Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

– Это такие орудия, – разъяснила я. – Они стреляют снарядами, которые взрываются, как бомбы.

– Хреновая штука, – для пущей ясности добавил Кантемир. – Но я думаю, что если действовать быстро, то не так уж и страшно. Ну, сколько нас положат, пока мы добежим до баррикады?

Я пожала плечами.

– Может быть, десять человек? – предположил Заур.

– Да, ты что? – с возмущением возразил Валера. – Больше!

– Сколько?

– А я откуда знаю? Может двадцать человек, может тридцать, а может половину!

Теперь возмутился Кантемир:

– Ну, это ты загнул: половину! Мы за броней будем идти. Впереди бээмпэ, а мы за ними. Из автоматов и пулеметов нас не достанут. Вот только мины, конечно, могут покосить. Но нам главное по-быстрому добраться до баррикады, а там уже ничего не страшно. Сто пудов даю: накостыляем батонам.

Моня спросил у Кантемира:

– А для машин минометы опасны?

– Нет. У бээмпэ броня надежная. Мины против людей опасны.

– А гранатометы? – напомнил Валера. – Из гранатометов наши консервные банки в два счета подобьют.

– Ну, и хрен ли? – Кантемир посмотрел на осетина волком. – Если не сать, как некоторые, то по-любому, уж как-нибудь прорвемся. Главное быстро, в нахалку.

– Это как?

– Ну, шустро, с нахрапом, так сказать.

– А люди так смогут? – Моня обратился взором к Зауру и Валере.

Валера пожал плечами.

– Я в таких переделках еще не был, – промямлил Заур. – Не знаю.

Решили осмотреть дорогу. Поднялись на вершину скалы и оттуда глянули вниз.

– Дорога узкая, – заметил Моня. – Подъем крутой. Расстояние четверть фарсанга.

– И что? – спросил Кантемир.

– Больше двух машин в ряд не поставишь. Если подобьют передние, то, как их потом объедут идущие сзади?

Кантемир почесал затылок.

– И что будем делать?

Заур предложил:

– А что если снайперов посадить? Перестрелять для начала минометчиков, гранатометчиков.

Я поинтересовалась у него:

– А где снайперов возьмем?

Заур пожал плечами.

– Может так, из автоматов?

– Из автоматов отсюда не достанешь.

– Тогда из пулеметов?

Участок дороги за баррикадой простреливался отсюда свободно. А вот пятак, где стояли минометы, прикрывало здание блокпоста. Однако выносить решение должен был Моня. Но он не торопился. Он, не спеша, осматривал дорогу, долину и склон горы.

Кантемир не выдержал.

– Ну, Ефрейтор, чё пялиться-то зря? Скажи, что делать? Может, все-таки попробуем пробиться? Поставьте меня, я постараюсь. У меня нахрапом всегда выходит.

Моня, не оборачиваясь к нему, кивнул головой.

– Это очень похвально, Людоед, что ты преисполнен решимости. Но мы все же выберем тот бой, где не все будет зависеть лишь от одной твоей отваги. Ты хорошо проверил обводные дороги? – спросил он у Заура.

Моня смотрел на стык проселка с трассой напротив пятака.

– Да, – ответил Заур. – То место, куда ты смотришь, это конец правой обводной дороги. От развилки до туда примерно шесть километров.

– Сколько это в шагах?

– Не знаю. Я шагами не мерил.

– Это примерно семь тысяч шагов, – подсказала я.

– Значит меньше фарсанга, – высчитал по-своему Моня. – А сколько километров длина той дороги? – он указал пальцем в долину.

– Тридцать, наверно.

– Людоед, – Моня наконец-то оторвался от гор и посмотрел на Кантемира, – ты с шестью своими машинами двинешься по нижней, длинной тропе. И когда выйдешь на главную дорогу, повернешь сюда. Приблизившись, атакуешь с тыла вражеские машины, – Моня показал пальцем на два ряда грузинских бэтээров. – А потом откроешь огонь в спину неприятеля, укрывшегося за баррикадой. Валера, – Моня повернулся к осетину, – с четырьмя машинами обойдет позиции врага с правой стороны, по короткой дороге. Твое выдвижение займет значительно меньше времени, поэтому, добравшись до края леса, остановишься и будешь ждать подхода Людоеда. Твоя цель – вражеские минометы. Как только завяжется бой, ты должен будешь огнем пулеметов расстрелять бойцов, которые обслуживают эти орудия. Заур с самым многочисленным отрядом в пешем строю лесом по склону правой горы выдвинется к границе и там затаится до начала боя. Твоя цель, Заур, атаковать с фланга вражескую баррикаду. Командовать оставшимися бойцами буду я. Мы под прикрытием двух машин, которые нам уступит Валера, вверх по главной дороге ринемся в лобовую атаку. Нас поддержит огонь двух пулеметов, которые мы снимем с наших машин и установим вот здесь на вершине этой скалы. Старшей в этом отряде назначаю Васико. Если каждый с точностью выполнит свою задачу, то победу мы добудем в короткий срок и малой кровью.

План был принят, и мы спустились со скалы на дорогу и приступили к делу. Кантемир ушел низом. Его выдвижение скрыла зелень садов и виноградников. Валера спустился вниз к развилке. Заур с семидесятью бойцами лесом тронулся к границе. А отряд Мони в тридцать бойцов остался на месте. Мужчины сняли с башен бээмпэ пулеметы и подняли на вершину. Я со своими бойцами установила прицелы и залегла за бруствером. Моня с Христофором, пока пристроились рядом с нами.

Моня вертел головой, глядя то на лесистый склон справа, то на сады и виноградники в низине слева, то пялился прямо на грузинские позиции, и старался определить: не раскрыл ли еще противник его маневр? Так и вертел башкой, пока не раздался первый выстрел.

Он раздался совсем не тогда, когда мы ждали. Раньше. Минут через пятнадцать после начала выдвижения. Из-за баррикады.

Сперва один выстрел, потом второй, а потом застрочили из всех автоматов. Грузины били по лесу.

Со склона дали ответные очереди: шагов с двухсот от баррикады.

Я полезла в карман за телефоном. Моня дал распоряжение:

– Скажи Зауру, чтоб готовился к атаке.

Он задом отполз от бруствера. И за ним потянулся Христофор. Чуть скатившись, Моня поднялся на ноги и бросил мне:

– Поддержишь нашу атаку, бей не останавливаясь, – и, прихрамывая, побежал вниз, потом обернулся и крикнул еще. – Начинай стрелять, как только мы выйдем из-за скалы. И не робей, как говорит Людоед, прорвемся!

Моня и Христофор добежали до подножья, и я услышала, как внизу заревели моторы.

Потом дозвонилась до Заура и передала Монины слова. В конце спросила:

– Как вас обнаружили?

Заур ответил:

– Камень у одного из наших из-под ног скатился. И прямо на дорогу. Грузины услышали и пальнули наугад. А наши ответили.

Не успел Заур договорить, вижу, небо, будто зажглось, и свист слышу. Сперва ухнуло на площадке за КПП, потом пронеслось завыванием через дорогу и следом громыхнуло на склоне, в гуще деревьев. Четыре раза подряд.

– Заур! – прокричала я в телефон.

Но Заур не ответил.

В лесу блеснули вспышки разрывов, и от земли поднялись серые, как тучи облака.

– Заур! – прокричала я еще раз. Но из телефона доносился только треск и подвывание.

Отряд Мони уже несся вверх по дороге. Впереди два бээмпэ, а за машинами – двумя колоннами наши парни. Позади одной колонны хромал Моня. Позади другой бежал Христофор.

Грузины из-за баррикады открыли по ним автоматный огонь. Было видно, как пули высекают искры на броне машин. Парни бежали, пригнувшись чуть ли не к самой земле.

Я дала команду своим. Два ствола застрочили одновременно. Увидела, как наши пули застучали по бетону и камням баррикады. Грузины сразу сникли. А наши наоборот ободрились. Бээмпэ прибавили ход, и бойцы еле поспевали за ними.

А по склону продолжали бить минометы. За первым залпом последовал второй, потом третий. Телефон Заура не отвечал. Не отвечал даже треском и завыванием. Он смолк полностью.

Когда Монины колонны преодолели почти половину пути, огонь минометов сместился со склона на дорогу. Мины провыли и легли за спинами бегущих. На асфальте ярко брызнуло четырьмя желтым вспышками. И от земли в небо взвились черные фонтаны. Разлетелись в стороны измельченная в пыль земля, разбитые в мелкий щебень камни, куски асфальта. В местах разрывов образовались воронки.

Последовал второй залп, и тоже мимо. Парни на бегу испуганно оглядывались. На них посыпались поднятые взрывами камни. Одного ударило в голову, и он, как подкошенный рухнул на дорогу. Когда поднялся, заметил, что наши ушли далеко вперед, а он один лежит на простреливаемом участке. Он обратно распластался на земле и на животе пополз к воронке.

Как только удары минометов сместились со склона на дорогу, из леса выскочил отряд Заура. Мужчины мчались вниз по склону и на бегу палили из автоматов. И что-то отчаянно кричали, что-то неприличное: матерились и сыпали угрозами. А еще раньше, только выскочив из леса, выстрелами из подствольников заставили грузин залечь.

Вроде бы ситуация выправлялось, но мне отчего сделалось тревожно. Именно в тот момент, когда Заур со своими выскочил из леса, мне сделалось особенно тревожно.

И Моня, кажется, тоже встрепенулся. Только увидел Заура бегущего со всех ног к дороге, как сам рванул быстрее. Обогнал всех своих. Обогнал и теперь, оглядываясь, подзывал отставших руками. Хромал он ужасно, но бежал все быстрее и быстрее, торопясь скорее дотянуть до баррикады. Бежал, хромал и криками подзывал за собой остальных.

Грузины из-за баррикады уже почти не отвечали: били только минометы.

Заур со своими уже выбрался на дорогу. Им до баррикады оставалось метров сто, не больше. Моне тоже был близок к цели.

Минометы по дороге уже не работали – мины могли зацепить и своих.

И тут случилось непредвиденное. Как только первый из Зауровских ребят ступил со склона на дорогу, что-то хлопнуло, и из-под ног у него брызнули искры. Едва слышно хлопнуло, и вспышка была не яркая. Но парня отбросило на обочину, и он завыл, дергая обрубком ноги.

Следом раздалось еще два таких же хлопка, и еще двоих с искалеченными ногами отбросило от дороги. «Заминирована!» – догадалась я.

А по Мониным бээмпэ из-за баррикады ударили гранатометы. Первая граната прошла мимо. А вот вторая угодила в гусеницу передней машины. Та растелилась на асфальте, а машину развернуло. Она встала боком, перегородив дорогу. Третьим выстрелом пробило ее тонкую боковую броню, и машина загорелась.

Зауровские ребята бежали теперь в обратном направлении, вверх по склону. Бежали без оглядки. И в спину им палили из автоматов.

И в довершении мрачной картины разгрома снова заработали минометы. Теперь уже по скале, по тому месту, где засела я со своими. Первый залп был пристрелочным. Мины, не долетев, легли на склоне. Но земля от разрывов содрогнулась так страшно, что мои парни тут же бросили пулеметы и поползли от них, прячась за бруствером.

Я прикрикнула на них, пихнула одного ногой. Но они не слышали и не чувствовали меня. Тогда я сама встала за пулемет. Мне необходимо было строчить изо всех сил, чтобы прикрыть бегство Мони и Заура. Зауру до леса оставалось еще метров двадцать. А Моне, который тоже уже карабкался по склону, метров пятьдесят.

Моня бежал предпоследним. Со спины его прикрывал только Христофор. Так что мне надо было строчить вовсю. Но я сплоховала.

Когда минометы ударили во второй раз, второй залп оказался точным. Мины легли прямо на вершине. И громыхнуло так, что у меня заложило уши. Камни шевельнулись. Словно ожили. Будто бы гора вздохнула. И от дыхания горы сердце екнуло, сжалось в комочек и перестало биться. А меня, как будто вышвырнуло из меня, чудовищной силой взрыва разметало остатки моего мужества и изъяло кости. И я обмякла.

Никого не задело, осколки пролетели мимо, но когда земля, поднятая разрывами начала осыпаться нам на головы, мои парни раскисли окончательно. Они отползли от пулеметов еще дальше, а потом вскочили на ноги и бросились бежать.

– Куда вы? – закричала я им вслед.

Но мой крик потонул в новом грохоте разрывов. Я вжалась в землю и позабыла о трусах, которые бросили меня. Позабыла о том, как самой позорно быть трусливой. Позабыла о Моне, о том, что его надо прикрыть. Я лежала, вжавшись в землю, и сквозь грохот пыталась расслышать удары сердца, услышать, когда оно застучит снова. Но оно молчало, и его не было слышно. Оно будто выпрыгнуло из меня. И душа будто бы покинула тело. Поднялась высоко в небо и оттуда глянула вниз. Увидела сквозь клубы дыма, застелившие вершину, крохотный скрюченный комочек, вжавшийся в землю. Увидела четырех пулеметчиков, которые, сбежав с вершины, залегли в канаве у подножья. Увидела, как разрывы мин сносит с вершины скалы, как разрывы смещаются по склону в лес, туда, где укрылись Моня и Заур. Увидела, как взрывами выкорчевывает лещину и валит огромные дубы. Как огромные серые дыры образуются на зеленном покрывале. Взгляд устремился туда, где грохотало, и я увидела внизу среди деревьев, в клубах дыма и пыли Моню и Христофора. Они что-то истошно орали убегающим прочь бойцам. Душа моя увидела, как, огибая глубокую, черную воронку, убегает Заур. То как Христофор, выскочив из укрытия, бросился ему наперерез, но не смог настичь: спотыкнулся об обломанный сук, рухнул на землю, скатился на дно воронки и оттуда послал вслед Зауру проклятья. Взгляд понесся дальше, вышел на дорогу и наткнулся на три бээмпэ Валеры – они возвращались обратно. А впереди обнаружил четвертую машину. Перекрыв своим исковерканным телом проезд, она дымилась посреди узкой дороги, подорвавшись на мине.

И тут душа, нагулявшись, вернулась в тело. Взгляд рухнул из поднебесья и поместился назад в глазницы. И сердце снова застучало. Забилось в истерике, торопясь разогнать застывшую кровь. Та ледяными потоками понеслась от сердца по всему телу. И колючая, леденящая боль волнами разнеслась ее теченьем. Мне сделалось жутко.

Тяжело описать это чувство. Эту смесь страха и боли. Боли не от полученных ран. Не от пореза, прострела, не от контузии. А боль, рожденную страхом. Боль не раненной плоти, а истерзанной души. Покалеченной страхом души. И страх тот не обычный, не тот, к которому привыкаешь с детства. Который можно понять, разгадать и одолеть. Этот страх неосознанный, не доступный пониманию. Он больше, шире объятий наших мыслей. Он как небо. Как небо, которое рушится на землю. Он как кара небесная, низвергаемая сверху на тех, кто потерял терпение и не удержал взгляд в глазницах и выпустил душу раньше времени на волю. Этот страх своим крушением загоняет душу, удравшую в небо, обратно в тело и приминает там всем своим непомерным грузом, превращая летучее состояние души в текучую, липкую жижу. Раздавленная душа начинает выть от боли. Но тело оживает.

Мое обмякшее тело, подобное бесформенному телу амебы начало снова наполняться костями.

Когда я ожила окончательно, взрывы уже прекратились. По склону лесом за выступ скалы начали выходить наши. Первыми вернулись Заур и его отряд. Позже Моня и Христофор. А последними прибыли три бээмпэ Валеры. У всех на лицах были смятение и страх. Я не могла увидеть себя, но думаю, что и на моем лице была такая же противная гримаса.

Моня, как вышел из леса, не спускаясь к дороге, сразу подполз ко мне и из-за бруствера оглядел дорогу и грузинские позиции.

– Ты как? – спросил он у меня.

Я виновато пожала плечами.

– Ты неплохо держалась, – подбодрил он и провел ладонью по моим волосам. – Перепачкалась только вся.

Я прижалась щекой к его ладони и коснулась губами. Но он отобрал руку и приказал:

– Следи за дорогой, – и пополз вниз.

Там Христофор, не дожидаясь Мони, начал распекать своих.

– Герыч, сука! – горланил он, схватив одного за грудки. – Травокур хренов, ты чё повелся, как сыкуха малолетняя? Полные штаны, наверное, наделал? А ты, Заур, чё? – перекинулся он на брата. – Ты же вроде был нормальный пацан. Чё побежал-то?

Заур замялся, махнул рукой. За него вступился мужчина с седыми висками.

– А ты что к пацанам прицепился? – спросил он у Христофора. – Тебя, кто разборщиком назначал? Основной здесь что ли?

– Дядя Бибо, – обратился к нему Христофор, – не лезь, очень тебя прошу. У меня сейчас нервы не в порядке.

– А чихать нам на твои нервы.

Христофор оставил брата, и вцепился в дядю Бибо.

– Не лезь, было сказано!

– Отпусти! – крикнул дядя Бибо.

Христофор прошипел ему прямо в лицо:

– Давно хотел расквасить твою уркаганскую рожу. А теперь точно расквашу, мамой клянусь, – и замахнулся.

Его остановил Моня. Крикнул:

– Христофор, не делай этого!

Сойдя со скалы, он развел разгоряченных мужчин и сказал им:

– Все мы хороши. Все мы немало натерпелись страха. Не нашлось среди нас героев. Я, быть может, испугался больше других. Честно скажу, когда земля поднялась дыбом, я почувствовал, что я не мужик, а баба.

Кто-то усмехнулся. Моня глянул на него и заметил:

– Да, мне не стыдно в этом признаться. А знаете почему? – спросил он, обратившись ко всем окружающим. – Не потому что у меня есть одно оправдание: я против вас не знал, что такое минометы и не видел прежде, как разрываются мины. Я знал про другие орудия. Я знал, например, как катапульты метают огненные снаряды. Я видел, как подобно лучине зажигаются города из камня. Я видел, как огонь и порох крушат непоколебимые бастионы, как подрываются фундаменты неприступных стен. Но до сегодняшнего дня я не знал, что взрывы могут следовать один за другим, снаряды сыпаться, как сыпется горох из перезревших стручьев. Что воздух может разрываться ежесекундно, а земля через шаг выворачиваться изнанкой и показывать свое нутро. Меня это страшное зрелище повергло в ужас еще больший, чем тот, в который повергло всех вас. Но ужас мой продлился только несколько мгновений. Я дрогнул, но мне хватило воли вновь собраться духом. Я не бежал. Я не бежал, как вы, сверкая пятками! А знаете почему? Потому что мне известно, что трус погибает первым. Смерть быстрее догоняет тех, кто убегает быстрее всех. Если вы хотите выжить, то проявите стойкость, не отступайте ни на шаг, как бы ни было страшно.

– Я не виню вас, – сказал Моня, оглядев молчаливую толпу. – Я только хочу напомнить, зачем вы здесь собрались. Напомнить о том, что вас привело сюда. Зачем ты здесь? – обратился он к Христофору.

– Грузинам задницу надрать, – ответил Христофор.

– И все?

– И чтобы навариться немного.

– Это два главных желания всякого воина, – объявил Моня. – Ими он и живет. Если вы хотите увидеть врага поверженным, если хотите обогатиться его добром, научитесь мужеству. А основа мужества есть терпение. Научитесь терпению. Терпите, когда нет мочи вынести груз переживаний. Терпите, как бы ни было больно и страшно. И тогда победа отдастся в ваши руки. Но если вы не способны к мужеству, если вы не мужчины, а бабы, тогда снимайте штаны и ступайте голышом к врагу. Может быть он, вожделев, сжалится над вами.

Только Моня упомянул о враге, как из-за баррикады подали голос.

– Ей, зоофилы! Остался у вас, кто-нибудь живой? – донесло оттуда ветром.

– Что они там вякают? – крикнул мне Христофор.

Из-за баррикады продолжали:

– К нам из Гори подкрепление идет! Уносите ноги, пока не поздно!

– Пусть сыплют угрозами, – сказал Моня. – Это лучше, чем когда сыплются снаряды.

Хвастливый грузин продолжал надрывать горло:

– На русских не рассчитывайте! Ни они, ни чеченцы вам не помогут! А за нас НАТО! Вам понятно? Бегите лучше! Кто останется, тем кирдык!

Когда грузин накричался, Моня сказал:

– Кто много кричит и не скупится на угрозы, тот переполнен страхом. Они боятся нас! – заявил он нашим. – Вы поняли: они сами боятся нас!

Монино заявление не вызвало особого энтузиазма. Мужики стояли, неловко переминаясь, смотрели под ноги или косились то на Моню, то на Христофора, который теперь неотступно стоял рядом с командиром.

Моня отвернулся от них и крикнул мне:

– Позвони в телефон Людоеду. Узнай, где он.

Потом он отыскал в толпе Заура. Тот прятался за спинами парней. Куртка у него была разодрана, лицо перепачкано, в кровоподтеках. Моня подозвал его к себе. Заур выступил из толпы, встал в шаге от остальных и смущенно потупил взор.

– Ты был поставлен разведчиком, – напомнил Моня, глянув на него с укором. – Разведчику подобает быть всегда впереди войска. Его место на острие атаки. А ты оказался впереди бегущих. Ты первым бросил строй, и бегством поколебал стойкость своих товарищей.

У Заура задергалась щека. Моня отвернулся от него и обратился к Валере:

– Где твоя четвертая машина? Что с ней случилось?

– На мине подорвалась, – ответил Валера. – Дорога заминирована.

Моня снова повернулся к Зауру

– Разведчик вступает в сражение уже тогда, когда войска еще не сошлись на поле боя, – начал Моня нравоучительно. – Тебе и твоим разведчикам было поручено выведать дороги и проверить их состояние. Вы не сделали этого. А что еще хуже: вы ввели меня в заблуждение. Ты и твои разведчики в отличие от прочих показали себя не только трусами, но и обманщиками.

Заур вскинул на Моню глаза полные обиды. Но Моня продолжал:

– Ты не приносил мне присягу, и я не могу требовать у тебя повиновения. Тем более твою жизнь. Ты можешь уйти.

Заур хотел, было, что-то сказать. Моня перебил его.

– Но если ты не трус, не то ничтожество, коему не стыдно цепляться за никчемную жизнь, а наоборот мужчина вознамерившийся стать воином, тогда ты должен остаться со мной.

Заур опять захотел что-то сказать. И Моня снова оборвал его.

– Я научу тебя правилам войны, в которых ты ничего не смыслишь. Я научу, как надо смотреть в лицо смерти. Держись меня, и ты найдешь в себе силы двинуться ей навстречу. Отучившись от страха, ты сам станешь страшным, и тогда даже смерть уступит тебе дорогу. Она ищет легкую поживу, а ты должен быть терпеливым, ты должен утомить ее стойкостью, принудить ее обернуться к тем, кто трусливей тебя. Пусть она обрушится на трусливых врагов, которых ты устрашишь своей отвагой.

– Но у них минометы! – возразил кто-то из толпы. – Как можно устрашить минометы? Мы все подохнем только. Но для чего?

– То, что всех нас ввергло в страх и смятение, – ответил Моня, отыскав в толпе того, кто крикнул, – не имеет души. Войной управляет Всевышний. Тот, кто разбросан в каждом из нас частицами. Он ветер, а мы его порывы. Побеждает на войне тот, в ком доля бога больше. А в минометах этих нет души, и мы испугались не их, а тех, кто заряжает те орудия. Надо только раскрыть наши души, чтобы сила божья его сияньем проникла в нашу кровь. Напоитесь его силой и докажите, что вы не трусы!

– Мы не трусы! – сказал парень из отряда Заура. На лице его было смятение, но он дерзко смотрел в глаза Мони. – Просто у нас голова на месте. Только идиоты прут на минометы с одними автоматами? Так мы ничего не добьемся. Перестреляют нас только, правильно Герыч сказал. Итак, уже больше десяти человек убило. Вот скоро подойдут россияне: у них есть и танки, и вертолеты. Надо оставить это дело им. А мы что могли, уже сделали.

– Кто еще так думает?

– Как тебя там, – спросил дядя Бибо, – ефрейтор? – он вышел из толпы. – А чего ради нам рыпаться? Зачем нам строить из себя героев?

Моня перевел взгляд на него.

– Да, ты прав, – промолвил он, и я почувствовала, как он напрягся, – ко мне следует обращаться «Ефрейтор». Но я не услышал почтения в твоем голосе.

– Да, хватит комедию ломать! – перебил дядя Бибо.

– Если мы войско, – сказал Моня вкрадчиво, не обращая внимания на его крик, – то в войске должен быть предводитель. И к предводителю следует питать почтение. Но я мог ошибиться: мы не войско, а сброд, сборище тугоумных и тугоухих людей глухих к командам, и не ведающих, что есть дисциплина. Тогда я приношу извинение, а вас всех прошу избавить меня от своего присутствия. Я привык повелевать храбрецами, в чьих жилах течет кровь воинов, а не трусами, которые только и делают, что ищут оправдания каждодневному позору своего существования.

– Нет, ефрейтор ты, в натуре, гонишь! – дядя Бибо оглянулся на своих товарищей, призывая их в свидетели. – Что ты нам пытаешься внушить? Что ты нам пихаешь? И какого хрена мы должны тебе, что-то доказывать?

Одним ударом Моня сбил мужчину с ног, и когда тот рухнул, припечатал его прикладом к земле. Парень, стоявший рядом с дядей Бибо, собрался было наброситься на Моню, но Христофор сделал шаг вперед и передернул затвор автомата. Толпа, окружающая Моню, отступила.

Моня положил руку на ствол христофоровского автомата и опустил его.

– Вы должны доказывать не мне, – произнес Моня так, словно ничего не случилось, – а самим себе, что достойны лучшей жизни. Вспомните, как вы живете. Я не знаю всех ваших радостей и бед, но я прошелся по вашим селениям и заметил, что жизнь ваша не может вызвать зависть. Мои слова ранят гордость, если она есть, но я скажу, что жизнь ваша это прозябание в скудности и унижении! Враг вторгся к вам, а вы не смогли противостоять ему. Вы попрятались и предоставили врагу распоряжаться в вашем доме, только чтобы он оставил ваши жизни. Вы должны доказать, что судьба к вам не справедлива, что вы преисполнены достоинств. Что вы имеете право на достойную жизнь. Вы должны напряжением воли, усилиями души, которая должна изойтись в трудах, вырвать у судьбы, причитающиеся вам блага и почести. А внушить я вам хочу только то, что правят в этом мире храбрецы. И еще то, что всякая битва есть состязание в отваге. Храбрец побеждает, а тот, кто оставил поле боя, не может считаться никем иным, как трусом. Вы должны довериться мне, а я поручусь вам за скорую победу. Но я не обещаю, что смогу каждому из вас сохранить его жизнь. Войне приносят жертвы, некоторые гибнут. Так что пусть те, кто не в силах идти в бой без гарантии жизни, уйдет сейчас. Но знайте, кто оставит меня, кто бросит войско – тот трус!

Трусов набралось много – они забрали с собой раненных. Осталась сорок человек.

Из сорока Моня отобрал двадцать в штурмовую группу. И потом обратился к Христофору:

– У тебя очень звучное имя, и отважное сердце. В тебе присутствует удаль, и я ощущаю мощь и напор твоих устремлений. Направь их на благо затеянного дела. Этих двадцать бойцов я забираю с собой. Старшим над другими оставляю тебя. Ты займешь высоту, – Моня развернулся и указал пальцем на то место, где сидела я. – И если ты сумеешь в течение всего боя удержаться на этой позиции и сумеешь прикрыть мое продвижение огнем, я гарантирую успех дела.

– Удержимся, – заверил Христофор, – не бойся. Мои гаврики теперь не дернутся. Я с вами, как Ефрейтор цацкаться не буду! – обратился он к подопечным. – Ефрейтор мужик интеллигентный, а я не только, как он прикладом в лоб, я пулю в лоб пущу! Рука не дрогнет. Первому, кто вздумает драпать, вгоню в лобешник полную обойму! – он сурово оглядел своих. – Видишь: задумались, – обратился он снова к Моне. – А не хрен думать! – крикнул он бойцу, который бросил на него понурый взгляд из-под бровей. – Сказал: полную обойму, значит так и будет – патронов хватит.

Боец отмахнулся.

– Хары, Христя, – промямлил он. – Не один ты такой крутой. Хотел бы, ушел бы с остальными. Скажи, что нам делать, а мораль не фига читать.

– Ну и ладно, – согласился Христофор. – В натуре, Ефрейтор, что нам делать? Объясни, а то мы вроде не в понятках.

Моня посмотрел на него с удовольствием.

– Пойдем, – пригласил он Христофора и поднялся с ним ко мне на вершину.

Там он первым делом спросил у меня: дозвонилась ли до Кантемира. Я ответили, что он скоро выйдет на трассу.

После этого Моня обратился к Христофору.

– Я пущусь низиной, – сказал он и указал влево на проселок, который вилась между садами и виноградниками. – Там под сенью деревьев мы тайком подберемся к подножью обрыва. Когда враг обнаружит нас, он не сможет стрелять по нам из своих орудий, потому что к тому времени мы будем так близко, что, если он обрушит на нас снаряды, их взрывы заодно с нами накроют и их. Там с короткого расстояния мы откроем прицельный огонь, и если Бог будет милостив, уничтожим минометы разом. Для того чтобы мы смогли осуществить свои намерения и тайно подобрались к обрыву, вы должны отвлечь все внимание и усилия врага на себя. Вы должны стрелять не переставая. Вам придется тяжко, очень тяжко. На вас обрушится вся мощь огня противника, но вы должны будете стрелять, не считая потерь. Если погибнет один стрелок, его должен будет заменить другой. С этой целью я оставляю тебе на два пулемета двадцать человек. Главное, чтобы огонь не прекращался.

– А куда стрелять? – спросил Христофор.

– Стреляй по тем, кто прячется за баррикадой. Но это не столь важно. Важно, чтобы ты стрелял без остановки.

– То есть, не тема: попаду в кого или нет?

Моня не понял.

– Не тема, – подтвердила я. – Ефрейтор, хочет сказать: пали куда попало. Лишь бы было больше шума.

– Ну, это нам, как морячку махорка, – заявил Христофор. – Ноу проблем.

– На вас опять посыплются снаряды, – пообещал Моня. – И будут взрываться тут и там, пока не разобьют все ваши пулеметы.

– Васико, пусть командир не дрейфит, – сказал Христофор. – У меня идея есть.

Он стянул с себя ремень и прицепил к гашетке пулемета, а сам отполз от бруствера к вырытой миной воронке.

– Надо будет залечь на дно, – объяснил он, – и тянуть за ремень. И пусть обкладывают минами, хоть до ишачьей пасхи. Снаряды, говорят, в одно место два раза не ложатся. Усекли, пацаны? – крикнул он своим вниз. – Хрен батоны нас достанут. А ну дядя Бибо, давай, снимай ремень, делай, как я! «Метод Христи» – это будет называться. В академиях его будут изучать.

Потом Христофор приказал своим снять с трех уцелевших бээмпэ пулеметы и подтащить поближе к вершине.

– Это замена, – объяснил он, – на тот случай, если другие подорвутся.

– Чувствую, что дело сладится, – сказал Моня, улыбаясь. – Христофор, на тебя надежда.

– Будь спок, Ефрейтор, – ответил Христофор. – Не облажаюсь.

Когда принесли запасные пулеметы, Валера вдруг занервничал и сказал:

– Командир, оставь меня здесь.

– Ты не хочешь идти со мной? – спросил Моня.

– Мне с пулемета привычней. И бегать уже дыхалка не та.

Я предложила:

– Забери меня вместо него. Я не подведу.

Валера не нашел ничего другого, что сказать в свое оправдание:

– Я не боюсь. Просто у меня семья. Пойми меня правильно, командир.

Валеру оставили, а вместо него взяли меня.

Наш отряд пересек асфальтную дорогу, сошел на проселок. И как только мы углубились в сады, застучали христофоровские пулеметы. Их надсадные, хриплые стук звучал значительно суровей и мужественней, чем трескотня автоматов, отозвавшихся на их огонь. А потом ухнули минометы, и грохот разрывов накрыл собой все прочие звуки.

Мы прошли половину пути. И все время наверху за обрывом ухали минометы, и разрывы мин доносились со скалы. Но когда мы вышли из гущи деревьев и начали перебегать дорогу, отделяющую сады от виноградников, нас все-таки обнаружили. Разрывы наверху оборвались. Снова стало слышно треск пулеметов и автоматов. В этом относительном затишье мы успели пересечь дорогу и забежали в междурядье виноградника.

– Быстрей! – приказал Моня. – Сейчас начнут стрелять по нам!

Монин призыв не прибавил задора. Наоборот, мужики вдруг встали и замерли в нерешительности.