Я кивнула головой.

– Вы знаете Даниэля?

– Нет.

– Это советский диссидент, писатель.

Я оглядела его внимательней. Кантемир сказал, что он не из трусливых, но сейчас он явно мялся.

– Что надо, признавайся? – спросила у него напрямик. – Хочешь еще раз уколоть?

– Нет, – ответил он. – Я хочу взять интервью.

– У меня? – я отмахнулась от него. – Забудь. Я не даю интервью. Не умею.

– Это просто, – заверил меня очкарик. – Надо отвечать на вопросы так, словно мы беседуем, без камеры, как сейчас.

– Нет, нет, – в знак протеста я скрестила руки.

– Хорошо, – очкарик выключил камеру. – Вы видите, камера не работает. Мы просто поговорим, это не интервью. Скажите, что вы здесь делаете?

Я удивилась.

– Я в этом здании заложник, – начал растолковывать очкарик. – В Грузию приехал снимать войну – это моя работа, как я уже сказал. А вы что делаете на войне?

– Воюю, – я усмехнулась.

– Вы женщина!

– Ну и что?

– Поверьте, это не первая моя командировка в горячую точку. Я снимал во многих местах и уже видел женщин, изображающих из себя Рембо. Но те амазонки были безгрудые – буквально. Они были мужеподобны и некрасивы. Их сложно было назвать женщинами. Вы же в отличие от них привлекательны, женственны, сексуальны, если честно. Те женщины оказывались на войне, потому что только там, среди одичавших, простите, голодных мужчин они находят себе поклонников. А вам, что здесь надо, что ищите? Не из-за секса же, в самом деле, вы здесь?

– А если из-за него?

– Я вам не верю.

– Может, я не поклонников ищу, а сама чья-то поклонница?

– Кого? Людоеда?

– Нет.

Квинтин задумался.

– Вы знаете, я вас запомнил еще с того первого интервью, когда вы и я были в других ролях: вы пленницей, а я свободным. Вы тогда сказали, что ваш оперативный псевдоним «Шалава». Но это был эпатаж, вы просто действовали на нервы. Вы и сейчас хотите ошеломить?.. Из-за кого вы здесь?

– Не скажу.

– Из-за Тимура Барласова?

– Забудь, очкарито.

Я не заметила, когда этот проходимец включил камеру. Он небрежно держал ее на коленях, объектив неподвижно смотрел мне в лицо, и красная индикаторная лампочка под объективом предательски светилась.

Я погрозила очкарику пальцем. Он смутился и поспешил выключить камеру.

– Оставь, – разрешила я. – Я отвечу на твой вопрос. Это не сложно. Только сможешь ли ты понять?

– Я постараюсь.

– Ты знаешь, что такое «русти-руст»?

– Нет.

Я попрекнула его:

– А еще заканчивал Оксфорд. Ну, правильно, ты же учил русский, а не фарси. А если бы учил фарси, то знал бы, что «руст» – это «сила». А второе значение того же слова – «правда». Попробуй, переведи.

– «Сила», «правда», – повторил Квинтин. – Сила в правде?

– А почему не наоборот?

– «Правда в силе»? Но это звучит, по меньшей мере, вызывающе. Опять эпатаж? Ведь это какой-то фольклорный афоризм?

– Это девиз Тимура.

– Какого Тимура? Барласова Тимура?

– Тимура из рода Барласов. Ты же образованный, очкарито, а я тебя учу. Ты что не знаешь ничего про Тамерлана?

– Я не изучал его историю. Не интересовался.

– А зря.

– Я понимаю, это теперь девиз вашей банды, в смысле, вашего отряда. Вы как бы провели параллель между вашим командиром и Тамерланом.

– Ничего мы не проводили. И никакой это не девиз нашего отряда. Я тебе рассказала об этом, чтобы объяснить, зачем я здесь. Ты же об этом спрашивал?

– Да.

– Так вот, я здесь, потому что только здесь смогла понять, что такое «русти-руст». Я поняла, что «правда в силе» это не вызывающе и не эпатажно. Что именно так устроен мир. Как объяснил мне один человек, если есть в мире правда, то она заключена в силу. В «силе правда», потому что бессильная правда ничего не стоит. И даже не так. Если есть бог и есть его правда, то он заключает правду в силу. Он наделяет сильных правом нести его правду… Теперь ясно?

– Спорное утверждение, – заметил англичанин.

– Вот, я и сказала, что ты не поймешь. И я не понимала, пока не попала сюда.

– Однако, и я здесь.

– Ты с камерой, а я с автоматом. Это разные вещи. Ты не напрягайся, все равно не поймешь, – сказала я, увидев, как он морщит лоб. – Это не мозгами надо понимать, а через боль.

– Как это?

– До этого ты, вообще, не допрешь. Не криви так противно рожу. Это я не для тебя говорю, а для камеры. Потому что так, наверно, еще никто не говорил. Я, во всяком случае, не слышала и не читала. Когда тебя всю пронзит болью, когда ты будешь чувствовать каждую клетку, как она дрожит, каждую ниточку своих мышц, когда почувствуешь, как шевелятся корни волос, как ногти держатся за мясо, тогда ты меня поймешь, и не будешь корчить рожи и спрашивать, зачем я здесь.

– Вы знаете, – пустился в спор очкарик, – то, что вы говорите не ново. Вы наверно не читали об этом, а я читал. У Пауло Коэльо в «Заре» есть места о том же. Там женщина репортер все время рвется на войну. Ее бойфренд спрашивает, зачем ей это? А она отвечает примерно так, как вы сейчас, что это, сидя на диване не понять, что война дарит какие-то изысканные ощущения, и что эти ощущения помогают открыть тайны мироустройства…

– Пошел ты к черту, – оборвала я его, – со своими изысканными ощущениями. Время вышло. Иди, снимай свой репортаж, штурм сейчас начнется.

И вправду время вышло. Заговорил громкоговоритель. Он так и объявил:

– Время вышло.

Очкарик оставил меня, поспешил с камерой в коридор. А громкоговоритель продолжал:

– Освободите заложников… Выходите без оружия на площадь… Мы гарантируем вам жизнь… В противном случае открываем огонь на поражение…

В ответ на угрозы из громкоговорителя раздался незнакомый голос:

– Солдаты!!! Грузины… земляки… Послушайте меня!

Я выбралась в коридор, чтобы увидеть, кто это голосит.

– С вами говорит мэр Гори! Я Сергей Мамасахлисов! Я взываю к вашему милосердию, к вашей совести – не стреляйте в нас!

В окне стоял тучный, обрюзгший мужчина с шарообразным животом и тройным подбородком и отчаянно вопил. Одной рукой он держался за косяк, а другой подтягивал, сползающие с пуза брюки. Кантемир щекотал его в спину дулом пистолета и подначивал:

– Ори громче, выразительней. Тебя что, не учили с народом разговаривать?

– Солдаты! – орал дальше толстопуз. – В этом здании находятся женщины. Многие из них годятся вам в матери. Здесь есть и ваши сестры, и ваши невесты. Представьте, что вы сейчас целитесь в них. В своих матерей! Солдаты я не сделал вам ничего плохого. Я гожусь вам в отцы! Не слушайте своих командиров, не стреляйте!

В ответ прогрохотало орудие танка. Снаряд влетел в пустующее окно и пробил перекрытие. Что-то с грохотом рухнуло в дальней комнате, кажется, обвалился потолок.

Поднялся страшный шум. Все пленные заревели разом.

– Что там? – закричал Кантемир, перекрикивая рев. – Все целы?

– Кажется, двоих придавило! – отозвалось из конца коридора.

Кантемир сдернул толстопуза с окна и отогнал его прочь.

– Бьем через одного! – скомандовал он. – Пли!

Раздались слившиеся в единый залп выстрелы из автоматов, и из окон через одного выпали на улицу заложники. Коридор наполнился запахом пороховой гари. Дым от выстрелов еще не развеялся, когда приземление расстрелянных отозвалось снизу глухими шлепками. Сразу стало тихо, рев оборвался. Мне показалось, что что-то зазвенело, будто перетянутая струна надрывалась, грозясь вот-вот лопнуть.

Женщина, та, что безостановочно мочилась, начала сползать с окна. Она таращилась на то место, где минутой раньше стоял ее плаксивый сосед, и водила спущенной с подоконника ногой, ища опору пола.

Один из наших вернул ее ногу на место.

– Сейчас полетишь следом, дура, – пригрозил он ей. – Стой, где стоишь.

Женщина словно и не услышала его. Она отпустила косяк, и я подумала, что она собирается спрыгнуть. Но нет. Она присела на колени и молитвенно сложила ладони у груди, уставилась куда-то на верхушки деревьев, туда, где висела рука с часами и зашептала, что-то на грузинском.

На улице тоже сделалось тихо. Поистине, мир завис на волоске. Я теперь знаю, как это бывает.

И тут заслышались выстрелы. Далекие, но вполне отчетливые. Можно было разобрать, как работают пулеметы, и как отвечают автоматы, и как разрываются гранаты.

– Это Ефрейтор! – воскликнул Кантемир. – О, как я его люблю! Он всегда вовремя! – он увидел меня. – Васо, Ефрейтор сказал, что скоро будет, и вот он здесь! Все, финита ля комедия!

Он подошел к окну и из-за спины молящейся женщины прокричал:

– Финита ля комедия! Генацвали, биджованы, грузины – занавес! Ефрейтор в городе, оваций не надо, просто расходитесь!

Потом его голос сорвался, и он пропел по-петушиному:

– Вы что не поняли, придурки! Наши пришли! Хана вам! Уходите!

Кантемир стащил женщину с окна. Она упала на пол, отползла к стене и притаилась там.

– Постреляем напоследок, Братцы! – крикнул он осетинам. – Готовь базуки. Пять залпов по танкам, а там посмотрим.

Заложников сняли с окон, установили в проемы пулеметы и автоматы. Из базук дали пять залпов. Все выстрелы оказались мимо, ни один танк не пострадал. В ответ с площади забили пулеметы, ударили орудия. Пули застучали по стенам. От попадания снаряда качнулось здание. Снова ожили голоса заложников. Заныли на грузинском, на русском, на английском и на бог весть каком, похоже на иврите. А описанная женщина молчала, только губы ее беззвучно шевелились. Правда, быстрее зашевелились. И очкарик тоже не голосил. Он перебегал от окна к окну и, прячась за простенками, выставлял в проем объектив камеры. Этот выпускник Оксфорда и впрямь был не робкого десятка.

Кантемир скомандовал второй залп. И сам запустил из грузинского стингера. Его выстрел оказался точным. Снаряд угодил под башню танка, и ее сорвало взрывом. Остальные танки попятились к дороге. И бэтээры, взревев моторами, ползли в разные стороны.

Кантемир снова высунулся в окно и крикнул:

– Мужики! У вас еще есть время, уходите! Если уйдете сейчас, преследовать не будем, – он помолчал. – Вы слышите – Ефрейтор уже близко!

И в самом деле, выстрелы на окраине больше не звучали. Теперь оттуда доносился приближающийся гул моторов.

– Зачем мы вам дались? Что вы с нас возьмете? Мы воюем за деньги, мы нохчи, мы разбойники! А вам за что умирать, за ордена-медали? Уходите, мамой клянусь, у вас еще есть время!

Странное дело, его глупая клятва подействовала. Раздались команды на грузинском, танки и бэтээры поползли с площади, солдаты потянулись за ними. И только машины выехали за бетонные тумбы, как солдаты попрыгали в них, и тогда танки и бэтээры притопили на полных оборотах. Только не думайте, что они рванули навстречу Моне. Нет, они рванули в обратную сторону.

– Ура! – пронеслось по этажам.

Радость была всеобщей. Радовались и наши, и грузины, и журналисты. И даже агент ЦРУ испытывал радость. Когда Кантемир вызвал его из комнаты, где он сидел в компании с журналистами, и спросил: «Ну, как? Здорово мы урыли твоих подопечных? Ведь ты же военспец, ты их натаскивал, правильно я понял?», американец ответил:

– Вам повезло. Вы очень везучий человек. А в военном деле удача решает все… или почти что все.

– Все? – возмутился Кантемир. – Барбаро, ты что несешь? Как это повезло? А то, что мы не струсили? А то, что стояли до конца?

– Во всяком случае, я рад, что все именно так закончилось.

– Ты рад? – удивился Кантемир еще больше и обвел всех присутствующих изумленным взглядом.

– Все, слава богу, живы, – разъяснил свою радость Барбаро. – И я в том числе.

Изумление Кантемира переросло в восхищение.

– Хорошо быть американцем, – он уставился на цэрэушника восторженным взглядом. – Его подопечным надавали, его журналистов взяли в плен, а он всему этому рад.

– Мне не в чем себя упрекнуть, – сказал цэрэушник с достоинством. – В данной ситуации я сделал все, что от меня можно требовать. У моих подопечных, как вы выразились, и у моего руководства не может быть ко мне претензий.

– Хочу в Америку, – попросился Кантемир.

– Вас там посадят на электрический стул, – предупредил американец. – И пока это не случилось, скажите, что вы собираетесь делать дальше?

– С вами?

– Со мной и моими коллегами.

– Мы собираемся выторговать за всех вас выкуп.

– Прекрасно, – цэрэушник принял деловитый вид. – Я готов оказать содействие со своей стороны.

Кантемир от всей души хлопнул его по плечу. Тот оказался стойким, даже не покачнулся.

– Барбаро, – с чувством сказал Кантемир. – На тебя-то я и рассчитывал. Мне нужен был человек, который все устроит так, чтобы дело это закрутилось быстро. Чтобы подсказал, за кого, сколько реально можно вытребовать. Ты же знаешь это дело, ты же и по этой части спец? Ты же поможешь, проконсультируешь?

– Можете рассчитывать на меня. Я это дело знаю, – заверил американец. – Я все устрою в самые сжатые сроки. В конце концов, это часть моей работы – освобождать заложников.

– Освобождай, освобождай, – благословил его Кантемир, – но и про нас не забывай. Прежде мы должны получить свои деньги.

– Получите, – пообещал американец. – Но прежде, чем я возьмусь за это дело, вы должны подтвердить, что выполните ряд моих требований.

– Каких требований?

– Первое: заложники должны быть избавлены от физического и психического насилия. Второе: они должны быть обеспечены полноценным питанием и чистой питьевой водой. Третье: место их содержания должно быть обустроено с необходимым комфортом. Четвертое: я требую соблюдения всех санитарных норм, а именно…

– Стоп, – остановил Кантемир, – я тебя понял. Твоих журналистов бить не будут, а на женщин не позарятся. На мозги им капать тоже никто не станет. А во всем остальном они будут жить, как живут наши обычные люди: жрать то, что все жрут, и ходить туда, куда все ходят. А про комфорт и санитарные нормы забудь.

– Прекрасно, – согласился американец.

А я подумала: все у него прекрасно.

– Это приемлемые условия.

– Тогда приступай к делу прямо сейчас, – поторопил его Кантемир. – Объясни своим, что к чему и постарайся, чтобы было без истерик. Короче, успокой их там.

Цэрэушник шагнул от нас к дверям комнаты и вдруг замялся.

– Последнее, – сказал он смущенно. – Я сейчас зайду и успокою людей, – он указал на дверь в кабинет. – Но могу ли я прежде попросить у вас сигарету?

– Я не курю, – Кантемир глянул на меня. – Васо, ты же балуешься бывает.

Я мотнула головой. Угостил американца осетин.

– Это ваши, – сказал он, протягивая цэрэушнику пачку.

– Нет, нет, – возразил американец, после того, как затянулся. – Это все фальсификат. Американский табак другого качества.

Он выпустил длинную струю дыма и сказал умиротворенно:

– Не могу простить себе эту слабость. Увы.

А я подумала, какая же это сказочная страна, где живут сказочно довольные собой люди, которые могут простить себе все кроме одной единственной слабости – привязанности к сигаретам.

Через минут двадцать со своим отрядом ворвался на площадь Моня. Мы вышли из здания, и произошло нечто подобное встречи на Эльбе. Моня, выпрыгнув из машины, первым делом подлетел к Кантемиру. Он крепко обнял его и объявил во всеуслышание:

– Людоед, ты моя надежда и опора! Ты моя правая рука и здоровая нога, которая выравнивает мою поступь. Ты сделал все, как надо. Честь тебе и хвала!

Наши закричали ура и застрочили в небо. Когда немного поутихло, Моня объявил еще кое-что:

– Я хочу сделать тебя своим побратимом!

Он вытащил из ножен нож, полоснул им по ладони и передал его Кантемиру. Тот проделал то же самое. После этого они сцепили окровавленные ладони в крепком рукопожатии, и Моня трижды поцеловал Кантемира. И, удивительное дело, Кантемир отчего-то смутился. Нет, не из-за поцелуев. Наши, хоть и хорохорятся, а частенько позволяют себе такое – лобызать друг друга, обозначая тем самым какую-то особенную мужскую дружбу. И Кантемир, я это сама видела, тоже не раз с важным видом целовал мужиков взасос, и не смущался, не робел. А тут замялся и заробел. Встал, потупив взор и, давай, переминаться с ноги на ногу. Ни дать, ни взять красная девица. Румян только свекольных для полного эффекта не хватало, а так вышла бы реальная Марфуша, ну та из сказки, помните? Помните, как эту Марфушу, разукрасив, как куклу вывели к жениху? Как она водила взглядом, как смущенно улыбалась и как хитро косилась на женишка? Так же и Кантемир. Огромный, как медведь, рядом с которым Моня казался гномом, стоял и изображал из себя невесту. Рыскал взглядом под ногами, щерился без конца, как контуженный, и время от времени хитро бросал по сторонам косые взгляды.

А Моня стоял перед ним женихом. Смотрел на него с обожанием и никак не мог налюбоваться. Ну, в самом деле, в пору было «горько» закричать! Чтобы они опять поцеловались, тьфу!

– Брат мой, Людоед! – провозгласил Моня его новый статус. – Проси у меня чего хочешь!

А Кантемир реально заигрался. Не поднимая глаз, пролепетал конченым скромником:

– Тут одну женщину хочу отпустить, без выкупа. Она молилась хорошо. Ее молитвами, можно сказать, мы выиграли это дело. Если позволишь, я отпущу.

– Она свободна, – объявил Моня. – Проси еще чего-нибудь.

А Кантемир остановиться не может, понесло его.

– И еще одного хочу отпустить. Помнишь Очкарито, того, на посту?

– Ну, – подбодрил его Моня.

– Он нормальный мужик. Я в этом убедился. Пацан – не прицепишься. Таких, я думаю, нельзя наказывать.

– Раз так, то я и его освобождаю, – объявил о втором помиловании Моня. – Я ценю достоинство во врагах, и оказываю милость храбрым. Тот, за кого ты просишь, свободен! Теперь проси для себя. Для себя лично!

Кантемир, наконец, поднял глаза на Моню и промолвил ангельским голосочком:

– А мне для себя лично ничего не надо. Спасибо, брат.

«Офигеть», – подумала я. – Кантемир сошел с ума!»

Моня в новом порыве чувств набросился на побратима, обхватил его могучие плечи и каким-то чудом оторвал от земли. Давид поднял Голиафа! Все ахнули. Когда Моня, секунд десять продержав этого медведя, уронил на место, тот, осмелев, а точнее опьянев (опьянев, я так думаю, от своей девичьей влюбленности), обрушил на брата Моню ответный порыв эмоций. Кантемир обхватил его за талию и легко, как перышко закинул на плечо. А потом, видимо, вспомнив, что он когда-то занимался штангой, жимом поднял его еще выше – над головой. Оттуда Моня крикнул всем окружающим:

– Коли моему брату Людоеду для себя ничего не нужно, то я объявляю всем, кто добывал сегодня победу, что я ваш Повелитель из своей казны удваиваю вашу долю! Трудитесь, воины, и дальше с прежним рвением, и длань моей благодарности, клянусь небом, вовеки не оскудеет!

Это заявление было встречено бурным восторгом. Все если не влюблено, как Кантемир, то с восхищением и признательностью воззрились на Моню и на его брата Людоеда. Вот такая веселая вышла свадьба. Про меня Моня даже не вспомнил.

Только к вечеру, когда хозяйственные и административные дела были улажены, Моня призвал меня к себе. Да, и не призвал вовсе, просто, мы вместе выехали из города, в его машине. Двигались на юго-восток по горийской дороге в сторону Дзегви. С нами шла колонна Христофора.

Кантемир остался в городе доделывать дела с грабежами и вымогательством.

Мы торопились в местечко Каспи, чтобы успеть захватить тамошний колхозный аэродром. Там стояли вертолеты нефтяников, тех, что прокладывал «Набуко». И Моня, узнав об этом у майора, пожелал их заполучить.

Кстати, Валера и батоно Давид остались с Кантемиром (Валера, чтобы оприходовать награбленное, а майор в качестве наводчика), так что в машине нас было только двое: я и Моня. И только мы выехали из города, как он сразу выдал:

– Твоя утренняя выходка не находит оправданий. Ты вела себя недопустимо дерзко и выставила меня на посмешище перед моими подданными. Другого бы я без промедления казнил, а тебе на первый раз спущу. Ты должна определить для себя, кто ты: моя наложница или воин в моем войске. Сидеть в двух седлах невозможно.

– А разве я наложница? – спросила я. – Ты же меня ни разу не позвал. С тех пор, как тронулся умом, ты меня совсем не замечаешь.

– Я не намерен вступать в пререкания. Ты изложишь свое решение к концу дороги, – он отвернулся и вылупился в окно. И застыл, как истукан.

– Моня, – обратилась я к нему, – скажи только одно: ты меня больше не любишь?

Он даже не шелохнулся.

– Я тебе уже не нравлюсь?

– Ты больше не хочешь меня? Просто… без чувств, так, между прочим?..

– Ну, поцелуй хотя бы. Ведь можно же поцеловать!

Бровью не повел истукан.

– Я знаю, ты на меня обижен, ведь так?.. Я тебя понимаю. Я поступила плохо… мне не надо было втягивать тебя в эту историю… Но я же хотела, как лучше. Я хотела, чтобы мы чуть-чуть подзаработали. Без денег-то, сам знаешь, никак. И вот теперь вроде деньги появились. А ты переменился. Стал совсем другим. Раньше все твердил про «русти-руст», а теперь сам сделался, как твой Тимур. И мне очень нравится это. Но я не понимаю, почему ты переменился ко мне? Ведь я же осталась такой же… какой тебе нравилась раньше. Моня, умоляю, меняйся, сколько хочешь, только со мной оставайся прежним. Не будь жестоким. Будь ласковым, как раньше.

И тут истукан ожил. Насупился и глянул на меня косо.

– Почему ты называешь меня Моней?

– А как?.. Хочешь, буду называть Тимуром.

– И расскажи, раз начала, что было между тобой и Моней.

– А ты не помнишь?

– Я не могу помнить. Я не Моня! Кто этот Моня? Я должен знать о нем! Рассказывай.

Господи, какое у него сделалось страшное лицо. «Свихнулся, – решила я. – Не просто свихнулся, а бешенным стал». Да только это было не так. Глаза Мони пусть и были наполнены гневом, но не было в них никакой придури. Он выглядел здоровым, вменяемым… каким еще?.. в общем, выглядел нормально. Тогда я подумала: «Если Моня здоровый, значит, я сошла сума. Это я свихнулась, я полоумная». И, как полоумная рассказала ему нормальному, кто такой Моня, и как я его люблю.

Когда я закончила Моня или Тимур, не знаю, как его теперь величать, забормотал себе под нос:

– Этот Моня, как я понял, слабый и порочный человек. Он мягок душой, что непозволительно мужчине. Он подобен бабе – столь же капризен и переменчив. Кроме того, он обременен гордыней, и что хуже всего, он ловок и умен. Если он оказался на моем месте, так же, как я оказался на его, то он там натворит непоправимых бед. И ничто, и никто не сможет ему помешать. Мое имя там затмевает солнце. Сила, заключенная в нем, сокрушает подобно молнии. Если он действует под моей личиной и от моего имени, то мои верные нукеры не будут противиться ему, а мудрые советники моего дивана не смогут распознать его тайны. Одна надежда на Всевышнего. Я буду молиться, чтобы Господь испепелил его своим гневом, чтобы навел на него стрелу врага или рукой лазутчика отравил его чашу. Да, свершится все по промыслу Божьему!

«Моня, Моня», – прошептала я и сама взмолилась, чтобы Моню, где бы он ни был, миновали напасти, которые вознамерился ниспослать на него этот Ефрейтор, чтобы стрелы, нацеленные на него, пролетели мимо, чтобы отравленную чашу испил, кто-то другой, чтобы он выжил и вернулся назад. Ко мне.

– А на твои вопросы я отвечу так, – сказал… господи, как мне теперь называть?.. Ефрейтор?.. В общем, он сказал:

– Люблю ли я тебя? – не знаю. Но ты мне по сердцу и радуешь мой взор. И я хочу тебя. Если ты изберешь удел наложницы, то я впущу себя под свой покров. Тебе решать.

Я избрала удел воина. Тут же об этом не сказала, но решила, что под его «покров» не стану торопиться. Пусть спит один, или с той, что подвернется. И ведь подвернулась же. Тут же, на утро.

Ночью мы прибыли в Каспи и с ходу взяли аэродром. Выдернули из теплых постелей азербайджанских пилотов, заставили их запустить лопасти своих машин и, приставив к ним своих бойцов, отправили в Гори, к Кантемиру. А сами повернули назад. Но решили возвращаться не старой дорогой, а выйти на мцхетскую. Захотелось проверить, что происходит там, где, по словам майора, отходят основные грузинские силы, которые, якобы, по пятам преследуют россияне.

Чтобы выйти на мцхетскую дорогу, нам пришлось пройти низиной, по бездорожью. Бедный кантемировский джип плакал, как дитя. И к утру занемог. Но к тому времени мы выбрались к шоссе, там, где его пересекал бурливый поток, кажется Ксани.

За переправой на нашем берегу стояло четыре бронетранспортера, два поперек, перегораживая дорогу. Транспортеры были с российской символикой – с двуглавыми орлами и звездами на бортах. На другом берегу протока выстроилась колонна гражданских машин: два минивена и несколько внедорожников – все иномарки, дорогие. И пассажиры в тех машинах были явно не из местных – одеты ярко, по-столичному.

Моня спросил:

– Кто это?

– Россияне, – ответила я.

– Нас больше, – решил Моня и приказал. – Поехали.

Я предупредила:

– Нас примут за грузин. Мы на их машинах. Обстреляют.

Моня или Тимур, в общем, Ефрейтор в этот раз прислушался к моим словам. Мы оставили боевые машины на месте, а сами, прихватив с собой Христофора, на джипе выдвинулись вперед.

Когда приблизились к дороге, разглядели солдат, собравшихся под деревом. Их было человек пятнадцать. Они сидели в одном белье и пили. И еще примерно столько же копошилось у ручья. Одни раздували огонь под котелком, потрошили консервные банки, а другие по колено в воде занимались стиркой. А еще один, закинув ногу на ногу, восседал в красном разбитом кресле, которое поставили для него прямо посреди дороги. Его хэбэ висело на спинке кресла, и на погонах виднелись едва заметные старлейские звезды. Чумазый солдатик, пристроившись в его ногах, начищал бархоткой старлейские бертсы. Именно возле этой парочки мы и остановились.

Старлей встретил наше появление ленивым разворотом головы. Когда Моня и следом за ним Христофор вышли из машины, он громко икнул, и прохладная свежесть утра мигом наполнилась его дыханием. Разило от старлея, как из винной бочки, он был мертвецки пьян.