Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

– Да, – признался я. – Я хочу попроситься простым нукером в самый отдаленный гарнизон. Мне интересно попробовать себя в гарнизонной службе. Я буду стараться!

– Здрасте, – Сахибкиран удрученно схватился рукою за чело. – Говорили, говорили и договорились. Какой еще гарнизон? Что вы несете?

– Мой Повелитель, – взмолился я, – я не достоин находиться подле вас. Отошлите меня куда-нибудь подальше!

Сахибкиран тяжело вздохнул и проговорил устало:

– И не надейтесь.

Потом поднялся и заходил кругами по комнате.

– Я, кажется, догадываюсь, чем вызван ваш интерес к гарнизонной службе, – он, вдруг остановился и устремил на меня свой ясный взгляд. – Вас смущает удрученное состояние принца Мухаммад-Султана. Верно? – он усмехнулся. – Но это дело поправимое. Во-первых, я обещаю впредь быть любезнее с принцем. А во-вторых, у меня припасено для него задание, которое непременно удовлетворит его жажду славы. Я отправлю принца ко двору султана Фараджа… А вы еще не знаете? – спросил он, заметив непонимание на моем лице. – Ну да, вы же всю неделю безвылазно упражнялись и отвлекались. А за эту неделю, мой дорогой, старый султан успел отойти в мир иной, а наследник принять бразды правления. Султан Фарадж не идет ни в какое сравнение со своим твердолобым отцом. Он не сумеет навести в своей стране порядок, если в ней вспыхнет пламя революции. А повод для революции имеется серьезный. Мамлюкская традиция нарушена. Надеюсь вам известно о стародавнем договоре между черкесами и кипчаками, который гласит, что султаны от тех и других должны чередоваться. Фарадж нарушил этот принцип. Он второй подряд черкес на троне после своего отца. Если принцу Мухаммад-Султану по прибытии на место удастся, как следует разыграть эту карту то, тогда кипчакская революция в Египте будет обеспечена. Я думаю, что юный гурган справится с поставленной задачей.

Я опять ничего не понял. Что за революция? И что это такое? Но, видимо, это моя участь, покуда не прочту всю груду книг, соглашаться, молча, со своим повелителем, не понимая слов.

– И главное, мой друг, – добавил Сахибкиран, – в какой гарнизон вы рветесь, если накануне поход? Да, да, – подтвердил он, заметив на моем лице перемену. – Надо кое-где навести порядок. Так вы со мной?

– Несомненно! – заверил я с воодушевлением. – А когда выступаем?

– В конце недели.

– А против кого?

– Для начала против Грузии. Король Георгий в очередной раз вышел из-под нашего подданства, надо его вернуть. Вы довольны?

– Я счастлив! – признался я.

Через четыре дня мы покинули Тавриз и отправились к намеченному месту сбора – в долины Карабаха. Войска собирались три дня. И только потом мы вышли из Азербайджана, и через Казах вступили в земли Грузии.

Принц Мухаммад-Султан отправился в путь неделей раньше. Он пошел через Иран и Армению, прямиком в Сирию. С ним двигалось три его тумена.

Васико Пашьян. Август 2008

Давно, когда я еще была совсем девчонкой и только начинала работать, на таможне в Батуми, откуда мы должны были перебраться в Турцию, мне попалась на глаза одна собачонка, маленькая, плюгавенькая, и серенькая вся – от головы и до хвоста. Ее Белкой звали, Белочкой. А я, как увидела ее, подумала: уместней было бы Дымкой назвать – ну, по масти.

Мы там, в порту провели больше двух дней – наш теплоход в море не выпускали. И эта Дымка-Белочка все под ногами вертелась, выпрашивала у пассажиров подачки. И перепадало ей, будь здоров. Женщины умилялись ею, мужчины, подыгрывая женщинам, тоже высказывали восторги, а дети просто с ума по ней сходили. А я не могла понять: с чего бы, ведь, шавка стопроцентная.

Как-то услышала, как одна девочка говорит: «Мама, у Белочки глаза, как у нашей бабушки, такие же добрые». Мать девочки давай смеяться. А я гляжу, а ведь, правда, глаза у собачонки и впрямь добрые, такие, какие только у бабушек и бывают. Но во всем остальном, как ни крути – шавка.

В то утро, когда наконец-то разрешили посадку, эта собачонка долго не появлялась. Люди дожевывали завтрак и озирались: с кем бы поделиться? Попрошайка показалась уже тогда, когда пассажиры после проверки потянулись к трапу. И не серой показалась, а белой масти. Она предстала перед нами белой от ушей и до хвоста – белее снега. Летела к нам со всех ног и задорно крутила белым хвостиком.

Я вначале не признала, подумала, что это другая собака. «Да, Белка это, Белка, – сказал контролер, которому я, озираясь на собачонку, протянула билет и паспорт. – Отмыли ее просто» И объяснил, что серая она от копоти и сажи – в порту, как ни как обитает. И пожаловался: «Моей жене, например, каждый день приходится стирать мою одежду. Ну, а у Белочки постирушки в месяц раз».

Так вот, эта Белочка мне вдруг Моню моего напомнила. Не в том смысле, что Моня такой же мелкий и плюгавый. Нет. А в том смысле, что такой же серый, замызганный весь, но если отмыть, то и он будет белее снега. И глаза добрые и ласковые. Все думают он серый по природе, а это на него просто сажа легла и копоть налипла – жизнь-то какая, как ни вертись, а обязательно испачкаешься. А так он белый, без единого пятнышка.

Со мной иначе. Я не белая, и не серая, а черная от рождения. Я черная, как смоль. И мою черноту ни один отбеливатель вывести не может. Я пробовала. Думала, что рядом с таким беленьким, как Моня посветлею. А вышло наоборот: Моню еще больше перепачкала.

Мне было стыдно. Больно было. Посмотрю на Моню, и сердце сжимается, словно монгольский мясник взял его в кулак. Он-то нежный, хрупкий, он соткан из серебряных нитей, он отлит из хрусталя. Дернишь – порвется, уронишь – разобьется. Никудышный вроде бы, но из глаз его брызжут серебряные отблески. Как хрусталь звенит его душа: только прикоснись к ней, и в твоей душе тут же отзовется ее хрустальным звоном. Если смотреть в его глаза, то и твои наполнятся чистым, ясным светом. И будет казаться, что ты сам такой же чистый и серебряный, что ты такой же звонкий и хрустальный. И от этого обмана становится так легко и спокойно, что жить бы тысячу лет.

В общем, я смалодушничала. Гнать бы мне его от себя подальше, а нет, привязала к себе и затянула в пропасть. На самое дно, дальше некуда. Теперь бы только одно: вытащить его, и делу конец. И забыть после этого про глупые фантазии.

И до кучи вот еще: ногу Моня подвернул, хромает Мончик, как подбитый пес. Хромает он, а больно мне. И обидно, за себя обидно. Я попробовала, было размять его ушибленное колено. Так, без нежностей, только, чтобы помочь. Не вру: не думала ластиться, куда уж мне. А он взял и отодвинул меня. И глянул на меня брезгливо. Обидно стало. Но поделом, что заслужила, то и получила. Ни слова не сказал, просто отпихнул и наградил соответствующим взглядом.

Он теперь, вообще, все больше молчит. Уже два дня, с того момента, как попали в Грузию, Моня сидит молчком. Мне уж точно он не сказал ни слова. Злится, оно и понятно. А тут еще этот тупоголовый Кантемир насел на него, цепляется по любому поводу. Говорит гадости и чуть что лезет с кулаками. Моня отмалчивается. Только глаза у него сделались злее. Наверно, терпение Монино на исходе. Если Моня сорвется, тогда беда – проклятый тимурид разорвет его на кусочки.

Один раз только Моня удостоил меня словом. Но лучше бы я не слышала тех слов. Тогда Кантемир в очередной раз прицепился к Моне, а я встряла. Кантемир всыпал мне. А мне, надо сказать, уже хватало: грузины часом раньше сильно отметелили (кстати, вместе с Кантемиром; а Моню, слава богу, не тронули). Так вот, Кантемир отвесил мне пару затрещин, и я рухнула. Потом отползла и пристроилась рядом с Моней, сильно захотелось, чтобы он меня обнял. А он, как глянет на меня, и у меня вмиг желание это пропало, испарилось. Глянул Моня так, без злости, скорее с любопытством, и даже не с любопытством, а с недоумением что ли. Глянул и говорит: «Что ты сделала этому толстяку, женщина? Он сильно на тебя обижен». Хорошо, что Кантемир не слышал про «толстяка» – дрых он уже. А я вот про женщину услышала. Конечно, я заслужила насмешки и презрение. Но с другой стороны в тот раз я спасла его от Кантемира, подставилась, можно сказать. И не только от него. Я в тот день придумала, как нам выбраться из плена, я сочинила план побега! Моня мог бы заценить. Но он назвал меня «женщиной».

В машине Моня сделалось плохо. Кантемир это сразу приметил. Спросил:

– Ты что, ефрейтор, обделался?

И дался ему этот «ефрейтор».

– Не, в натуре, обделался, – сказал он мне. – Смотри-ка, как он зыркала таращит.

– Отвяжись от него, – попросила я его по-доброму. – С ним все в порядке.

А Кантемир не унимается.

– Где же в порядке? – говорит. – Он реально наложил!

– Ну и что?

– Как что? У него сейчас из штанов полезет!

– Отцепись.

– Ладно, без нервов! – говорит и руки вскидывает, будто в плен сдается. – Я понял: он обделался, а ты двинулась – ты нанялась этому засранцу в няньки. Поздравляю.

Я никак не могла справиться с замком, а занудство Кантемира, просто, доставало. Он это, кажется, понял и отстал на время.

А Моня чуть погодя оклемался. Перестал таращиться, и только фыркал поминутно и водил носом, будто запах ему в машине не нравился. Мне хотелось утешить его, сказать ему, что-нибудь доброе, но я боялась, что он опять назовет меня «женщиной».

Наступила ночь, и тут выяснилось, что все наши расчеты ничего не стоят. Солнце закатилось за гору, но темнота, которая должна была бы скрыть наш побег, не наступила. За окном фургона было белым бело. И дорога, и склоны были залиты белым лунным светом.

– Кранты! – заголосил Кантемир. – Мы влипли! Невезуха, блин! Васо, что будем делать?

Кантемир, конечно, был придурок полный, но залеты он чувствовал, как Тузик трепку. Действительно, надо было, что-то придумать. Но ничего не лезло в голову.

А Кантемир продолжал:

– Надеялись, что будет, как у негра в жопе, а оказалось, как у стриптизерши. Мы в заднице, в которую светит прожектор. Из такой задницы хрен выйдешь незамеченным, – он потянулся к окошку. – Эх, если бы разглядеть, что там, на откосе: может валуны какие, или кустики, или только голая щебенка? Что молчишь, Васо?

– Я не знаю.

Нытье Кантемира действовало на нервы. Сердечник замка опять провернулся вхолостую, а скобка соскочила.

– Нет, все же шансы есть, – рассуждал сам с собой Кантемир. – На равнине где-нибудь, мы без вариантов не удрали бы. А тут в горах, я думаю, скрыться можно. Нет, реально можно. Вот только бы откос проскочить, а там уже уйдем. Блин, длинный это откос или нет? Если длинный, то нам кранты! Что скажешь, Васо?

Я ничего не сказала. Наконец-то справилась со своими наручниками, и то спасибо. Занялась наручниками Мони. И Кантемир тоже перекинулся на Моню.

– А ты что молчишь, ефрейтор? Посторонний что ли? Тебя это тоже касается. Соображенья есть?

– Оставь его в покое, – попросила я.

– А ты меня оставь! – гаркнул Кантемир. – Не встревай! Я не с тобой толкую! Нохчи, не изображай рыбу, – снова взялся за Моню Кантемир. – Покажи, что ты умеешь разговаривать. Ну.

– А ты уже все сказал, – проговорил Моня, тихо так, а главное спокойно. – Сегодня полнолуние. И вам не спастись от стрел, пущенных из черных жерл.

Кантемир удивился:

– Каких еще жерл? – и прикрикнул. – Ефрейтор, ты дурака не валяй, говори по нормальному, чтобы понятно было. Какие стрелы?

– Черные жерла, стреляющие от пороха, – ответил Моня. – Нынче утром во дворе узилища, наш стражник, выстрелил по деревьям, и невидимые стрелы, как бритвой срезали ветви на верхушке. А дерево это стояло в тысячи шагах. Вот я и говорю, что при луне от стрел, выпущенных из этих жерл, вам не укрыться. Как называется это оружие? – спросил он у меня.

– Ты что, ефрейтор? – Кантемир не сводил с него глаз. – В натуре, что ли двинулся?

Я тоже, честно говоря, заподозрила неладное. Уставилась на Моню и даже про замок забыла.

– Возьми себя в руки. Ты же все-таки нохчи. Не раскисай!

– Ты меня не слышишь, – посетовал с грустной улыбкой Моня. – Я молчал и только слушал. Когда ты меня попросил, я высказался, а уши твои забиты грязью.

– Чем забиты? – переспросил Кантемир. – Мои? – Кантемир аж захлебнулся от возмущения. – Ты что, мартышка? – рявкнул он. – Последние мозги со страху высрал?

Моня перестал улыбаться. Его лицо вдруг сделалось строгим.

– Я знаю ваши планы, – признался он. – Я слышал, как вы шептались между собой в темнице. И вот, что я вам скажу, они неосуществимы!

– Ну, и что ты предлагаешь? – спросила я, опережая с вопросом Кантемира.

– Надо ждать, – ответил Моня. – Время явит решение, а бог милосердие.

– Да, он реально рехнулся! – воскликнул Кантемир. – Что он несет? Это же конкретная дурка, дурдом. Бли-ин, – взвыл он, схватившись за голову, – с кем меня угораздило связаться!

Я наконец-то справилась с наручниками Мони и, отодвинув его, села между ним и Кантемиром.

– Не тряси руками, – потребовала я у Кантемира. – Успокойся, – и принялась за его наручники.

А Кантемира действительно трясло. Он подставил мне руки и, набычившись, уставился на Моню.

– Знаешь, нохчи, я, конечно, сам виноват, что так конкретно лоханулся, – проговорил он со злобой. – Только запомни: придет время, и мы с тобой об этом еще потолкуем. И тебе это очень не понравится.

– В таком случае, тебе не следовало оповещать об этом, – посоветовал Моня. Он растирал высвободившиеся запястья и без страха глядел на Кантемира. – Жертва, пребывающая в неведении, уязвима, как лагерь без часовых.

– Он издевается! Нет, он точно издевается? – спросил Кантемир у меня. Он, кажется, решил, что ослышался. – Что он сказал?

– Ничего, – ответила я. – Не дергайся.

Но Кантемир подскочил, как ужаленный. Если бы не наручники, приковавшие его к поручню, он бы коршуном налетел на Моню. А так только дернулся и осел. И еще попытался достать Моню ногой, но не дотянулся.

– Тише! – прошипела я. – Хочешь, чтобы сюда конвойные влетели? Ты же все завалишь!

Кантемир просверлил Моню взглядом и проговорил тихо и зло:

– Сучонок. Да, ты хоть тысячу часовых выставь, я тебя все равно достану! Я и напрягаться-то не буду, только шевельну пальцем, и тебе конец. Ты понял, говнюк? И ты на меня так не зыркай! – перекинулся он на меня. – Я тебя тоже устрою. Ой, какую жизнь устрою! Поняла?

Я шикнула на него:

– Молчи! Ты достал уже.

В ответ Кантемир замахнулся головой и врезал мне чугунным лбом в переносицу. Сильно. У меня все поплыло перед глазами. И я отключилась. Когда пришла в себя, голова еще кружилась, слегка мутило. А Кантемир обмякший висел на наручниках, и не шевелился. И челюсть у него было свернута на бок.

– Что с ним? – удивилась я.

– Не обращай внимания, – ответил Моня. – Он слишком шумный и ничего не слышит.

– Это ты? – удивилась я еще больше.

Моня отмахнулся.

– Итак, – сказал он и вперился в меня немигающим взглядом, – приступим к насущным вопросам, не терпящим отлагательств. Из таковых у меня к тебе имеется четыре. Первый: кто этот толстяк? Второй: кто ты? Третий: что нас связывает? И последний: в какую неприятную историю мы вляпались?

А вот теперь я забеспокоилась всерьез. Я глянула внимательно в Монины глаза, попыталась разобраться, что с ним такое случилось. И обнаружила в них только усмешку.

– Я не слабоумный. Не ищи во мне признаков болезни. Мне думается, что более меня страдаете душевными недугами вы, – и Моня указал взглядом на меня и ткнул пальцем в Кантемира.

И вот тут мне сделалось страшно. «Бедный Моня, – пронеслось у меня в голове. – Что же я с тобой наделала?»

– У нас нет времени для долгих раздумий, – напомнил Моня. – Тебе следует поспешить с ответами.

Моня стал проявлять нетерпение, и я, собравшись с мыслями начала:

– Если ты забыл, напомню. Тебя зовут Моня… или Тимур…

– Тимур, – подтвердил Моня.

– Я Вася… или Васико.

– Так, – согласился Моня.

– Тот, кого ты стал называть «толстяк» – Кантемир Катоев.

– Кантемир? – Моня поморщился. – Какое неправильное имя. Видно, его родители находились в помрачении рассудка, когда нарекали сына.

– Да, он и сам придурок, – сказала я.

Моня спросил:

– А что нас связывает с этим… с «придурком»?

Я напомнила:

– Мы хотели его нагреть. Ты забыл? На пятьдесят лимонов.

Моня не понял меня.

– Зачем нам надо было греть его? – спросил с удивлением. – И зачем для этого лимоны?

С Моней действительно обстояло все очень плохо. Или от переживаний, а возможно, от удара, которым его оглушил Кантемир в своем доме, а, скорее всего, и от того, и от другого, от всего вместе. Пришлось мне рассказать все с самого начала.

Моня слушал внимательно. Часто переспрашивал. И вопросы задавал, по меньшей мере, странные. Например, он спрашивал про интервью: что это такое? Это же какой силы удар надо получить, чтобы из головы вылетело и это? Хотя Кантемир мог и не так ударить. Если врежет, как следует, то из головы вылетит все напрочь. Из Мониной вылетело, наверно, половина того, что он знал. Например, слово «журналист». Пришлось восстановить и этот пробел в его памяти. Моня забыл и про «пистолет». И я в подробностях описывала, как он выглядит и, как и чем стреляет. А еще я ему рассказывала про гексоген – Моню сильно заинтересовало это. К концу рассказа, когда я полностью удовлетворила его любопытство, Моня спросил:

– А ты кто?

Я не поняла, что он имеет в виду: вроде я уже напомнила ему свое имя. Подумала и сказала:

– А я – дура.

Моя самооценка не вызвала в ответ ни возражений, ни одобрения. Он только спросил:

– Я хочу знать, что меня связывает с тобой?

Действительно, что? Вроде ничего.

– Просто, я люблю тебя, – призналась.

– Ты моя наложница?

Моня заинтересовался.

– Наверно.

– Хорошо.

Моня еще раз внимательно оглядел меня, словно впервые видел.

– У тебя приятная наружность, – отметил он. – Ты немного взбалмошна, но зато смела и решительна. Ты достойна всяческих похвал. Тобою можно восхищаться. Кстати, я тебя где-то уже видел. Не припомню только где.

«Бедный, бедный Моня, – проговорила я. – Прости меня глупую».

– И еще, – сказал Моня, продолжая ощупывать меня взглядом. – Я спрашивал у тебя про черные жерла с прикладом. Так как они называются?

Я напомнила:

– Автомат.

Тут очнулся Кантемир. Он закряхтел, и я обернулась. И изумилась: такой вид у него был потешный. Он, как медведь в берлоге, вставший после спячки, тер ушибленную скулу и растерянно водил глазами. И еще пытался вправить вывернутую челюсть.

– Освободи ему руки, – распорядился Моня.

Это тоже было нечто новое для Мони – командовать. Прежде от него исходили только просьбы.

И быстрым он сделался, стремительным. Прежде меня вскочил и быстрым и ловким движением вправил Кантемиру челюсть. Бедняга вскрикнул.

После этого Моня устроился напротив и сказал:

– Хочу спросить тебя, толстяк…

Кантемир повторил:

– Толстяк?

– …что такое нохчи?

Катоев покосился на меня, типа, правильно ли он расслышал. Я моргнула ему, мол, глупости, не обращай внимания.

– Тебе не нравится это обращение? – спросил Моня, заметив замешательство на лице «толстяка». – Если так, то придумай себе другое. Твое старое имя неблагозвучно, оно наполнено ложным смыслом и мне не по нраву.

– Ты что? – пробормотал Кантемир. – В натуре, что ли с катушек съехал? Я сейчас устрою «неблагозвучное имя», я тебя самого наполню «ложным смыслом». Вот, Васо сейчас освободит мне руки, и приступим, – он обернулся ко мне и, усмехнувшись кривым ртом, сказал. – Думает, если один раз достал меня, то уже крутой. Подожди, нохчи, сейчас, Васо снимет с рук браслеты, и приступим.

– Я ждал более двух суток, – напомнил Моня. – Два дня и две ночи я сидел молча и только слушал. Говорили лишь вы вдвоем. Думаешь, толстяк, что за это время я услышал хоть, что-нибудь разумное?

– Еще скажешь «толстяк» и пожалеешь! – шепеляво пригрозил Кантемир и набросился на меня. – Давай быстрей. Что ты тянешь?

Моня смотрел на нервного Катоева с невозмутимым спокойствием.

– Ваши слова сгодились бы для уст несмышленого мальца. И то, что я видел и наблюдаю сейчас это воистину мальчишеские шалости. А между тем, вы уже вышли из отрочества. Один из вас в зрелых годах, а другая в возрасте перезревшей девы. Постарайтесь же вести себя соответственно годам. И прошу вас, не оскверняйте более уста непотребной бранью. Это не только предосудительно, но и вредно для вас. Каждое бранное слово, слетевшее с уст в этой жизни, гнойной язвой ляжет на них в будущей.

Монина тирада подействовала на Кантемира сильнее, чем удар в челюсть и обращение «толстяк». Он шепнул мне:

– Кажись, твой фраер конкретно двинулся. Верняк!

В ответ я сомкнула веки, мол, все так, оставь его в покое, пусть себе сходит с ума потихоньку.

– Итак, человек без имени, что же означает нохчи? – повторил Моня свой прежний вопрос.

– Называй меня Людоед, – предложил Кантемир новое имя.

– Людоед? – с сомнением повторил Моня.

– А «нохчи», – сказал Катоев, – это значит двинутый чеченец.

Моня покачал головой.

– Нет, мне такое обращение не подходит. А что значит «Ефрейтор»?

– Ефрейтор – это звание такое.

– Воинское?

– Воинское, воинское, – подтвердил Кантемир.

– Его носят предводители или рядовые нукеру?

Моня шепотом повторил: «ефрейтор», и видимо, слово это показалось ему достаточно «благозвучным».

– Предводители, – Катоев пихнул меня в бок и усмехнулся.

Моня ободрительно кивнул головой.

– Ну, раз Людоед признал меня предводителем, – заявил он, – то я требую повиновения, – и пустился обрисовывать сложившуюся картину. – Мы все попали в беду. Над нашими жизнями острым мечом нависла угроза. Если каждый из нас будет действовать по своей прихоти, то все мы пропадем понапрасну. В этом сомнений быть не может. Разобщенность еще никогда не приводила к успеху. Однако если мы сплотимся, как подобает воинам, если сожмем свои усилия в единый кулак, в этом случае нам обязательно улыбнется удача. Если вы не будете прекословить и явите повиновение, обещаю вызволить вас из плена!

Он оглядел нас с таким торжественным видом, что Кантемир опять пихнул меня в бок.

– Но, прежде всего, – продолжал Моня, – вы должны дать мне клятву повиновения.

– Что, что?

– Клятву мужей.

Кантемир засмеялся.

– Каких еще мужей? – спросил он. – Что это за клятва такая? Может, еще клятву жен придумаешь?

– Клятву женщин ансары дали, когда признали учение нашего пророка, – ответил Моня.

– Что за ансары?

– Ансары это те, да будет тебе известно, Людоед, кто последовал за Мухаммад-пайхамбаром после первых и дал ему убежище в Медине. Клятва женщин накладывает обязанность непрекословия, а клятва мужей вдобавок к этому обязанность, пренебрегая своей жизни, защищать своего предводителя. Ансары дали клятву мужей, когда взялись укрыть пророка в Медине.

– А ты, что пророком себя возомнил? – поинтересовался Кантемир с ехидной ухмылкой. – А нас своими ансарами хочешь сделать? Нет, нохчи, не прокатит.

В ту же минуту Монин кулак мелькнул у меня перед глазами и врезался Кантемиру в больную челюсть. Хрустнуло. У Кантемира изо рта брызнула слюна. Я поморщилась, подумала, все, сейчас начнется драка. Но нет – получив удар, Кантемир был занят только тем, что пытался вправить вновь выбитую челюсть.

Моня сказал ему спокойным, тихим голоском:

– Я раз объявил, что мне не по нраву это обращение, Ты же повторил его вторично. Тебе, Людоед, следует обращаться ко мне «Ефрейтор» или «мой Повелитель». Но никак не иначе! Тебе понятно?

Кантемир все еще возился со своей челюстью, а Моня смотрел на него и ждал. Потом поднялся и опять быстро и ловко вернул кантемировскую челюсть на место.

– Итак, тебе все ясно? – напомнил Моня вопрос.

– Да, Ефрейтор, – промямлил Катоев и глянул сначала на Моню, потом на меня. И взгляд у него был такой потерянный.

А между тем, руки Кантемира давно были свободны: я уже давным-давно избавила их от наручников. Но он ими не воспользовался. В том смысле, что вместо «да, Ефрейтор» он не ответил Моне ударом. Это было так не похоже на Кантемира. Я никогда не видела его таким. И никогда не слышала, чтобы Кантемир когда-нибудь кому-нибудь хоть что-нибудь спустил. Да, мужчины менялись на глазах.

После Кантемира Моня обратился ко мне:

– А тебе понятно?

Я кивнула головой. И честно говоря, залюбовалась Моней. У него было такое обалденно красивое лицо. Он всегда был красавчик, и мне всегда было приятно смотреть на него. Но сейчас я глаз не могла оторвать. Ничто вроде бы в нем не изменилось, все, как будто бы осталось на месте. И нос, и глаза, и уши. Но вот, что касается глаз, в них появилось то, чего раньше не было – желтые, огненные всполохи. Я глядела в его глаза, и мне чудилось, что два факела в них полыхают. Два пожарища. И делалось страшно от его глаз. И страшно хотелось запалиться ими. И сгореть.

– Если всем все понятно, тогда повторяйте за мной, – потребовал Моня.

Он принял еще более торжественный вид и стал короткими, рублеными фразами зачитывать выдуманную им присягу, а мы принялись повторять за ним. Он произносил слова так жестко и так хлестко, словно искры высекал, словно бил хлыстом. А мы повторяли его жесткие, хлесткие фразы:

– Забыв о том, что есть собственный произвол, принимаю на себя обязательства: во всех своих помыслах и деяниях следовать указаниям моего предводителя; всеми силами и терпением содействовать его начинаниям; и во всех устремленьях воли моей и в чаяниях моих быть продолжением воли и чаяний моего предводителя. Вверяю в его руки волю свою, мысли свои, жизнь свою. Обязуюсь силу своего оружия присовокупить к силе его оружия. Обязуюсь, пренебрегая своей жизнью, все чаянья устремить к убережению жизни моего предводителя. И да поможет мне Аллах! А если я нарушу свою клятву, хоть в малом, хоть в целом, да обрушится на меня кара небесная раньше, чем обрушится карающий меч моего предводителя. Аминь.

Вот такую мы с Катоевым дали клятву. Глупую, конечно, и смешную. Глупую и смешную, как все что происходило в последние минуты, как все перемены, которые начались с того момента, как мы очутились в фургоне.

Я посмотрела на того, кем были вызваны эти самые перемены, на того, кого привыкла считать Моней, и еще раз поразилась его новым обликом. И призналась самой себе, что меня зачаровывает эта перемена. Я будто бы заново влюблялась. И уж точно больше не сокрушалась и не причитала.

– А теперь, – заявил Моня после того, как принял у нас присягу, – я хочу уяснить для себя кое-что из того, что касается вещества подобного пороху.

– Гексогена, – напомнила я название взрывчатки.

– Именно о нем я и хочу узнать, – подтвердил Моня. – Вы твердо знаете, что этот самый гексоген следует за нами в той повозке? – Моня ткнул пальцем в окно, в котором виднелись лобовые стекла кантемировского «ленд крузера».

– В машине, – поправила я.

– Именно, – во второй раз согласился Моня. – Если я правильно понял, его в той машине не малое количество?

– Я глянул в тачку, когда нас в бобик сажали, – сообщил Кантемир, – в натуре, там какие-то мешки лежали. Весь багажник был забит. До самого верха.

– И это вещество, и вправду, подобно пороху? – спросил Моня у Кантемира. – В том смысле, боится ли оно подобно пороху огня?

Кантемир кивнул головой.

– А велика ли сила того вещества?

– В смысле?

– Если взорвется? – уточнила я.

– Именно, – подтвердил Моня.

– Жахнет, мало не покажется, – заверил Кантемир.

– Оно во много раз сильнее пороха, – пояснила я.

Моня улыбнулся каким-то своим мыслям и качнул головой.

– Если бы был сам порох, и его бы было достаточно.

Кантемир с подозрением глянул на него и спросил:

– Что ты задумал, нох… – поперхнулся и поправился, – Ефрейтор?

Моня посмотрел на Кантемира оценивающим взглядом.

– Людоед, – сказал он, – в тебе чувствуется бывалый воин. Скажи: а умеешь ли ты бить из… – Моня обратился ко мне. – Как называются черные жерла?

– Автомат.

– Да, да. Так можешь ли ты бить из автомата, Людоед?

– А что там мочь? – ответил Кантемир. – Не хрен делать.

Моня улыбнулся Кантемиру и объявил:

– В таком случае, я знаю путь к спасению.

Вид у Мони сделался не просто торжественным, а торжественным, как памятник герою. Но в его глазах вспыхнули мальчишеские, озорные искры.

– Что за путь? – спросил Кантемир, заинтересовавшийся именно из-за этих искр.

– За то время, что мы были в заточении, и потом, когда нас выводили в дорогу, – начал Моня, – я обратил внимание, что воины грузинские неопытны и не ведают в чем их предназначение и в чем суть войны. Они расхлябанны и плохо слышат своих командиров. А командиры, особенно те, что пытали нас, лживы и пакостливы.

– Мы это и без тебя знаем, – заметил Кантемир.

– Не перебивай, – Моня строго посмотрел на него. – Перечисленное выше говорит о том, что дело войны для грузинских воинов чуждо.

– Ну, чуждо, и что? Какая разница?

Моня наградил Кантемира оплеухой.

– А то, что, по существу, грузины вовсе не воины. А раз так, то значит они не из тех, кто готов к смерти. Они из тех, кто ради убережения жизни готовы поступиться долгом и честью. Другими словами, мы можем взять их на испуге.

– Как? – заинтересовался Кантемир.

– Очень просто. Вы с Васико добудете автомат, как задумали, а после этого ты, Людоед, наставишь черный ствол на машину, – Моня указал в окно, – и мы пригрозим, что взорвем повозку, если нас не выпустят. Ведь взрыв того вещества в повозке будет сокрушительным, верно?

– Если всю машину подорвать? – уточнил Кантемир.

– Всю!

– Разнесет все в круг к чертовой матери. В натуре мало не покажется. Да только ведь и нас накроет.

– А ты об этом не беспокойся, Людоед, – успокоил Моня. – Тебе не придется стрелять. Враг этого не допустит. Он предоставит нам свободу, потому что, убоявшись взрыва, поспешит выполнить все наши условия.

– Типа, мы грузин на понт возьмем? – догадался Кантемир.

– Мы возьмем врага на испуг, как пить дать, в этом не может быть сомнений. Я уверен, враг убоится смерти, он не посмеет нам прекословить.

– В этом ты прав, Ефрейтор, – согласился Кантемир. – Грузины стопудово поведутся. В этом я тоже уверен. Биджованы ведь только понты колотить мастера. Если зарисоваться, то они, пожалуйста, а как до дела – в кусты. Нет в них крутизны – это точно… А когда начнем? Пора бы. Половину пути уже проехали.

– Действовать мы начнем, когда прибудем на место, – объявил Моня. – Как называется то, что у нас собираются взять?

Я напомнила в сотый раз:

– Интервью.

– Мы начнем действовать, когда у нас будут брать интервью.

– А вот тут я с тобой не согласен, – заявил Кантемир. – Как мы сможем выбраться оттуда, если вокруг будет полно народа? Нас же положат, как перепелок. Это тоже, стопроцентная жопа.

– Вот именно, там будет полно народу, – ответил Моня. – И главное там будут… как ты называешь здешних грамотеев?

– Журналисты?

– Именно. Там, Людоед, будут журналисты! И эти журналисты помогут нам. Ведь кто такие журналисты? Если я правильно понял, они те писаки, которые ведут хроники войн, да только пишут они свои хроники не для потомков, а для здравствующих ныне. Грузинскому офицеру тому, что пытал нас, и который везет нас на интервью, важно, что напишут о нем в хронике. Ведь так?