Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

– А на другом? – поинтересовался Сахибкиран.

– Ровно столько же, если не больше, – ответил шейх Нуриддин.

– Один миллион людей собрался в одном месте с единственной целью уничтожить друг друга?

– Истинно так, мой Повелитель, – подтвердил шейх Нуриддин. – Такого противостояния не знала история войн. Грядущая битва станет самой великой со времен непобедимого Искандера Зулькарнайна4545
  Искандер Зулькарнайн – Александр Двурогий; так на Востоке называли Александра Македонского.


[Закрыть]!

– Люди прошли десятки тысяч километров, забрели в необитаемую глушь, чтобы переубивать друг друга? Непонятное рвение. Откуда такая прыть?

– Я не совсем понял, что Вы сказали, – признался шейх Нуриддин, – но Вы правы, мой Повелитель. Подлый Тохтамыш долго бегал от нас, однако Вы загнали его в угол. Теперь он в западне. На берегах никому не известного протока Блистательное Воинство погубит вероломного врага. Зловредный корень Джучи будет подрезан в пользу чагатайской отрасли! Мир на долгие века запомнит названье этой маловодной речки, так как ее русло вскоре наполнится не водой, но кровью. Кровью Ваших врагов! Да будет на то воля Всевышнего!

Благочестивый шейх Нуриддин совершил патаха, а вслед за ним и все пребывающие на вершине утеса утерли пригоршнями ладоней свои лица. Сахибкиран совершил патаха последним. И как-то вяло, без радения. Воистину Повелитель пребывал в великой тоске. Хандра заслонила собой его известное всем благочестие.

– Вы готовы к смерти? – спросил Сокрушитель Вселенной.

– Как все в Вашем войске! – ответил благородный шейх Нуриддин.

– А вы готовы умереть? – спросил Сахибкиран у батыра Эдельмуга.

– По первому Вашему приказу, Повелитель! – батыр Эдельмуг с достоинством испытанного в боях воина приложил руку к груди и склонил голову.

– А вы?

– Сочту за великую честь! – заявил тархан Али Берды. – Но прежде отправлю в преисподнюю с десяток кипчаков.

– И вы?

– Удальцы нужны и воинстве Всевышнего, – ответил принц Халил-Султан. – Но я не тороплюсь. Постараюсь отпугнуть пустоглазую старуху.

– А если не удастся? Вы же так молоды. Неужели вам не будет жаль своей короткой жизни?

– Жаль сидеть без дела, – заявил Халил-Султан. – Мы засиделись, дед. Пора бы схватить подлого Тохтамыша за горло. Пусти нас в бой.

Юный принц сильно возвысился после индийского похода. И это ему, по всей видимости, вскружило голову – он стал позволять себе невиданные вольности. Даже мой предводитель, наследник престола и любимец Сахибкирана не позволял себе такого. Никогда, ни при каких обстоятельствах принц Мухаммад-Султан не именовал нашего Повелителя иначе, как того предписывают установления и приличия. Даже в ближнем кругу он оставался для него только Повелителем. Я думаю даже в своих мыслях, он, питая великую любовь и благоговение к деду, не именовал его иначе, как Сахибкиран или Сокрушитель Вселенной.

– Ваше отношение построено на том убеждении, что есть жизнь после смерти? – спросил Сахибкиран. – Вы полагаете, что смерть – это не конец, а некий порог, за которым ожидает новая жизнь?

За юного и беспутного принца, не отличающегося особым умом и образованием, ответил духовник Повелителя и первый советник его дивана многомудрый и благочестивый шейх Барака.

– О, великий Султан, не испытывай нас понапрасну ненужными вопросами, – сказал святой шейх. – Испытай нас в деле. Мы все носим брюки, мы воины, а не бабы, и наше дело – война. Смерть преследует всякого воина в седле его заводного коня. Иногда она отстает и тянется в хвосте. Иногда опережает и заглядывает в лицо, пытаясь устрашить пустыми глазницами. Но если праведный муж истинно воин, то нет для него большего счастья, как умереть на глазах своего повелителя, во славу его оружия! Великий Султан, не сомневайся, мы готовы к смерти. Мы умрем, как один, но добудем тебе победу! С нами Бог и сияние небесных светил благоволит нашей удаче!

Благочестивый шейх Барака говорил, а Сахибкиран смотрел на него недоумевающим взглядом, так словно его советник говорил на чужом, неведомом языке.

– Дурдом, – промолвил Сахибкиран, когда шейх Барака закончил.

Сокрушитель Вселенной дернул уздечку и собрался, было, повернуть коня под гору, как вдруг замер и воскликнул, уставившись на берег:

– Что это там?

Все проследили за взглядом Повелителя. И за всех ответил шейх Нуриддин:

– Это алебардщики Его Высочества.

Мой Предводитель встрепенулся от одного подозрения, что у него что-то неладно.

– Великий Султан, – поспешил я с ответом, соскочив с лошади и преклонив колено, – это разведчики. Они исследует способы переправы! Солнцеподобный гурган поручил это дело мне. Это мои разъезды.

– Вы, что не видите? – спросил Сахибкиран, глянув на меня с удивлением.

– Там женщина! – воскликнул в ужасе благочестивый шейх Барака

Истинно, под мокрым кафтаном одного из воинов, вышедшего из воды на берег, зримо проступали женские формы. Мое лицо вмиг покрылось краской стыда. А принц Халил-Султан обрадовался так, как радуется всякий беспутник нарушению приличий. Он стрелой пустился с утеса на берег.

В короткий срок он вернулся и приволок с собой тысячника моей матери.

– Кто это в твоей хазаре? – грозно спросил шейх Нуриддин, указав пальцем на берег.

Тысячник был достойный и опытный воин, отмеченный за доблесть и заслуги титулом тархана, обеспечивающим его и его потомков до третьего колена приличествующим содержанием и освобождающим потомков до пятого колена от всяческих податей. Этот бывалый воин прошел с Повелителем множество стран, начиная с Хорасана и кончая Ираком, брал штурмом десятки городов и крепостей, проливал кровь и пот на полях многих сражений, покрыл многие тысячи фарсангов во множестве походов и никогда не ведал страха, но пред лицом своего Повелителя, в непосредственной близости от него был ослеплен блеском его сияния. В общем, он забормотал чепуху и не смог толком ответить на поставленный вопрос. Его прогнали.

– Что будет приказано, мой Повелитель? – спросил шейх Нуриддин. – Доставить к Вам негодницу? Казнить?

Сокрушитель Вселенной застонал.

– Что у вас творится в головах? – он скорбным взглядом оглядел всех присутствующих. – Что с вами? Зачем казнить?

Вопрос Повелителя, а главное, тон, каким он был задан, поставил всех в тупик.

– Негодницу ко мне в шатер! – повелел Сахибкиран. – И ограничимся этим! Да, вот еще что: я объявляю праздник. Той4646
  Той (узб.) – пир, праздник.


[Закрыть], понятно? Моим темникам повелеваю: бить в своих отарах скот, и не жалеть! Раз уж вам так хочется крови, то лучше утолитесь кровью животных. Объявить войску: всем веселиться, по полной программе: пить до упада, водку… или чем тут у вас принято напиваться? В общем, если увижу трезвого солдата, отправлю на эшафот.

Диван и предводители войска отнеслись к этому решению своего Повелителя с полным пониманием. Было очень благоразумно дать войску отдохновение в преддверии битвы. Состязаться с Сахибкираном в предусмотрительности, благоразумии умыслов и в благородстве устремлений было немыслимо. Всем была хорошо известна суровость Сокрушителя Вселенной, но также хорошо были известны его справедливость и безмерная щедрость. Каждый воин в его войске знал, что как бы ни были тяжки лишения и испытания походов и сражений, столь же весомым будет и вознаграждение. Пот и кровь своего войска Повелитель всегда оплачивал сполна. После каждого похода воины возвращались в разы богаче, чем уходили. А если, кто погибал, за павшего долю получали домочадцы. В Блистательном Воинстве доблесть была в чести, а справедливый дележ добычи – делом чести, в неукоснительном следовании священному закону Яссы.

Пиры же Сахибкирана отличались особым хлебосольством и размахом. И давались так часто, как часто свершались победы. А размах праздника зависел от величины успеха. Например, в индийском походе, когда пал город Дели, войско гуляло пять дней. Пять дней горела столица неверных, и пять дней и ночей при свете пожарища длился пир победителей. А когда Блистательное Воинство вернулось в благословенные золотые долины Мавераннахра, Сахибкиран устроил в раздольных предгорьях Булунгура курултай, который затянулся на три бесконечных месяца. Все, кто внес хоть крупицу в монумент победы, были созваны на тот праздник: все войско со слугами и домочадцами, диван и гражданские чиновники, двор и гарем Султана, союзники и доброжелатели Мавераннахра. Всем нашлось место в гостеприимных предгорьях Булунгура, всем достало почестей и вниманья. А об изобильности угощений, изысканности яств и напитков, разнообразии зрелищ и увеселений не приходится говорить. Такого грандиозного курултая я никогда не видел.

Пир на берегах Итиля, конечно, не может идти ни в какое сравнение с булунгурским празднеством, но войско ему несказанно обрадовалось. После трехмесячных лишений, блужданий по бескрайним просторам Дешти Кипчака, в лесах и болотах Сумеречных Земель, той, пусть и скромный, был, как нельзя кстати. К тому же, выбравшись к Итилю, стада войска до предела пополнились скотом. Верблюдов, лошадей и баранов паслось на равнине столько, что на всех животных не находилось травы. Так что гораздо благоразумней было предаться обжорству, чем дать скоту пасть от бескормицы.

Той продолжался уже три дня, когда Сахибкирану пришла неожиданная мысль зазвать в гости своего врага, неблагодарного и вероломного Тохтамыша.

Всем известны хлебосольство нашего Повелителя и его изысканное благородство по отношению к неприятелю. Например, рассказывают, что в пору своих ранних завоеваний, когда Сахибкиран приводил в повиновение подлых хорезмских суфиев, к стенам осажденного Ургенча, к столу Повелителя были доставлены бесподобные, благоухающие мирзачульские дыни первого урожая. Сахибкиран приказал половину бесценных даров нарезать и разложить в золотые блюда и от его имени отнести эмиру Юсуфу Суфии – несчастному правителю Хорезма, который по понятным причинам был лишен удовольствия вкушать яства подобного качества, и вообще, терпел крайние лишения в осажденном городе, где, как доносили лазутчики, жители уже давно съели все запасы пищи и теперь принялись истреблять собак и кошек. Однако Юсуф отверг угощение и выбросил их со стен крепости. Глупец. Этим он только выявил неотесанность и грубость своей натуры и неспособность оценить всю изысканность и изящество благородного жеста Сахибкирана. Если это происшествие можно считать состязанием в утонченности манер, то Юсуф Суфии проиграл нашему Повелителю. А прежде он проиграл другое состязание – в мужестве.

В самом начале осады, когда Сахибкиран, взяв Ургенч в кольцо, принялся разорять окрестные селенья, эмир Юсуф Суфии, поднявшись на городские стены, прокричал своему противнику: «Почему мир должен рушиться и обращаться в прах из-за двух людей? Почему столько праведных мусульман должны погибать из-за нашей ссоры? Не лучше ли нам обоим встретится в открытом поле и показать нашу доблесть в личном поединке?» Сахибкиран, хоть и понимал подстрекательский смысл вызова, принял его, пренебрегая осторожностью и отвергая уговоры и увещевания своих полководцев. Благочестивый шейх Барака, который сопровождал войско в походе, вцепился в стремя Сахибкирана и воззвал к благоразумию: «Если султан сам рвется в драку, то тогда зачем ему все храбрые войска его армии? Разве не удел слуг его и не их обязанность биться во славу господина?» Но Сахибкиран отмел все доводы разума, потому что был брошен вызов его личной доблести и чести. Он подъехал ко рву под стены крепости и прокричал: «Юсуф Суфии! Согласно твоей просьбе мы прибыли, как обещали. Сдержи и ты слово, выходи, дабы увидеть, кому перст Божий дарует победу!» Сахибкиран очень долго гарцевал под крепостными стенами, прождал до сумерек, но трусливый Юсуф так и не вышел. Тогда Сахибкиран прокричал еще: «Юсуф Суфии! По установлениям священной Яссы каждому, кто не выполнит обещанного, смерть лучше жизни». И после этого повернул коня от стен и вернулся в лагерь. Войско приветствовало его восторженными возгласами. А шейх Барака сказал: «Солнце и Луна получили свой блеск от образа твоего». Воистину так!

Этот пример доказывает, что благородство и утонченность натуры Сокрушителя Вселенной не могут вызывать сомнений. И то и другое многократно доказаны. Но новое доказательство добродетелей Сахибкирана – приглашение предателя Тохтамыша на празднество – явилось для всех неожиданностью, и повергло войско в недоумение.

К тому же никто не верил, что кипчакский хан примет приглашение. Для того у него не хватило бы ни смелости, ни возвышенности в образе мыслей. Человек – творение Аллаха – видит мир своим нутром, а не зрением, подаренным творцом. Смелый человек предполагает смелость в других. Трус рассчитывает на трусость врага. Благородный муж ищет благородство в окружающих. А бесчестному обман мерещится повсюду. Подлый и вероломный Тохтамыш по низости своей натуры отверг приглашение прежнего благодетеля.

В ответ Сахибкиран отправил послание полное укора, в тонах скорее печальных, чем раздраженных. Он не напоминал об обязанностях долга к бывшему наставнику и покровителю. Напомнил только о том, что никогда не питал злых намерений к своему нынешнему врагу. Он писал: «Видеть тебя в гостях достопочтенный хан, хочу лишь с одною целью, чтобы, переломив за достарханом лепешку, мы смогли вспомнить времена, когда так же за дружеской трапезой мы, доверяя друг другу, обсуждали не дела вражды и противостояния, не противоречивость взаимных претензий, а сути вещей гораздо более приятных – дела дружбы и взаимопомощи. Что каждый из нас приобрел, отвергнув выгоды союзничества, променяв постоянство дружбы на непредсказуемость войны? Чем тревоги и горести взаимного истребления привлекательней благоденствия мирного сосуществования и преимуществ добрососедства? У меня нет ответов на эти вопросы. Думаю, и у тебя хан Тохтамыш-Оглан не найдется вразумительных слов, чтобы оправдать наше противоборство. Я зазываю тебя в гости, чтобы за угощениями, посланными нам Аллахом, от каждого из которых я отведаю первым в подтверждение искренности моего гостеприимства, мы могли найти достойный выход из безрассудной ссоры. Я призываю отнестись к годам войны между нами – наследниками Великого Чингизхана – как к затянувшемуся недоразумению, превратному зигзагу капризной судьбы. Я призываю сотворить мир нашими руками с таким же рвением, с каким мы готовы ринуться в смертельную схватку. Ты должен довериться мне, достопочтенный хан, так же, как я доверяю твоему благоразумию. Слушайся голоса своей совести, но не подсказки злопыхателей и скудных умом стяжателей чужой славы».

Благозвучие слов и изящество мыслей Сахибкирана не могли не воздействовать на несчастного Тохтамыша. Он согласился принять приглашение. Но с условием. Прискорбно, но в ответ на послание Властителя, преисполненное, помимо уже выявленных достоинств, наивысшего благородства и поистине государственного предвидения, в ответ на этот бриллиант премудрости и возвышенного стиля Тохтамыш решил поторговаться. Он потребовал в обеспечение своей безопасности определить заложников. Заподозрить в чистосердечном приглашении Сахибкирана подвох и каверзу мог только такой бесчестный плут, как проклятый Всевышним неудачник и горемыка Тохтамыш.

В очередной раз Властитель в упрек гнусной сущности Тохтамыша явил возвышенность своей натуры. Он передал в руки врага того, чью драгоценную жизнь берег больше живота своего, корень своих надежд, сердцевину замыслов и устремлений, своего обожаемого внука, славного наследника престола гургана Мухаммад-Султана.

Тохтамыш явился к шатру Сахибкирана в окружении телохранителей лживо выданных за советников ханского дивана. Глянув на каменные лица безмозглых головорезов, мудрый Сахибкиран сказал:

– Их чела не отмечены морщинами беспокойных мыслей, а глаза наивны и лучезарны, оттого что мысли их не ведают гнета сомнений. Вижу, достопочтенный хан, ты с пониманием отнесся к моему совету и сменил хитромудрых старцев в своем диване на прямодушных и лучезарных юношей своей охраны. Подсказки мудрецов искушенных в лабиринтах тайных мыслей и хитросплетеньях торга увели бы нашу беседу из области дружественных переговоров в сферу пререканий и взаимных вымогательств. Но советы этих юных воинов, еще не научившихся утруждать дальновидными мыслями разум, но зато обученные в схватках сердцем распознавать друзей и врагов, их советы научат и нас, не сталкиваясь помыслами, как бараны сталкиваются лбами, схлестнуться чаяниями сердец, как схлестываются и переплетаются побеги винограда, помогая друг другу взвиться вверх, к лучам солнца.

В первый день хан Тохтамыш вел себя робко, как затравленный зверь. На второй расплакался и покаялся во всех своих прегрешениях. «Нет мне прощенья, Великий Султан, – сказал злосчастный хан. – Позор моих преступлений сотворил глубокую пропасть на пути к твоему сердцу. Ни стыд, ни горечь раскаяния, наполнившие его, не могут быть твердой почвой, вступив на которую грешник, мог бы достичь берега твоего благоволения. Подлым науськиваниям зловредных советчиков и проискам льстивого иблиса – совратителя всех правоверных – я не сумел противопоставить твердость своих пристрастий и стойкость своих убеждений. Не нашлось во мне ни силы, ни благородства, ни величия духа, которые так отличают тебя. Я жалкий червь, зловонную плоть которого справедливая поступь судьбы размазала на пути предательства и отступничества. Я твоя жертва, не заслуживающая прощения». Повелитель принял покаянные слова с открытой душой. Он обнял прежнего протеже, утер его слезы и утешил ласковыми словами. Ни упреков, ни былых обид Великий Тимур не высказал.

На третий день хан Тохтамыш безудержно веселился. Много пил, провозглашал здравницы, безостановочно болтал сам и никому не давал вставить слово. И весь его бурный поток славословий был направлен к сердцу Сахибкирана.

А на четвертый день Тохтамыш покинул шатер Властителя. С ним переправились через реку казначеи и контролеры Сахибкирана, советники его дивана и предводители войска. Казначеям и контролерам досталась казна Тохтамыша, советникам – достояние обозов и гарема, а военачальники занялись разоружением кипчакского войска.

Тохтамыш, избавившись от гордыни и переоблачившись в подобающие одежды скромности и повиновения, покинул лагерь. Он с немногочисленной свитой домочадцев и слуг направил копыта коней в северные земли литовского князя Ягайлы, который изъявил готовность принять под свой кров кипчакского хана. Те из джигитов Тохтамыша, что пожелали вернуться к своим стадам, променять превратности воинской судьбы на предсказуемую жизнь скотоводов, были отпущены в родные аулы. А те из кипчаков, кто выказал готовность служить во славу оружия Сахибкирана, были зачислены в Блистательное Воинство и поступили под начало новых командиров.

Без сраженья и кровопролития армия Тохтамыша была сокрушена. Ценой лишь собственных усилий мысли и воли Сахибкиран добыл великую победу. Он показал миру не сокрушающую мощь своего войска, которая давно и повсеместно известна, но победоносную силу своего разума, великий дар убеждения и непревзойденные навыки истинно государственного мужа и правителя.

Армии кипчакских воинов, на протяжении двух столетий державшая в страхе и вечной тревоге многие страны и многие народы, более не существовало. Зловредный корень Джучи был выкорчеван, а ставленник Сахибкирана на трон Белой Орды малодушный, хан Улуг Мухаммед не мог представлять угрозы. Некогда могущественная Белая Орда, извечный соперник и враг Мавераннахра перестала быть великой державой, перейдя в подданство Сахибкирана, превратилась в жалкий придаток его империи. Великие торговые города Хива, Хаджи-Тархан4747
  Хаджи-Тархан – Астрахань.


[Закрыть], Сарай и Азак4848
  Азак – венецианская Тана; на его месте впоследствии был построен русский Азов.


[Закрыть] стали чеканить монеты с ликом Властителя Счастливых Созвездий, и налоги с доходов с северного торгового пути бурной рекой потекли в Самарканд, в казну Сахибкирана. На всем протяжении Великого Шелкового Пути, по северному и южному маршрутам воцарился мир и порядок. Купцы и ремесленники, землепашцы и скотоводы, горожане и селяне, избавленные от потрясений и бедствий, непрекращающихся доселе воин вознесли хвалу Устроителю Мира и, воспылав к нему новой любовью, взмолились к Всевышнему о продлении его дней до скончания света.

Я в эти дни победы пребывал во всеобщем в войске состоянии восторга и умиления. Изумление, тем, с какой легкостью и изяществом Сахибкиран сотворил победу и явил миру образец нового мироустройства, опьянили мой разум. Сверкающий поток изобилия, истоком которого явилась последняя победа, ослепил и заставил поверить, что грядущие перемены наполнят жизнь не только ощутимыми благами, но и новым, небывалым счастьем. А ведь первый тревожный сигнал грядущих недоразумений и потрясений я уловил уже в те дни. Под спудом восторгов и радости притаилась малообъяснимая тоска. Радуясь победе, восторгаясь талантами Повелителя, я испытывал горький привкус разочарования. Разочарования тем, что в Великой Победе не было моего участия. Ни одна капля моих пота и крови не оросила ее побеги. Я желал проявить доблесть и мужество в смертельном бою, я готов был положить самою жизнь на алтарь победы, но жертвы мои отвергли за ненадобностью. Победа сотворилась не натиском мечей, а натиском слов, произросла не от пролитой крови на поле боя, а от просыпанных доводов разума в застольной беседе. Мне было жаль, что я не смог помочь Повелителю в его усилиях. Было жаль своих нерастраченных сил и напрасно сгоревших порывов. Ту же печать тоски я заметил на лице моего предводителя прекраснодушного гургана Мухаммад-Султана. Роль заложника, которую он сыграл в деле победы, безусловно, не могла утешить сердце воина, алчущего подвигов и ратной славы.

Кстати, с гурганом Мухаммад-Султаном я расстался. После победы Сахибкиран призвал меня к своему двору. И весь путь от берегов Итиля через Железные Ворота4949
  Темир-капы (тюрк.) – дословно «железные ворота», Дербент; проход из северных предгорий Кавказа в Закавказье и обратно.


[Закрыть] в Азербайджан на богатые травой пастбища Карабаха, где намечено было провести курултай по случаю победы и мира и обсудить планы на будущее, я провел в свите Сахибкирана.

И еще. Мать моя после того, как была призвана в шатер Повелителя, так и осталась в нем. Она не стала наложницей в его гареме, но и перестала быть воином в его войске.

Мне, конечно, было горько терять общество и расположение прекраснодушного гургана. Однако эта утрата сполна возмещалась теми радостями, которые давало пребывание в ближнем круге Сахибкирана.

Громада его личности заслоняла собой все небо, и, казалось бы, должна была ввергнуть меня даже не в священный трепет и не в смятение, а в оцепенение разума и чувств. Но оказалось, что при всей своей могуществе и великолепии наш Повелитель неожиданно прост и приветлив в общение. И это, наполняя теплом, возвышало его образ на небывалую высоту, воистину приближая к Богу. Уподобляясь Вседержителю, которому по силам одним лишь дыханием своим уничтожить созданный им мир, но который, пренебрегая силой, тщится лаской вразумить неразумных питомцев, Сахибкиран дорогой вел со мной долгие беседы, невзирая на малость образования и скудность моего ума.

Я был очарован этим великим человеком. Тем, кого даже в мыслях своих не смел именовать иначе, как «Повелитель», притом, что никогда не забывал, чья кровь течет в моих жилах. Оказавшись в его ближнем кругу и узнав его так, как дано только сыну, я воспылал самыми горячими чувствами и наполнился гордостью, сознавая, что часть его благородной сути кровью его живет и во мне.

Сахибкиран проявил к моей ничтожной особе не заслуженно много внимания. В первый же день он спросил:

– Есть у вас заветное желание, что-то чего бы вы хотел больше всего?

Я ответил со всей искренностью:

– Я бы желал стать Вашей тенью, мой Повелитель. Всюду сопровождать вас, в каждом Вашем походе – вот мое заветное желание.

– Чудесно, – сказал Сахибкиран. – Отныне, вы юноша, мой личный ординарец. Нет, вы мой специальный, доверенный офицер. Ваша задача постоянно находиться при мне, ни на минуту не отлучаться, чтобы я мог всегда видеть вас. Вам понятно?

– Да, мой Повелитель!

– И приступаете к обязанностям немедленно.

– Что я должен делать?

– Не отлучаться.

В долгих беседах Сахибкиран высказывал ничем не оправданный интерес к моим словам и мыслям.

– Сколько вам лет? – спросил он в первой беседе.

– Восемнадцать, – ответил я.

– Вы так молоды, а по духу уже зрелый мужчина. Не жалко ли вам упущенной юности?

Я, признаться, не понял вопроса. И тогда Сахибкиран объяснил:

– Не обидно ли вам, что вы так рано взвалили на себя ношу ответственности? Вы могли бы предаваться увеселениям и беспечному времяпровождению, приличествующим Вашему возрасту. А вместо этого терпите тяготы и лишения воинской службы.

Я опять не понял своего Повелителя и, не зная, что сказать, промолвил:

– Я рад, что мне выпала такая участь.

– Вам нравится эта профессия? Я не ошибся?..

Видно, я слишком долго хлопал глазами, стараясь уразуметь, что хочет от меня Повелитель, поэтому он взялся во второй раз помочь мне. Он втолковал:

– На войне ваша жизнь в любую минуту может оборваться. Военная профессия связанна с неоправданным риском. Неужели вам не бывает страшно?

Я признался:

– Не буду бахвалиться, мой Повелитель, я еще не научился справляться с недостойным воина чувством. Перед сражением и часто во время схватки меня охватывает дрожь, она пробегает по всему моему телу. Но очень многие, даже старые воины признаются в этом! – сказал я в свое оправдание.

– Так зачем же вы рветесь в схватку?

– А как же иначе? Как еще справиться с этим чувством? – удивился я.

– Вы лезете в драку, чтобы справиться со страхом?

– Да. Если я и вступаю в бой с трепетом, то к исходу его всегда страх прочь бежит от меня. Я передаю страх, убегающему врагу, как меня учили. Еще ни разу страху не удавалось одолеть меня.

– Значит, смысл вашей профессии тренировать бесстрашие?

Глубина мыслей Сахибкирана поистине недоступна его ничтожным подданным. Чтобы понимать смысл его слов, а не просто слушать, глупо разинув рот, и чтобы находить достойные ответы на его многомудрые вопросы, надо обладать хотя бы толикой его разума, которого мне недоставало.

– Вы воюете с тем, чтобы выковать свою волю? – иначе поставил вопрос Сахибкиран.

Мне было стыдно за свое глупое молчание.

– Быть воином для вас это возможность побеждать себя в самом себе?

– Быть воином это великая честь для меня! – ответил я. – Это возможность служить моему Повелителю!

– Но почему обязательно воином? – высказал сомнение Сахибкиран. – Есть масса других возможностей. Например, пасти скот или пахать землю. Эти занятия вас не привлекают?

– Если прикажите, я готов служить и землепашцем, – согласился я.

– Милый мой, нет такой службы. Пахари просто пашут. Пастухи просто пасут скот.

– Я готов пасти, если прикажите!

Повелитель посмотрел на меня с любопытством.

– И много вас таких, готовых на, что угодно? – поинтересовался он.

– Все Ваше войско, мой Повелитель! – ответил я. – Только зачем это надо: если все будут пасти скот и возделывать землю то, кто же будет биться в Вашу честь?

– А что такое честь?

Я не смог сразу ответить на этот вопрос. Потребовалась ночь, чтоб нашелся достойный ответ. При следующей беседе я сказал:

– Мой Повелитель, вчера Вы спрашивали, что, по моему мнению, есть честь. Я готов ответить.

– Любопытно.

– Честь – это то, что отличает воинов от прочих Ваших подданных! – с гордостью возвестил я.

Сахибкиран уточнил:

– Иными словами, у прочих подданных честь отсутствует?

Я подтвердил:

– Та, что присуща только воинам, отсутствует!

– Ну, это высокомерно.

Я прочитал в его глазах упрек и насмешку.

– А какая честь присуща прочим кроме воинов? – задал Сахибкиран следующий вопрос.

– Честь сеять и пахать, – проговорил я, теряя задор.

– И только?

– Честь пасти скот… торговать… заниматься ремеслами…

– А воинам честь заниматься войной, – продолжил Сахибкиран. – И убивать.

– И умирать в Вашу честь, – добавил я.

– Тавтология какая-то, – заключил Сахибкиран. – И если разобраться, то выходит, что честь это все что угодно… или ничего, пустой звук… Я знаю, в чем ваша проблема. Вы не видели ничего кроме войны. Вам не с чем сравнивать. Вы не можете знать, что и кроме войны в жизни есть масса других замечательных вещей. Скажите, вам нравится, к примеру… поэзия? Вы читаете стихи?

– Да, мне нравится поэзия, – ответил я. – Правда, я мало читал, и впрямь, было недосуг.

– А знакомы ли Вы с поэзией Фирузи? Он ваш современник.

– Нет, – сознался я.

– Я вас познакомлю, – пообещал Сахибкиран. – А он охотно познакомит вас с прочими радостями жизни. Он в этом деле специалист. Если не ошибаюсь, принц Миран-шах пригрел его при своем дворе. Вам это известно?

Это было известно всем. То, что некий вертопрах, сочинитель стихов и совратитель добронравных женщин, которому оказал благоволение беспутный принц Миран-шах – отец беспутного Халил-Султана – устроил при тавризском дворе истинный вертеп, уже давно возмущало умы ревнителей порядка и благочестия. Все войско было опечаленно беспутством принца Миран-шаха.

То, что принц Миран-шах имеет пристрастие к питью и курению челима5050
  Челим – вид кальяна в Средней Азии.


[Закрыть] и питает слабость к непотребным бабам, давно было известно в войске. Но теперь стали поговаривать, что стараниями стихоплета двор Миран-шаха превратился в пристанище для мужеложцев и гнусных растлителей невинных отроков. Говорили, что помимо анаши эти развратники дурманят разум сухим молочком опийного мака, доставляемого из Китая. Что они прививают эту порочную привычку тем, кого вознамерились растлить. Не знаю, как велика вина прощелыги стихоплета в том, что порока нашел при дворе Миран-шаха благодатную почву, и на сколько она значительней вины самого принца Миран-шаха, но то, что пришла пора устроить развратникам серьезную взбучку, не вызывало сомнений. Я был бы счастлив, если бы Повелитель доверил мне это нехитрое дело. Стихоплета я бы четвертовал на плахе. Прочих растлителей загнал бы на рудники. А принцу Миран-шаху, посмевшему опорочить имя своего великого отца, всыпал бы горяченьких на рыночной площади пред всем правоверным народом. Чего уж там, это пошло бы беспутнику на пользу. И то, разжирел, как обрезанный кучкар5151
  Кучкар – самец курдючного барана.


[Закрыть], ни одному коню не вынести его тушу. Я бы растряс ему бока, высек бы жирок. Может, тогда ему сподручней было бы вернуться к ратному труду и оставить, наконец, непристойные увлечения.

В прежние годы уже случилось такое, что Сахибкиран за нерадивость и прегрешения подвергал своего беспутного отпрыска унизительной пытке, но, как видно, это не возымело действия.

Контролеры Повелителя донесли, еще тогда, когда Блистательное Воинство стояло на Итиле, что в казне тавризского двора обнаружена небывалая растрата. На что беспутный принц мог спустить похищенные богатства не вызывало вопросов. Вопрос состоял в другом: какую кару изберет Сахибкиран на этот раз для своего непутевого сына. Я подозревал, что наказание плетьми избранное мной, покажется Повелителю неоправданно милосердным. Он, должно быть, изыщет для принца, посмевшего растратить средства, добытые потом и кровью его войска, на непотребства и гнусности, от одного упоминания о коих у всякого праведного мужа краснеют уши, значительно, более суровое наказание. Но как бы там ни обстояло, отрадно было осознавать, что Повелитель, которому ежеминутно приходилось решать неотложные дела государственной важности, смог выделить в их тесном ряду время и для такого наиназидательного дела, как наказание расхитителей и растлителей, чей пример не должен был смущать умы и совесть добрых и благочестивых поданных. И я несказанно рад был сопровождать моего государя в этом деле.