Читать книгу "Во славу Отечества! – 3. В годину славы и печали"

Глава VI
На западном фронте перемены

День 5 октября 1918 года выдался особенно дождливым. Противный мелкий дождик беспрестанно моросил с самого утра, медленно и неуклонно заливая окопы и траншеи враждующих армий обильными холодными водами. От подобного воздействия земля моментально расплылась и приняла желеобразную форму, противно чавкающую под ногами солдат, постоянно снующих вдоль прифронтовой полосы.

Приглашенный на совещание у генералиссимуса Фоша сэр Уинстон Черчилль находился в очень плохом настроении. Еще бы, сведения, недавно полученные из Лондона, были крайне неутешительными. Последний налет германских дирижаблей на Бирмингем имел очень сильные негативные последствия для внутреннего положения страны. Еще никогда прежде враг не проникал в глубь английской территории, как это случилось 2 октября.

На этот раз в налете участвовало четыре дирижабля. К оставшемуся в распоряжении Берга женскому трио был подключен дирижабль «Карл», под завязку наполненный адской горючей смесью. За счет последних модернизаций немецких инженеров воздушные монстры заметно прибавили в скорости, а слетанность экипажей позволяла им быстрее выходить на цели, не тратя попусту время в рысканиях и метаниях при их поиске на местности.

Налет на Бирмингем задумывался как грандиозная акция устрашения британского населения, но на этот раз у немцев вышел жалкий пшик. Того пожара, что был в предыдущий раз и на который так надеялся кайзер, не получилось. Слабый ветер и долгий моросящий дождь не позволили четырем очагам пожара слиться в один мощный костер.

Сброшенные вниз бомбы полностью выжгли все в радиусе пятисот метров от места падения, но общими усилиями жителей и природы город был спасен. Налет показал, что нападение четырех дирижаблей на такой большой город, как Бирмингем, оказалось слабоватым, хотя и стоило англичанам свыше тысячи убитых и раненых, а также четырех тысяч семей новых погорельцев.

Недовольство тяготами войны на время, притушенное сентябрьскими победами на континенте, вновь вылезло наружу в виде многочисленных акций недовольства со стороны простых англичан. Главные их упреки сводились к полной беззащитности британских городов перед вражескими бомбами, в то время как почти все воздушные силы и средства ПВО стянуты для защиты Лондона.

На головы жителей столицы обрушились громкие крики проклятий и упреков со стороны новых погорельцев, которые, поглощенные своим горем, полностью забывали, что лондонцы выпили свою чашу горя гораздо раньше них. Что поделать, но человеческая память носит сугубо избирательный характер. Долго помнит свои беды и быстро забывает чужие.

Черчилль хорошо понимал стратегическую игру кайзера, намеревавшегося взорвать Британию изнутри с помощью народных волнений и заставить ее выйти из войны, подписав сепаратный мирный договор. И чем ближе становился конец этой ужасной войны, во многом возникшей благодаря политике самой Англии, тем яростнее и жестче становилось сопротивление врага, тем больше повышались ставки. Подобно дикому зверю, загнанному в угол, кайзер Вильгельм был готов идти до конца с фанатизмом смертника.

Об этом говорило то упорство, с каким имперские дирижабли терзали английские города, об этом говорили и сведения, полученные от британского агента, засевшего в генеральном штабе противника. Согласно им, несмотря на недавнее поражение во Франции, рейхсвер продолжал сохранять верность своему императору и был готов продолжить войну. Второй рейх хотя и трещал по швам, но еще держался благодаря множеству внутренних резервов, главным из которых было национальное самосознание германской нации. Именно с ее помощью, скрепив разрозненную Германию железом и кровью, Бисмарк явил миру очередную немецкую империю.

Новое наступление, которое готовил Фош, на котором постоянно настаивали британцы, находилось под угрозой срыва. Линия Гинденбурга была очень крепким орешком, на преодоление которой нужно было потратить много сил и средств. Немцы давно готовили эту оборонительную позицию, надеясь отсидеться за ней до весны следующего года. Первые две линии обороны были полностью одеты в броню и бетон, ощетинившись в сторону противника многочисленными дотами, дзотами, закрытыми позициями батарей, траншей и окопов, опоясанных бесконечными рядами колючей проволоки.

Кроме того, едва кронпринц отвел за нее свои разбитые войска за «линию Гинденбурга», как отдал приказ о возобновлении строительства третьей оборонительной линии, которую имперские саперы успели соорудить лишь в земляном варианте. Были выкопаны траншеи, насыпаны валы, но не были подготовлены места для огневых точек и защитные убежища для пехоты от вражеского обстрела. Согласно данным воздушной и наземной разведки, работы у немцев шли в непрерывном темпе, и все указывало на то, что основные работы могут быть закончены еще до наступления холодов.

Фош, отлично осознавая всю тяжесть сложившейся обстановки, собрал у себя генералов Хэйга, Пэтена и Першинга, намереваясь определиться с местом прорыва вражеской обороны.

Хейг, как истинный британец, был готов сражаться до последней капли чужой крови. Поэтому он громко упирал на большие потери, понесенные британским войском за этот год, и выражал готовность наносить лишь вспомогательный удар силами двух канадских дивизий.

– Наши войска готовы нанести удар в направлении Брюгге с целью оттянуть на себя часть сил противника, во время большого наступления на другом направлении, – энергично заверял Хейг своих собеседников. – Две полнокровные канадские дивизии, это все, чем мы располагаем на данный момент. В остальных дивизиях нашего северного участка фронта существует большой недокомплект батальонов, что значительно снижает ударную силу наших войск.

– Хорошо, мы учтем вашу позицию, господин генерал, – холодно произнес Фош.

– Я думаю, что наш главный удар следует наносить в районе Уазы с выходом на Мобеж, при одновременном нанесении двух дополнительных ударов с флангов. Согласно рекомендациям нашего объединенного штаба, начинать наступление необходимо не позднее следующей недели. К этой дате нас подталкивают прогнозы синоптиков, – Фош метнул недовольный взгляд за окно и продолжил: – И потому наступать следует как можно быстрее, дабы противник не успел возвести на нашем пути новую линию обороны.

Генералиссимус внимательно посмотрел на Першинга, и американец с радостью выпятил свою грудь в предвкушении возможности продемонстрировать союзникам крепость боевого плеча американской армии. Приобретя некоторый опыт большой войны, американский командующий только и говорил о необходимости дать противнику почувствовать силу американского приклада. Вначале союзники тактично гасили боевой порыв Першинга, но теперь они не возражали против того, чтобы оплатить прорыв линии Гинденбурга американским мясом.

– Надеюсь, что в этом наступлении мы будем иметь поддержку танковых соединений? – спросил Першинг, требовательно глядя на союзников, стараясь показать им, что он отлично знает, с какого конца следует чистить редьку.

– Наша полевая и тяжелая артиллерия уже подведена к месту планируемого прорыва. На каждый квадратный метр позиций противника будет обрушено сто два килограмма взрывчатки. Сто два килограмма, генерал, это очень много. Подобного не было в сражениях при Вердене и на Сомме, – горячо произнес Петен, но Першинг презрительно пропустил его слова мимо своих ушей и, как ни в чем не бывало, повторил свой вопрос:

– На какое количество танков могут рассчитывать наши дивизии?

– Думаю, что никак не менее ста машин, мистер Першинг, – вмешался в разговор Черчилль, отвечающий за поставку в армии союзников бронированных монстров.

– Я твердо могу рассчитывать именно на это количество, сэр? – деловито уточнил американец, раскрывая свой полевой блокнот.

– Сто машин и, возможно, даже чуть больше, генерал, – заверил его Уинстон.

– Великолепно, – Першинг что-то небрежно черкнул карандашом на бумаге и продолжил важно задавать вопросы: – Какова будет поддержка нашего наступления с вашей стороны?

– С севера вместе с вами будет вести наступление четвертый британский корпус, недавно прибывший из Африки, подкрепленный соединениями находящейся сейчас в резерве второй армии генерала Плюмера.

При упоминании о второй армии Першинг позволил себе улыбнуться. В результате летнего наступления противника она утратила более 82 процентов своего личного состава.

– У них будут танки?

– Нет, все имеющиеся у нас машины пойдут только на ваш участок.

Американец снисходительно кивнул головой, как бы соглашаясь со словами Фоша и одновременно как бы разрешая генералиссимусу продолжить свою речь. Француз оскорбился столь бесцеремонным поведением янки, но все же сдержался. Американским солдатам предстояло шагнуть в пекло, и ради этой жертвы Фош был согласен попридержать свою гордость.

– Южнее вас в наступление пойдут марокканцы и Русский легион. У них также не будет танков, только одна артиллерийская поддержка.

– Может, не стоит брать русских в это наступление, – сварливо спросил генерал Петен, который очень завидовал наградам, украшающим знамя легиона, – у них может сложиться превратное впечатление, что без них мы не сможем прорвать эту чертову линию.

– Вы несправедливы к нашим друзьям, генерал. Ведь они и приехали сюда только ради одного, защищать вашу страну, – пожурил француза Черчилль, отлично понимающий, откуда дует ветер, – пусть сражаются во имя нашей общей идеи, а славой мы сочтемся с ними после победы.

– Действительно, Петен, не будьте предвзятым к русским парням, – одернул генерала Фош. – Итак, с юга вас поддержат французские части. Ваш участок наступления самый важный, генерал. Прорвав его, мы сможем нанести новые удары по флангам противника и полностью выбить его с территории Франции и Бельгии. После чего перенесем войну в саму Германию.

Першинг завороженно глядел на расстеленную перед ним карту, на которой его воображение рисовало победоносное шествие американских войск под звездно-полосатым флагом. Фош с пониманием взглянул на американца и после непродолжительной паузы произнес:

– Итак, господа, последний срок нашего наступления 12 октября. К этой дате необходимо закончить подвоз боеприпасов для артиллерии и завершить сосредоточение наших войск.

– Почему 12 октября? – спросил Першинг, опасаясь, что американцы не успеют к этому сроку.

– Хорошо, вы хотите наступать тринадцатого? – ехидно спросил Петен, знавший, что все американцы недолюбливают число 13.

– Нет, но…

– Не волнуйтесь, генерал, мы поможем вашим солдатам быть готовыми к наступлению гораздо раньше этого срока, – успокоил его Фош. – Кроме танков, мы сможем выделить вам около трехсот самолетов. Это больше половины всего того, что мы имеем на данный момент.

Першинг снисходительно кивнул головой, показывая Фошу, что он оценил число летательных аппаратов, но в глубине души эти цифры его мало тронули. Танки, вот что поразило американца в этой войне. Это отлично понял Черчилль, ставший щедрой рукой сулить американцу огромное число бронированных чудовищ.

– Я буду у вас, генерал, 11 октября, чтобы уточнить последние детали предстоящего наступления и подтвердить время начала атаки, – завершил дебаты генералиссимус.

Совещание закончилось, и Черчилль был вынужден вновь отправляться под противный, мелкий дождь. Верный секретарь Бригс встретил его с ворохом бумаг и порцией горячего грога, что было как нельзя кстати.

– Снова наступаем, сэр? – поинтересовался секретарь, когда Черчилль уселся на походном стуле за маленький столик.

– Да, Бригс. На этот раз героями будут янки. Першингу так хочется утереть нам нос, что Фош не может отказать ему в этой любезности.

Секретарь молча кивнул лысеющей головой, давая возможность своему патрону полностью высказаться.

– По правде говоря, для хорошего наступления нужно готовиться еще не менее трех недель, но мы не можем ждать. Вильгельм и русские постоянно подталкивают нас к этому, особенно последние.

– Русские, сэр?

– Да, этот чертов Корнилов, с его успехами, двигается в направлении Берлина семимильными шагами, тогда как мы вынуждены радоваться каждым новым десяти милям, отбитым у врага. Здесь против нас сосредоточены лучшие войска кайзера, и мне больно смотреть, Бригс, как, перемалывая их, мы помогаем русским одерживать свои победы на востоке, а это так несправедливо.

Секретарь вновь сочувственно покивал головой. Проработав с Черчиллем много лет, он прекрасно знал все тонкости общения с ним. Сейчас Уинстону нужен было просто молчаливый слушатель, и Бригс идеально подходил для этой роли. Британец откинулся на спинку стула и яростно задымил своей неизменной сигарой.

– Вильгельм занял исключительно правильную позицию. Своими непрерывными бомбежками он стремится поднять против нас собственный народ, и, честно говоря, не так далек от конечной цели. Если бы британцы не были столь законопослушными, то наша страна давно бы превратилась в лагерь бунтарей, как это было при Кромвеле, и немцы диктовали бы нам условия мирного договора. Для успокоения Британии нам нужна только победа и желательно в этом году. Вот поэтому наше правительство вынуждено закрывать глаза на все наглые выходки русских и осыпать их при этом дождем наград.

Черчилль вновь затянулся сигарой, а затем спросил:

– Готовы ли бумаги по Польше, Бригс?

– Да, сэр. Они как раз в этой папке.

– Прекрасно. Сегодня надо закончить мой доклад премьеру по созданию санитарного кордона вдоль русских земель. Вас удивляет слова санитарный кордон, Бригс? Поверьте, это самое меткое слово против этих дикарей. Сегодня Корнилову сопутствует военная удача, и, пользуясь нашей нуждой, он сумел ловко вытащить свою голову из финансовой кабалы. Однако он рано радуется. Мы не позволим ему вкусить плоды побед и сделать из России главную державу в Европе, пусть даже победившую Второй рейх. Это несправедливо по отношению к нашим людским и материальным затратам, это несправедливо по отношению к Европе и ее цивилизации. Пусть этот азиат не торжествует раньше времени, у нас еще есть козыри в рукаве. Необходимо сделать все, чтобы по окончанию войны у русских не уменьшилось число проблем. Корнилов отказал нам в свободной Польше, а мы обойдем его запрет. Мы создадим свою Польшу, Бригс, из немецких и австрийских земель, и тогда ему будет очень трудно удержать поляков в повиновении.

Говоря это, Черчилль преображался, его флегматичность и сонливость исчезли. Теперь его лицо было одухотворенно и горело азартом.

– У каждого народа есть враг, происками которого можно спокойно объяснить все неудачи своей страны. Для поляков таким врагом является Россия, которая не только отобрала у нее все восточные земли, но и поработила всю Польшу. Едва мы создадим новую Польшу, как весь застарелый гнойник славянских проблем лопнет, и вместо мира Корнилов получит новый, незатухающий конфликт. Как вам это?

Черчилль довольно хлопнул ладонью по столу и продолжил:

– Мы оторвем от них их исконных союзников сербов, ради которых они и втянулись в эту войну. Наши дипломаты уже говорили с сербским королем Александром, и он согласен изменить свои политические симпатии, если мы поможем ему создать королевство Югославию из балканских владений Австрии.

Лукавая улыбка осветила лицо оратора.

– Румыния тоже тайно согласилась отойти от России в обмен на Трансильванию. Это, конечно, исконно венгерские земли, но кого это волнует, кроме самих венгров, а они в проигрыше. Скажу больше, сейчас ведется работа с чехами и словаками, о создании их независимого государства, и наши позиции во многом сходны друг с другом. Вот так мы приобретаем новых союзников, не потратив при этом ни одного пенса. Если все сложится так, как мы планируем, то с помощью этого санитарного кордона мы получим надежную узду для строптивой России. Ведь в случае новой войны, а я не исключаю такой возможности, на ее первом этапе славяне будут уничтожать славян. Не в этом ли заключается высшая жизненная справедливость, Бригс?

Секретарь вновь кивнул головой, а после осторожно спросил:

– А как вы, сэр, смотрите на возможность одностороннего заключения мира с немцами, предоставив им право продолжить войну на востоке. Я думаю, поступи это предложение в Берлин сейчас, они ухватятся за него обеими руками, и тем самым мы спасли бы многие жизни наших солдат.

Услышав этот вопрос, Черчилль не торопился с ответом. Он долго кряхтел, ерзал на стуле, внимательно осматривал свою сигару, но молчал. Британец выдержал все возможные паузы разговора, и когда Бригс посчитал, что уже не дождется ответа, Черчилль разомкнул свои уста.

– Это очень интересная и по-своему здравая мысль, Бригс, но сейчас она попросту невозможна. И дело не в том, что прилично или не прилично говорить о мире со своим заклятым врагом. Большая политика знает только лишь одно чувство – выгоду для твоей родины. Просто сегодня невозможно будет объяснить простым британцам полезность этого шага с нашей стороны. Слишком много крови на данный момент разделяют наши государства.

Уинстон помолчал, а затем произнес вполне будничным тоном:

– Вернемся к нашим баранам, Бригс. Прочтите мне последнюю депешу из Каира.

Наступление на линию Гинденбурга, как и планировалось ранее, началось 12 октября в 8:30 утра. Несносные осенние дожди прекратились, что позволило союзникам подвезти к линии фронта все необходимые боеприпасы, и в первую очередь артиллерийские. Готовясь прорвать германские позиции, французы выстраивали свои орудия в несколько рядов друг за другом, надеясь своим огнем смести все живое на своем пути. Немцы проявляли полную безучастность к приготовлениям союзников, породив тем самым в их душах самые радужные надежды.

В назначенное время французы открыли ураганный огонь по германским окопам, буквально вколачивая свои снаряды в каждый метр обороны врага. Однако существовал один немаловажный фактор, сильно снижавший эффективность столь грандиозной артподготовки. Ограниченные во времени, союзники не успели провести детальную разведку немецких позиций, ограничившись лишь данными визуального наблюдения и авиаразведки. Поэтому стрельба велась исключительно по площадям, а это значит, союзники просто били наугад. Кроме этого, едва начался обстрел, немцы немедленно отвели свои войска в глубь обороны, оставив впереди лишь единичных наблюдателей.

Через два часа обстрела американцы покинули свои окопы и спокойно направились к немецким окопам в полной уверенности, что все живое там уже уничтожено. Каково же было их удивление, когда исковерканная взрывами земля ответила им сначала одиночными выстрелами, затем в дело включились ручные пулеметы и дальнобойная артиллерия, начавшая бить шрапнелью по американским шеренгам со второй линии обороны.

Так и не научившись двигаться редкой цепью, американцы несли от артиллерийского огня немцев серьезные потери и, не дойдя до передней линии окопов, были вынуждены залечь. Немцы стреляли отовсюду. Огнем отвечали германские окопы, частично уцелевшие после столь массированного удара союзной артиллерии. Стреляли из огромных воронок от снарядов, некоторые из которых были одна в другой. Строчили пулеметы части бетонных дотов, вопреки расчетам Петена благополучно переживших двухчасовой артобстрел, и теперь прижимавших к земле своим огнем ряды наступающих янки.

Прошло тридцать минут атаки, и американцы, лежащие вблизи передней линии окопов, предприняли попытку ворваться на вражеские позиции. Прозвучали свистки офицеров, и вот с громкими криками солдаты оторвались от земли и бросились вперед. До немецких траншей было чуть больше десяти метров, и соблазн захватить их был очень велик. Но лучше бы они этого не делали.

За это время немцы успели подтянуть свои основные силы обороны и легко отразили эту атаку. Германские пулеметы безжалостно косили плотные цепи наступающего противника, выкладывая перед собой дивный узор из сраженных тел. Когда же американцы в некоторых местах все же смогли достичь немецких траншей и, перескакивая их, устремились в тыл, пулеметчики быстро разворачивали свое оружие и стреляли вдоль линии окопа. Противник бежал столь густой толпой, что выпущенные стрелком пули обязательно попадали в кого-либо из них.

Мало кто вернулся живым из этой атаки, но это не смутило Першинга и Фоша. К переднему краю уже приближались танки, которые, по мнению генералов, должны были перевесить чашу весов в пользу союзников. Орудий, выставленных на прямую наводку, способных сорвать танковую атаку, у немцев не наблюдалось. Они либо погибли, либо их не было вообще, что позволяло союзникам занять переднюю линию обороны без особых потерь. Правда, в последнее время немцы стали активно применять бронебойные пули, которые пробивали броню танков, но так можно было уничтожить два, максимум четыре танка, но никак не сто пять, которые были в распоряжении Фоша.

Грозно грохоча гусеницами, пятьдесят танков приблизились к передним траншеям немцев и пулеметным огнем стали уничтожать засевших в них пехотинцев противника. Через двадцать минут все было кончено, и, победно урча моторами, танки поползли дальше, позволив многострадальной американской пехоте занять вражеские траншеи. Но и здесь американцам пришлось потрудиться. Танки не смогли полностью подавить бетонные доты. Обойдя их стороной, они любезно предоставили пехотинцам самим расправиться с находившимися в них немцами. Некоторые сдавались сами, но большинство из них пришлось либо выкуривать дымовыми гранатами, либо выжигать с помощью ранцевого огнемета, бившего с десяти метров в упор.

Между тем в дело вступила немецкая дальнобойная артиллерия, пытавшаяся задержать продвижение бронированных монстров ко второй линии немецких траншей, где также не было орудий. Огонь был очень интенсивен, но остановить продвижение французских машин он не смог. Оставив около шести поврежденных машин, главные силы союзников все же вышли к позициям немцев и стали методично уничтожать их. Пехотинцы яростно сопротивлялись, бросали гранаты по гусеницам и башням танков, но силы были не равные, и по прошествии времени и эта линия немецкой обороны пала.

Теперь осталось занять третью, запасную линию траншей, и задача дня была бы выполнена. После этого союзники спокойно подтянули бы свою артиллерию, и все повторилось бы вновь, и так до победного конца.

Однако в шаге от победы союзников ждал сюрприз. Хитрые немцы построили третью линию обороны гораздо дальше двух передних, и поэтому французским танкам предстояла довольно дальняя прогулка. Уже были отчетливо видны окопы противника, где уже метались испуганные солдаты рейхсвера в ожидании приближения вражеских машин. Танки медленно приближались к искомой точке, но неожиданно на их пути возникло непреодолимое препятствие. Это были металлические бруски, сваренные между собой крест-накрест и основательно вкопанные в землю. С воздуха они были прикрыты маскировочными сетями, и поэтому не были отмечены на наступательных картах союзников.

Напрасно водители танков пытались переехать через них своими машинами. Все попытки заканчивались плачевно. Танки только застревали на брусьях, превращаясь в прекрасную мишень для вражеских стрелков. Этим не преминули воспользоваться германские канониры, открывшие огонь по хорошо знакомым реперам, и их снаряды поражали одну вражескую машину за другой.

Некоторые танки попытались обойти заслоны, но угодили под огонь специальных пулеметов, чьи пули были способны пробивать металлическую обшивку танков. Достаточно было одной пуле даже ранить водителя, как вся многотонная махина вставала. Подбитые таким образом бронированные махины полностью перекрывали дорогу, не давая другим танкам возможности наступать.

Подошедшая на помощь танкам пехота не внесла существенного изменения в картину боя. Не уничтоженные огнем артиллерии проволочные заграждения перед немецкими окопами заставляли американцев толпиться перед ними нестройной толпой и бесславно гибнуть от огня непрерывно строчивших немецких пулеметов. Не ведая усталости и сострадания, солдаты кайзера методично устилали телами американцев подступы к своим траншеям.

Уткнувшись в непреодолимое для танков заграждение, французские танкисты попробовали наступать на других участках немецкой обороны, но неизменно встречали линию аккуратно вкопанных ежей или пулеметные гнезда. В это день французы потеряли 42 танка, но так и не добились желаемого успеха. Потери американцев составили полторы тысячи погибших и вдвое больше раненых.

Наличие металлических ежей не позволяло больше применить танки, и на следующий день в атаку пошла американская пехота при поддержке артиллерии. Французы вновь били исключительно по площадям, и поэтому многие огневые точки немцев остались неподавленными.

Третью линию немецких траншей удалось захватить лишь на четвертый день наступлений, основательно завалив телами все подступы к ней. К этому дню огневая поддержка пехоты упала до минимума. Французские артиллеристы могли вести лишь получасовой артобстрел немецких укреплений. Уверенные в своем успехе французы завезли их на позиции определенное количество и, растратив весь запас в первые два дня наступления, уже не могли существенно помочь американцам.

В результате этого просчета американская пехота несла огромные потери, и у заокеанских солдат возникло заметное чувство страха перед атакой. Оно еще не столь сильно разлагало стройные ряды бравых американцев, но того задора, что был ранее в их храбрых сердцах, уже не было.

Ничуть не лучше были успехи и на других участках наступления. Британцы, наступающие севернее главного места прорыва, без танков штурмовали переднюю линию обороны пять дней и добились успеха, лишь когда немцы сами под угрозой удара во фланг отвели свои батальоны на рубеж второй линии. Потери среди африканского корпуса были гораздо меньшими, чем у американцев. Южноафриканцы сразу научились ходить в атаку редкими цепями, и их потери от наступления вполне соответствовали обычным потерям необстрелянных частей.

Русскому легиону, наступавшему южнее направления главного удара вместе с марокканцами, к огромному огорчению Петена, сопутствовал успех. Командующий легионом генерал Мурашевский не двинулся с места до тех пор, пока артиллерия не уничтожила все ранее выявленные разведкой огневые точки. Затем, двигаясь под прикрытием огневого вала накатной змейкой, русские солдаты достигли вражеских траншей и вступили в бой с немцами. Благодаря умелому сочетанию действий артиллерии и пехоты первая линия обороны противника была взята к концу вторых суток.

Солдаты генерала Мурашевского имели хорошие шансы взять штурмом несколько линий окопов второго рубежа обороны, но Фош, исповедуя концепцию одномоментного прорыва вражеской обороны, запретил им двигаться дальше. Гибельность подобного решения была доказана на следующий день, когда русские и марокканцы были вынуждены два дня отражать яростные контратаки опомнившихся немцев, намеревавшихся вернуть себе утраченные позиции. Давление противника на Русский легион прекратилось лишь после прорыва американцами первой линии обороны, что вынудило немцев начать повсеместный отход.

На бельгийском участке фронта британцы и вовсе не наступали. Перебросив по настоянию Фоша одну канадскую дивизию на южное направление, они занялись прокладыванием под позиции врага минных галерей, с помощью которых, по мнению Хейга, британцы легко смогут прорвать фронт.

Трудности, с которыми столкнулись союзники при прорыве первой «линии Гинденбурга», их ничему не научили. При штурме второй линии обороны, начавшемся 18 октября, они строго действовали по прежнему шаблону. Подтянув артиллерию и дождавшись пополнения боезапаса, союзники вновь весь упор атаки сделали на массированный обстрел немецких позиций, после чего начался общий штурм.

И все повторилось вновь. Сначала был штурм пехоты, затем наступление танков и их остановка перед противотанковыми заграждениями второй линии обороны. На этот раз ими были огромные валуны, заботливо установленные немцами широкой полосой, преодолеть которую железные громадины были не в состоянии. Потеряв пятнадцать машин и наученные горьким опытом, французы мудро отошли назад, предоставив честь штурма вражеской обороны американским солдатам.

Теперь они уже не ходили густыми цепями, а старались бежать более редким строем. Война быстро заставляла янки учиться науке выживания в условиях ужасной европейской мясорубки. И все равно их потери оставались огромными. В некоторых полках процент убытия личного состава достигал шестидесяти, а потери в 40–45 процентов считались нормой.

Нащупав слабое место в тактике противника, немцы стали непрерывно контратаковать, что полностью остановило американский наступательный потенциал. Четыре дня шли упорные встречные бои, в которых немцы пытались выбить врага из оставленных ранее окопов. Их контратаки удачно останавливали танки, которые французы выставили позади линии окопов как долговременные огневые точки. Эти подвижные доты показали себя в обороне самым лучшим образом, и теперь немцы устилали телами своих солдат ближние подступы к союзным траншеям.

Наступление Першинга на центральном участке захлебнулось, и Фош потребовал помощи американцам с соседних участков полосы наступления. 22 октября проснулись от долгого сидения британцы, но за первые сутки ожесточенных боев бравые томми не продвинулись далее первой линии вражеских траншей. Немцы зубами держали свои позиции и не собирались их никому уступать.

Что касается генерала Мурашевского, то он вообще отказался идти в наступление, сославшись на неготовность своих частей к штурму вражеских укреплений. Его позицию поддержали марокканцы, полностью разделявшие доводы «белого генерала». Фош, подзуживаемый Петеном, обрушил на Мурашевского град упреков и угроз, но тот стоял на своем, твердо заявив, что если ему не будут мешать, то через два дня он непременно прорвет вражескую оборону. В словах русского командира было столько уверенности и достоинства, что генералиссимус предпочел не обострять разногласия в союзном стане. Пристально глядя в глаза Мурашевского, он объявил, что согласен подождать указанный срок, но в случае неуспеха с генералом будет совсем иной разговор.

К довершению всех отрицательных новостей, Фош получил известие от Хейга. В назначенный день британцы взорвали в подземных галереях три мощные мины, которые полностью разрушили переднюю линию обороны немцев. Напуганные столь сильными и неожиданными взрывами, солдаты противника в ужасе бросились в тыл, чем сразу же воспользовались британцы. Захватив передние траншеи, англичане попытались развить свой успех, но вскоре были остановлены пулеметами и артиллерией второй линии обороны. Брошенные на помощь пехоте одиннадцать танков не смогли изменить положение. Хотя на этом участке фронта не было ни стальных ежей, ни каменных надолбов, выкаченные немцами на прямую наводку орудия уничтожили все танки англичан.