Читать книгу "Тамерлан. Война 08.08.08"

– Назад бежать уже поздно, – предостерег их Моня. – Пока вы добежите до укрытия, вас всех положат. К подножию обрыва ближе. За мной!

Моня побежал вперед. Он раздвинул лозу, прогнулся под верхней проволокой виноградника, перешагнул через нижнею и перебрался на следующий ряд. Как ни странно, мужчины потянулись за ним. Один за другим. И главное бодренько так.

Мы успели одолеть четыре ряда, оставалось пять, когда наверху, на площадке громыхнуло. В ту же секунду оттуда в нашу сторону с завыванием полетели мины. Мы повалились на землю. Раздались взрывы. И земля содрогнулась, воздух разорвало, и его ошметками забило уши. И со свистом разлетелись осколки. Только отсвистели, а Моня уже вскочил и полез через виноградник дальше.

– Бежим! – позвал он нас за собой. – Нам осталось несколько рядов. У подножья снаряды нас не достанут. Враг не сможет метать их под себя!

Моня перелез и скрылся на другой стороне.

Я поднялась следом за ним. Раздвинула стебли, прогнулась, перешагнула через проволоку, оглянулась и увидела, что и остальные следуют за нами.

Опять просвистели мины. Мы снова повалились. Мины легли позади нас, на старое место – грузины не сменили прицел. Когда отгрохотало, снова поднялись и до следующего залпа смогли преодолеть еще два ряда. Мины упали чуть впереди. Двоих наших зацепило осколками, они истошно завыли. От их крика у меня засосало внутри, сильнее, чем от грохота и свиста. Но оставалось только два ряда, и все ринулись дальше.

Когда прогрохотал последний залп, Моня уже карабкался по склону, а мы перелезали через последний ряд. Отлежались после последних взрывов, поднялись и перебежали узкую полосу, отделяющую нас от подножья и, добравшись до него, поползли вверх по крутому, сыпучему склону, догоняя Моню.

Моня оказался прав, как только мы полезли на склон, минометы умолкли. Но вместо минометов забили автоматы. Минометчики оставили свои орудия, залегли за краем обрыва и застрочили по склону.

Мы укрылись за камнями. И тогда автоматы умолкли. Пролежали так минут пять. Я огляделась. Смотрю, а наши, во всяком случае, те, кого я могла видеть, начинают устраиваться в своих укрытиях поудобнее. Моня тоже заметил это. И сильно разозлился. Он снял один ботинок, прикладом выдвинул его за камень. По его ботинку раздался выстрел. Моня тут же выставил ствол автомата над верхушкой камня и дал ответную очередь. На вершине притихли. Моня вскочил и, пригнувшись, в несколько прыжков перебежал к другому камню. Пули прожужжали над его головой, уже тогда, когда он спрятался в новом укрытии. Он привалился спиной к камню, вытянув негнущуюся ногу, и глянул вниз в ожидании, что мы последуем его примеру. Только никто не торопился покидать укрытия, даже на несколько мгновений необходимых, чтобы перебежать к другому.

Я никогда не считала себя трусихой. За всю жизнь смогла много раз доказать, что смелее многих из мужчин. Но когда на этом склоне я спряталась за камнем, то вдруг поняла, что нет у меня сил, заставить себя подобно Моне выйти и подставиться под пули. Слишком много впечатлений за одно короткое утро. Слишком много открытий. Я никогда не могла представить, как это жутко, когда земля, к которой ты припала, как к груди матери, вздрагивает, словно истеричная баба, отталкивает, будто отказывая в ласке. И потом заходится в конвульсиях, как в припадке, в ответ на непрекращающиеся взрывы. Я и вообразить не могла насколько страшным может выглядеть то, как выворачивается изнанкой земля, и как на лоскутки распускается небо. Когда ты бежишь, а земля уходит у тебя из-под ног, словно ее стягивают, как скатерть со стола. Когда разорванное небо хлестко лоскутками своими отстегивает тебя по лицу, а клочья воздуха ударяют в уши. Когда хлесткие удары без крови, не разрывая плоть, калечат страшнее осколков – убивают душу – а клочья воздуха, ворвавшись через ушные отверстия в голову, убивают в ней все мысли кроме одной: раствориться, исчезнуть, бежать! Пережить одно, преодолеть второе и теперь подвергнуться третьему испытанию? Нет, я не могла выскочить и подставиться под пули, которые летели всего с пятидесяти шагов.

Такую же немощь испытывали и другие. Поэтому никто не спешил последовать Мониному примеру.

И вдруг кто-то крикнул:

– Я сейчас выйду! Прикройте!

Я оглянулась и увидела, как Заур привстал на корточки. Тут же я выставила над головой автомат и пустила вверх длиннющую очередь. За мной другие.

– Хары! – услышала я крик Заура.

Я сняла палец с курка. Мой автомат замолчал. Замолчали и автоматы наших. Бил только один автомат – Мони. А грузины перестали стрелять – попрятались.

Заур выскочил из укрытия, стремглав припустил по склону и нырнул за валун, повыше Мони. И только он нырнул, как снова застучали грузинские автоматы.

– Теперь я! – крикнула я не своим голосом. – Прикройте, ребята!

Наши дали длинными очередями. Я подобралась, прислушалась: грузины замолчали. Вскочила и побежала вверх.

Пробежала шагов десять и рухнула за первый же попавшийся камень. И сжалась там в комочек. И почувствовала: как мне больно, как больно во всем теле. Как колючая кровь, растекаясь по телу, раздирает в клочья стенки моих сосудов. И от этой нестерпимой боли вдруг почувствовала освобождение: оцепенение отпустило, страх уступил натиску боли. Меня подбрасывало от ее укусов. Я не могла усидеть на месте. Едва дождалась, когда все наши подтянутся за нами. И первой вместе с Моней выскочила на новый приступ.

Теперь нас от вершины отделяло только метров тридцать. Оставалось совершить только две-три перебежки. Но тут на помощь автоматчикам подоспели из-за баррикады гранатометы. И пальнули.

Я увидела, как от удара гранаты рыхлая глыба, слоистостью больше напоминающая халву, рассыпалась, и из-за нее вышвырнуло одного из наших. Он покатился вниз. Не кричал, не дергался, и, кажется, он был мертв.

Я не могла оторвать глаз от него, считала каждый кувырок, который совершало его тело, скатываясь по склону.

Считала, пока меня не ударило в спину – сильно, шумно. Меня толкнуло вперед, и я услышала, как с вздохом камень за моей спиной сдвинулся с места, качнулся и встал обратно. Граната разлетелась осколками, я припала к земле, а камень уцелел. На мое счастье он оказался гранитным и выдержал удар, не рассыпался, как та рыхлая, слоистая глыба.

Но моя-то душа не была гранитной. В груди у меня все разорвалось в клочья. Удар гранаты отозвался эхом в моем сердце. И внутри меня не осталось живого места. Осколками разорвало воздух. И вместе с воздухом разорвалось время. Ее лоскуты – мгновенья – вывернули время изнанкой, и с оседающим фонтаном осколков меня накрыла лоскутная изнанка времени – бесконечность. Меня придавило, расплющило, выжало из меня вонючую жижу. И стало мокро подо мной.

В этот момент потребовалось, чтобы кто-то собрал меня обратно в мое смятое вместилище, придал твердость жиже своей леденящей хваткой. Чтобы кто-то встряхнул и вывел не только меня, а всех нас из оцепенения. Чтобы толкнул остановившееся время, закрутил его по новой. Чтобы разорвал бесконечный гул, в который воедино слился дробный грохот разрывов. Чтобы поднялся и позвал нас за собой. Но кто это мог сделать, если даже наш командир перестал быть тем, кого стали именовать «Ефрейтор», и начал снова превращаться в Моню.

Невыносимо было смотреть на то, как он ошалело вертит головой. Видеть, как он пытается вжаться в камень и зарыться в землю.

– Будь проклято то, что дьявол сотворил из огня и пороха! – прокричал он из-за камня и завыл.

И тут я выскочила из укрытия. Заорала, чтобы не слышать Монины завывания, и побежала вперед. И на ходу застрочила из автомата. Словно какая-то пружина выбросила меня под пули и заставила, невзирая на свист и жужжание смерти, устремиться на врага. Краем глаза я увидела, что вслед за мной поднялся Моня, и кажется, потянулся Заур. Но это для меня уже не имело значения. Важно было одно: быстрее добраться до вершины, до того мордастого пузана, которого я выбрала из толпы грузин, ставших на краю обрыва и поливающих из автоматов по склону. Добраться до него и всадить в его толстое брюхо всю обойму. А пока палила, не целясь. Бежала и строчила от бедра, не спуская палец с курка. Очередь оборвалась, и я на бегу сменила магазин. И застрочила дальше.

По нарастающему свисту пуль, обгоняющих меня, я поняла, что я не одна – все наши поднялись и бегут за мной! Но и это было не важно. Только бы добраться до верха, и больше никаких посторонних мыслей. Зачем мне туда надо – не интересовало. Что будет потом, когда я достигну вершины и расстреляю в толстое брюхо обойму, меня не волновало. Просто добраться до вершины, и больше ничего. Весь смысл жизни сосредоточился на этой ясной цели.

И тут я с изумлением обнаружила, что грузин то нет. Они пропали! Нет моего мордастого пузана! Наверху было пусто.

«Бежали? – мелькнуло у меня в голове. – Бежали!» И от этой неожиданной догадки меня разом, как накатившейся волной накрыл неописуемый восторг. И в брызгах этого чувства я ощутила, что мне не хватает воздуха. Я открыла рот, чтобы вздохнуть, но закричала. И мне снова стало больно. Во всем теле. Но сладко, сладко, сладко сделалось от этой боли.

Я первой вырвалась на вершину, упала на склон и выставила за бруствер ствол автомата. В прицел увидела грузин: они бежали к своим бэтээрам. Я поймала на мушку последнего и выпустила ему в спину два патрона. Он даже не вскинул руки, рухнул как подкошенный. И только ноги у него дернулись, дернулись и разъехались носками в стороны.

Первые грузины добрались до бэтээров, взобрались на броню, нырнули в люки башен, и через минуту оттуда застрочили пулеметы. Забили по площадке, по краю обрыва, откуда выбирались наши, и почему-то по склону горы, по лесу.

Я напрягла слух и сквозь близкий стук пулеметов разобрала треск автоматов со склона. «Это Христя! – догадалась я. – Ну, конечно, он! Кто же еще?» И такая радость наполнила меня, такое счастье, и умиление расторопным и догадливым Христофором, который допер, что нефиг торчать на скале, когда нас обнаружили, а лучше сняться и лесом по склону выйти к баррикаде.

Я забила короткими очередями, выпуская по два патрона. Сбила еще одного. Расстреляла один магазин, сменила его другим. Переползла на новую позицию и застрочила оттуда. А в голове крутились мысли, воспоминания Мониных поучений, обгоняя одна другую. «Я перетерпела! Я смелая. От меня бежали, значит, я устрашила их своей отвагой. Они в меня стреляли, но не попали. Все пули пролетели мимо. Значит, даже смерть отшатнулась от меня. Теперь я знаю, что отвага может быть даже в мокрых штанах. Даже в мокрых, обосанных штанишках может ходить отвага. Я смелая, я самая, смелая!»

Моня, выскочив на вершину, сразу метнулся за здание блокпоста. За ним устремился Заур, и еще несколько бойцов. Там они укрылись от огня пулеметов, и застрочили по баррикаде, в спину грузин. Оттуда по Моне ответили выстрелами из гранатометов. Одной гранатой отбило кусок стены, другой запалило крышу. Заур в ответ ударил из подствольника. Поменялся автоматами с Моней и выпустил его заряд.

Показалось, что вот только теперь завязывается настоящая битва. Но ничуть не обеспокоила меня эта внезапно промелькнувшая мысль. Я теперь нисколько не сомневалась в исходе боя. Я знала, что мы победим. Странно, не возникал вопрос: выживу ли я, достаточно было знать то, что мы одержим победу. Даже, когда меня ужалило в руку, я не испытала смятение. Кольнуло, ожгло и потом горячей кровью залило рукав. Я пошевелила пальцами, дернула плечом – все мои члены послушно работали – на том и успокоилась. Клянусь, уже через секунду я позабыла о прострелянной руке. Разве мог этот ничтожный укол сравниться с той нестерпимой болью, которая не отпускала и все терзала, разрывала в клочья все мое тело. Колючей, режущей, обжигающей, но такой сладкой. Это чувство я уже испытала в первом бою. Боль и вызванные ею восторг, вернее, все вместе, боль и восторг, перемешанные в одно чувство – то, что я назвала счастьем. Но сегодняшнее счастье было в разы сильнее. Это было невыносимое счастье. Меня подмывало выпрыгнуть из укрытия и пуститься под пули.

Нас за бруствером собралось уже десять человек. Мы все строчили по грузинам, пока они не попрятались в бэтээрах. И тогда начали бить из подствольников. Но бэтээры были развернуты к нам передом, и лобовую броню гранаты не могли пробить. А желание вырваться под пули сделалось неодолимым. У меня прямо-таки чесотка началась.

Я приметила укрытие: бетонную тумбу на обочине дороги. Выскочила и рванула к ней. В несколько прыжков пересекла площадку и упала за новым укрытием. Тут же несколько пуль отскочили от его бетонной поверхностью. Я засмеялась. Тихо, беззвучно, как ненормальная. Высунулась краем, посмотреть: кто в меня выстрелил? Последние из грузин забрались в бэтээры. Теперь отсюда, с новой позиции я видела машины боком. И дала залп по ближайшей машине. Моя граната вошла в боковую броню, как в масло и разорвалась внутри машины. Я захохотала.

– Бегите сюда! – крикнула я своим. – Мы их перестреляем, как куропаток!

А на баррикаде под Мониным и Христофоровым огнем грузины совсем сникли. Прижались к земле и не шевелились, чтобы, не дай бог, не подставиться под пули.

Когда первый из наших добежал до меня, я поменялась с ним автоматами и дала залп из его подствольника по второму бэтээру. Тот стоял по косой от меня. Граната коснулась его корпуса, соскользнула и разорвалась на земле.

И вот тут бэтээры снялись с места. Они разделились на две группы. Одна двинулась к блокпосту, за которым прятался Моня. А другая на меня и на тех, кто залег вместе со мною за тумбой. Пока машины выдвигались, мы успели подбить еще один бэтээр. Но как только они встали к нам передом, бить по ним стало бессмысленно. Не только лобовая броня, но и ходовая часть этих машин была неуязвима. Они были на колесном ходу и имели четыре независимые подвески. Если у них из строя выходит одна ось, они спокойно могут продолжать движение на трех уцелевших.

Но и мы за бетонной тумбой были неуязвимы. Переехать ее бэтээры или столкнуть не могли. Она была высокая и основательно врыта в землю. Ее можно было объехать. Но в этом случае бэтээры опять подставились бы под наш фланговый огонь. Ясно было, что грузины берут нас на испуг, и важно было не поддаться панике и не броситься бежать.

А вот для Мони атака бэтээров не сулило ничего хорошего. Их бы просто передавили или столкнули бы в обрыв и там расстреляли бы из пулеметов.

На баррикаде, увидев, движущуюся к ним помощь, успокоились и, что называется, сложили ручки – залегли уже все поголовно и, в принципе, никто не отстреливался. Залегли, чтобы в последний момент их не пристрелили свои или чужие.

И вот тогда, воспользовавшись затишьем на баррикаде, Христофор и его ребята вырвались из леса и без криков, без пальбы ринулись к дороге.

По ним с запозданием открыли огонь из башен бэтээров. Христофор к тому моменту одолел уже больше половины пути, и поворачивать назад было глупо. Во-первых, потому что путь назад был длиннее, а во-вторых – бежать пришлось бы в гору. Быстрее и надежнее было домчаться до баррикады и укрыться за нею. Так что огонь бэтээров только подстегнул христофоровских ребят. Они, можно сказать, скатились со склона лавиной.

Обочину перешли, ступая туда, где подорвались зауровские ребята. Прыг в ямку, и оттуда на дорогу

А потом вдруг и Моня, и его парни выскочил из-за КПП и, невзирая на пальбу бэтээров, рванули на встречу к Христофору.

Грузин на баррикаде обложили с двух сторон.

Когда грузины увидели, как Моня со своей оравой на всех парах рвется к ним, а с другой стороны Христя, они, не раздумывая, побросали оружие и вскинули руки.

Захватив баррикаду, Моня и Христофор выставили пленных живым щитом, мол, стреляйте, если хотите в своих.

И тогда бэтээры встали. И пулеметы замолчали. Сделалось тихо. Прям ненормально тихо. Аж больно сделалось от этой тишины. И в этой внезапной тишине отчетливо заслышался приближающийся шум моторов и лязг гусениц. Все глянули вверх на дорогу и увидели, как на вираже из-за склона горы показывается колонна.

Машины грузинские. Но из люка башни передней торчит голова Кантемира, и он истошно вопит:

– Генацвали! Не надейтесь – это не ваша биджованская армия! Это Блистательное войско Тимура! Сдавайтесь, вам кранты! Всех замочим!

Дело было сделано – грузины сдались.

И, наверно, сильно пожалели об этом, когда по приказу Мони их выстроили у края обрыва и расстреляли.

Меня это сильно удивило. Как-то не думала, что этим все закончится. Довольно долго стояла у обрыва и смотрела на отсыпь и на дно пропасти, куда скатились тела расстрелянных. Большинство наших тоже были смущены. Один только Моня хранил невозмутимость. И еще Кантемир, который теперь вился вокруг него и беспрестанно горланил, и Христофор, который распекал кого-то из своих бойцов.

А потом и меня отпустило. Стоя у края пропасти, я принялась пересчитывать трупы расстрелянных. Насчитала сто четыре. Выходит, грузин было гораздо больше, чем нас. Но мы победили. И опять Монины нравоучения заевшей пластинкой прокрутились в голове: «Удача любит смелых. Победа достается терпеливым. Мы их перетерпели. Аминь».

По склону начали рыскать наши. Они собирали оружие и боеприпасы, и поднимали тела своих погибших товарищей. Меня никто не привлекал к этому делу. Меня оставили в покое. Я заслужила эту привилегию своим отчаянным броском. Я заработала звезду героя – я чувствовала это по устремленным на мне взглядам.

Время было к обеду, и Моня разрешил перекусить. Но я прежде перевязала рану и, спустившись к ручью, прополоскала брюки и белье.

Достали припасы, вывезенные из Дидмухи, разложили. Но все больше налегали на выпивку. Пили вино, водку, чачу. Не закусывая. И не хмелели. Пили и перешептывались. И разглядывали друг друга.

– Грохот отсюда было по всей округе слышно, – говорил Кантемир. – Пока ехал, ни на минуту не переставал слышать. То громче, то слабее. Один раз, когда особенно сильно загрохотало, а я тогда еще не так далеко отъехал, хотел повернуть назад. Подумал, может, вы здесь без меня пропадаете. Но Ефрейтора испугался. Решил сделать, как он приказал. А потом, когда поднялся на дорогу и к вам повернул, я первым делом вот к ней позвонил. А у нее телефон не отвечает. Зауру позвонил – тоже молчок. Потом к Христе, хорошо его номер сохранился. Говорю: держитесь, я уже скоро… А что с твоим телефоном, отключила?

Я полезла в карман, в другой, и не нашла телефон. Наверно обронила, когда прыгала от одного камня к другому.

– Потеряла, – сказала Кантемиру.

– Понятно. Командиру, между прочим, тоже надо купить телефон.

– Купим, – пообещал Христофор. – Что дальше было, рассказывай.

– Дальше? Дальше слышу, что я уже совсем близко. Снова к тебе звоню и говорю: несусь на всех парах, буду с минуты на минуту. Так, Христя?

Христофор кивнул головой и сообщил:

– Я потом сразу Ефрейтору позвонил… ну, не Ефрейтору, а своему дружку, который при нем был. Позвонил и говорю: дай трубку командиру. А когда голос Ефрейтора услышал, сказал: Людоед подъезжает, вот-вот будет. А Ефрейтор мне командует: давай в атаку. Я своих поднял и вперед. А потом, когда из леса вышел, гляжу, и командир ко мне на встречу рвется.

– Так что я правильно поступил, – заключил Кантемир, – что не развернулся тогда, в начале. Ефрейтор наш все верно рассчитал. Если бы я вернулся тогда, то толку бы от этого было мало. А так получилось, что в самый подходящий момент появился. Ефрейтор голова!

Никто не спорил. Никто не сомневался. Никто не имел к Кантемиру претензий. Ему не стоило оправдываться.

– Как плечо, не болит? – спросил Кантемир, глянув на меня с сочувствием.

– У меня болит все тело, – призналась я.

– То-то еще будет, – обрадовал он. – На стену к вечеру полезешь. Я бы на твоем месте побольше пил, пока командир не против. Пей, Васо.

А я и пила. Пила и не пьянела. Никто не пьянел. Люди пили и разглядывали друг друга новыми глазами. Разглядывали и как будто не вполне узнавали друг друга. Как будто все за это утро страшно переменились. Смотрели друг на друга с каким-то новым уважением. Как будто хотели похлопать друг друга по плечу и сказать, что-нибудь хорошее. Или припасть к груди и расплакаться.

Однако эта благодушная посиделка продолжалась недолго. Моня не дал нам напиться и расчувствоваться. Поднял всех и велел собираться. Кантемира с его бойцами оставил на посту. А с остальными – живыми и мертвыми – тронулся в обратный путь.

В Дидмухе наш отряд снова разделился. Христофора с отрядом Моня отправил дальше в Хетагурово, наказав ему:

– В бою нас оставило больше сотни человек. Мне не нужны все они. Доставь мне десятую их часть. Но самых отъявленных негодяев.

– Кого именно?

– Ты их земляк, тебе лучше знать, кто из них больше других заслуживает кары.

В Дидмухе Моня велел привести к нему тех, на кого еще утром был наложен штраф. Штрафников и их родственников долго искали и нашли в отделении милиции, в обезьяннике. Начальник милиции заявил Моне:

– Эти люди находятся под моей юрисдикцией. Их будут судить в установленном порядке по закону нашей республики… или судом военного трибунала… когда подойдут воинские части.

– Пока здесь только часть моих воинов, – ответил Моня. – И закон здесь – это я. Так что судить их будут моим судом. Лучше скажи, сколько тебе заплатили, чтобы укрыть их от моей кары?

– Что? – возмутился местный чин. – Да, как вы смеете!

Моня приставил к его груди пистолет и спустил курок.

А штрафникам и их родственникам Моня сказал:

– Вы не уложились в отпущенный вам срок. Я знаю, что вы в тайне желали моей смерти и рассчитывали, что мое войско потерпит поражение. Поэтому вы и не спешили внести выкуп. За преступное промедление и зловредные умыслы я меняю меру наказания – вы приговариваетесь к смерти.

Их расстреляли тут же в обезьяннике. Но прежде заставили подписать платежки. И деньги с их счетов перекочевали на счет Кантемира в Сочи.

Ближе к вечеру прибыл Христофор с десятью задержанными дезертирами. Нарушив слово, данное утром – не призывать к ответу – Моня расстрелял и этих.

Тела погибших в бою передали их родственникам. Задобрили их горе значительными суммами. Причем Моня сказал:

– Это не плата за их жизни. Это их законная добыча: то, что они добыли в своем последнем бою, и часть того, что они могли добыть в будущем, оставшись живы.

После этого тронулись обратно к границе. А я по дороге продолжала считать: погибших грузин, милиционера, штрафников, дезертиров. Всех, кого Моня расстрелял. Насчитала сто двадцать четыре человека. Получалось многовато для одного дня. Можно свихнуться от Мониной прыти. Запросто. А Моне хоть бы что.

По пути заехали в Мугут.

Все богачи в этом селе, не дожидаясь нашего появления, успели смыться. Их брошенное имущество мы забрали и разделили между семьями тех наших бойцов, кто был родом из Мугута. Моня заочно наложил на беженцев штраф и повелел сельчанам отыскать их и передать, что им предписывает в двухдневный срок предстать перед Ефрейтором, где бы он в тот час не находился.

На этом Монин энтузиазм иссяк, и мы прямиком двинулись к посту Двани.

Нашу колонну сопровождал караван из местных жителей: родственники наших бойцов и селяне, которые решили присоединиться к войску. Кстати, было много женщин. Причем молодых женщин. И веселых. И вообще, веселая подобралась компания.

И пиршество, которое Моня закатил в Двани, под открытым небом, тоже оказалось веселым. Невыносимо веселым. Развратным. Люди словно с цепи сорвались.

Особенно отличился Кантемир. Он-то сам не веселился – Моня поставил его с отрядом в караул – но двух девок Моне сподобился подсунуть.

Я как увидела это, сразу ушла спать. Лежала и смотрела в небо. А сон не шел. Ко мне пристал, было один новобранец. Хорошо Христя рядом оказался, накостылял ему, как следует, и тот исчез.

А под утро явился Кантемир – каяться.

– Посты проверил, – сказал он, будто меня это волновало. – Все, слава аллаху, тихо. Спать хочется. Ты не спишь? Может, поболтаем?

Я повернулась к нему.

– О чем, сводник?

Кантемир отмахнулся.

– Брось, Васо, – и сказал назидательно. – Ефрейтор, не забывай, тоже мужик. И ему, как другим тоже разрядка необходима. Ему даже больше, чем остальным. Он вчера столько всего натерпелся.

– А я?

– Ты всегда при нем, – напомнил Кантемир. – Ты еще успеешь.

Мне захотелось заехать ему чем-нибудь тяжелым по роже, так ему не шла благостная мина.

– Пошел ты к черту! – сказала ему. – Я тоже натерпелась! – и перевернулась на бок.

Кантемир пристроился рядом и засопел мне в затылок.

– Васо, пойми, Ефрейтора нашего беречь надо. От пуль он сам отлично спасается, а о нервах позаботиться не умеет. Вот я и взялся. Но не переживай, в следующий раз ему тебя подгоню.

Точно, надо было заехать.

А он дальше:

– Кстати, как плечо? Не болит?

Я не ответила.

– Скажи спасибо, что стенки рядом нет, а то бы полезла, – помолчал, посопел и по новой болтать. – Нет, конечно, все сегодня натерпелись, я не спорю. Но он больше других. Он сегодня выложился по полной. Мы-то все только за себя думали, а он за всех, за весь отряд.

– Васико, – спросил он каким-то странным голосочком, – как ты думаешь, кто он?

Я не поняла вопрос.

– Ты же его лучше знаешь. Ты думаешь, что он все тот же твой любовник?

– Твоими стараниями уже нет.

Кантемир разозлился.

– Переключи мозги, – потребовал. – Что ты все о бабском? Давай серьезно. Ты же почти мужик.

Я развернулась к нему, спросила:

– Что ты от меня хочешь?!

И тут он меня погладил. Опустил свою тяжеленную лапу мне на голову и погладил. Я опешила.

– Ничего не хочу, – говорит. – Успокойся только, не горячись. Я не хотел тебя обидеть.

Я пожаловалась ему:

– Катоев, у меня все тело болит. Все внутри разрывается. И каждая клетка ноет. Мне так плохо.

– Это ломка, – успокоил он. – Так всегда бывает, после перегрузок. Нужен отдых.

Я расплакалась.

Когда наревелась, сама полезла к Кантемиру с вопросами:

– У тебя бывало такое, что все у тебя в голове и внутри становится вверх тормашками? Все шиворот-навыворот. То от чего должно быть плохо, почему-то кажется хорошим. То, что плохо само по себе – радует. И радость какая-то сумасшедшая. Такая, какой на самом деле не должно быть – через край. Просто голову сносит из-за этой радости. Разрывается все внутри из-за нее, что легче сдохнуть и не жить. Я вчера столько всего натерпелась, столько всего учудила, что лучше мне и впрямь в петлю или с головой в колодец. А мне радостно. Вот и сейчас, жалуюсь тебе, что мне больно – а мне действительно, больно… больно – но мне радостно от этого. А чему я радуюсь? Мне за все мои сегодняшние подвиги наверняка после смерти ад уготован, а я радуюсь, как будто в рай путевку отхватила. И главное гордость испытываю. Как будто все должны восхищаться мною. Превозносить меня. И будто улыбаются мне кто-то сверху, с вышины… У тебя было, когда-нибудь такое?

– У меня не было, – признался Кантемир. – А вот один мой знакомый десантник, генерал, между прочим, рассказывал про что-то похожее. Про гордость он говорил. Говорил, что в Афгане он позволял себе такое, за что в мирное время его бы, верняк, к стенке десять раз поставили. А вместо этого ему всю грудь орденами украсили. И что, если есть загробная жизнь, то его там, точно, на сковородке поджарят, а он гордость испытывает и радуется, как будто ему рай светит. Он говорил, что в Чечне он гордость уже не испытывал, говорил, что войны разные бывают. В общем, про похожее говорил, про такую же муть, как у тебя. И вправду мутное все это дело. Ты этим голову не забивай. Спи лучше.

Но спать я не могла.

– Катоев, – сказала я ему, – что ты там про Моню спрашивал?

– Да в том-то и дело, – ответил он, – что вовсе это не Моня. Мне кажется, не твой это любовничек. Другой это человек, мне кажется.

Я согласилась с ним:

– Он переменился.

– Не в этом дело, – возразил Кантемир. – Я твоего Моню-писаку плохо знал и даже не знал вовсе…

– Почему в прошедшем времени?

– Подожди, – одернул меня Кантемир. – Я говорю, что, по моему мнению, так как Моня переменился, перемениться невозможно. Не мог из твоего Мони получиться Ефрейтор. Больше скажу, ни из кого не может получиться Ефрейтор.

– Что-то ты непонятно излагаешь, – заметила я.

– Ты слушай до конца, – Кантемир начал горячиться. – Невозможно быть таким, как Ефрейтор. Таким, как Ефрейтор может быть только сам Ефрейтор! Вот что я хочу сказать. Он такой, – Кантемир затряс перед лицом кулаком, – что его даже я побаиваюсь. А если честно, не побаиваюсь, а боюсь. А если совсем честно, не боюсь, а уважаю. Как отца и мать уважаю. Даже больше их уважаю. Даже больше, чем деда Хасана, – признался Кантемир взволнованным голосом. – Таких авторитетов нет, чтобы их, как Ефрейтора уважать. За два дня, мамой клянусь, он меня с потрохами купил. За него теперь в огонь пойду. Любому глотку за него порву. Скажи, разве твой писака смог бы меня купить? Разве я пожертвовал бы ради него хоть мизинцем? А за Ефрейтора я голову готов положить. Так что не Моня это.

– А кто?

– Таким, как Ефрейтор может быть только один человек.

– Говори уже.

– Васико, ты только не смейся, – предупредил Кантемир, – но мне кажется… Скажи, как ты думаешь, этот Тамерлан Барласов может быть реально из рода Барласов?

Я поморщилась.

– Что за белиберда?

– Ну, может же быть, что он не Барласов… а реально Тимур, из рода Барласов.

– Ты о чем?

– Ну, может же быть, что Ефрейтор – это тот Тимур, про которого мы фильм собирались снять. Реальный Тимур – Тимур Тарагай!

«Офигительно, – подумала я, – столько болтать, чтобы в конце выдать такое». Я посмотрела на него с сочувствием.

– Катоев, – сказала я, – ты рехнулся. Совсем?

Кантемир загорячился всерьез.

– Васо, ну, ты сама прикинь, – затараторил он. – Ефрейтор разговаривает, как ненормальный. Так сейчас никто не говорит. По-старинному он выражается. Потом, он не умеет водить машину. Автомат он в первый раз два дня назад увидел. А от сотового телефона, Христя говорит, он поначалу даже шарахнулся. Дальше, он хромой…

– Моня подвернул ногу.

– Как раз правую ногу? – съязвил Кантемир.

– Ну и что?

– Хорошо, оставим, – согласился он. – Но как ты объяснишь, что мы побеждаем? За два дня две победы. Это притом, что мы натуральные партизаны, шантрапа, одним словом. А у грузин регулярная армия. Их америкозы натаскивали. А они от нас бегут. Нас должны были уже здесь в Двани перед камерами уложить. А потом у школы грохнуть. И вчера нас должны были оттрахать по самое не могу. А мы целы, мы целочки! А грузины, вон они – в пропасти валяются, прикинь! Ты можешь, что-нибудь сказать на это?