Читать книгу "Во славу Отечества! – 3. В годину славы и печали"

– Наши союзники не против объединения части австрийских земель вокруг Сербии, которую они видят во главе нового государства Югославия. Естественно, страной будет управлять король Александр, что вполне приемлемо и для нас. Что касается чехов и словаков, то у Запада пока еще нет четких представлений о границах этих новых государств. На своего короля они вряд ли согласятся, значит, это будут республики. По сведениям генерала Щукина, в Праге уже создано подпольное правительство народного единства во главе с доктором Масариком, недавно прибывшим туда из Женевы. Он ранее был в России и ратовал за признание Чехословакии независимым государством.

– Хорошо, – тихо и внятно произнес Корнилов, не отрывая взгляда от окна, – хорошо бы, чтобы и после войны они помнили, на чьих костях взойдет их свобода.

Согласно предложению Ставки, начало планируемого наступления Дроздовский перенес на 13 ноября. Отправляя наверх предложение о штурме Вены, генерал и не предполагал, что получит столь серьезную поддержку в лице ударных частей конной армии генерала Мамонтова. Появление под Будапештом многочисленного и опытного подкрепления, моментально вселило в сердца солдат полную уверенность в успехе операции. «Дадим Карлу по шапке» – такими словами подбодряли друг друга кавалеристы и пулеметчики в день перед началом наступления.

Прежде чем совершить свой последний бросок, Дроздовский решил оттянуть к Буде, еще не занятой русскими войсками, некоторые части из корпуса Кляйстера и в течение двух дней бурно имитировал подготовку к форсированию Дуная и штурму Буды. Подошедшая к Пешту осадная артиллерия, отправленная сюда ранее Деникиным, вела интенсивный обстрел вражеских позиций на противоположном берегу, в то время как саперы на глазах у противника демонстративно готовились к наведению переправы. Все делалось в лучших традициях классической школы осады, и у противника не возникло сомнения в скором начале форсирования Дуная. Командующий гарнизоном Буды генерал Шаргари срочно затребовал у Кляйстера подкрепления и, как ни странно, получил его в виде четырех батальонов пехоты, которые переправились через Дунай в районе Комарно.

13 ноября, оставив малую часть своих сил в Пеште, Дроздовский вместе с Турчиным двинулись вверх по берегу Дуная. Первым городом, оказавшимся на пути движения конной армии, был Вац, в котором укрылись остатки войск генерала Дьюлы. Их насчитывалось около полка пехоты, которая страшно испугалась приближения русской конницы, встречи с которой были очень свежи не только в памяти, но и на теле венгров. Поэтому, едва только авангард конной армии приблизился к Вацу, то комендант гарнизона сразу выслал им навстречу парламентеров для уточнения условий капитуляции.

Подобное известие сильно удивило Дроздовского, ожидавшего упорного сопротивления противника, но вместе с тем и несколько огорчили. Перед своей сдачей командир гарнизона известил о своем намерение Вену, и теперь действия русских не оставались тайной для противника. Как следствие этого сообщения, император Карл потребовал от Макензена срочной защиты столицы, сопровождая свои слова уже ставшей привычной угрозой капитуляции перед русскими.

Проклиная в душе августейшего истерика, германский фельдмаршал был вынужден оставить свои позиции и начать наступление из Орадя на Карцаг, энергично тесня передовые заслоны генерала Каледина. За день своего наступления немцы достигли станции Пюшпек, взять которую с ходу не смогли ввиду ее хорошо организованной обороны. Макензен остался недоволен этой неудачей и, подтянув резервы, отдал приказ взять станцию на следующий день.

Каково же было его удивление, когда утром в ответ на огонь полевых батарей, начавших крушить позиции русских войск, из глубины обороны противника раздался мощный ответный рев, и в расположение германских войск упали крупнокалиберные бризантные снаряды. Это вели огонь русские бронепоезда, подошедшие к станции за ночь, и теперь своими калибрами поддерживали засевшую в окопах пехоту.

Лишенные огневой поддержки из-за возникшей артиллерийской дуэли, в течение трех часов немцы дважды атаковали русские позиции, но каждый раз откатывались назад, неся потери. Ближе к вечеру немцы предприняли обходной маневр, желая взять станцию ударом с фланга, но и здесь они натолкнулись на русские окопы, за которыми расположились походные батареи конной армии Мамонтова.

В ожесточенной атаке солдаты рейхсвера сумели захватить переднюю линию окопов, но не сумели их удержать и были выбиты контратакой свежими, только что подошедшими частями генерала Каледина. Постепенно к маленькой венгерской станции стали стягиваться главные силы обеих армий, чтобы на следующий день дать генеральное сражение.

Ввязываясь в сражение с русскими, Макензен сильно рисковал, и построенный ранее график освобождения Будапешта уже трещал по швам, но просто так уйти от железнодорожной станции фельдмаршал уже не мог. Двигаться на запад, имея в своем тылу такого сильного, но не разгромленного противника, как Каледин, являлось чистой авантюрой. Поэтому 15 ноября на Пюшпек обрушилась вся мощь германской армии, для которой нужна была только победа.

Сражение было очень жестким и кровопролитным, станция четыре раза переходила из рук в руки и, в конце концов, осталась за немцами. Огнем немецкой артиллерии было уничтожено два русских бронепоезда, и один был серьезно поврежден. Сосчитать количество тел павших русских солдат, которые стояли на своих позициях до последнего человека, было невозможно, но не меньшее число германских гренадеров устилали подступы к станции и всю ее территорию. Пленных никто не брал, и поэтому, когда Макензен прибыл в Пюшпек, перед ним предстала чудовищная картина, в которой мертвые солдаты продолжали сражаться друг с другом.

Раздраженный большими потерями, фельдмаршал приказал похоронить своих солдат, оставив тела русских не погребенными, сказав, что на это у его армии нет времени. И действительно, времени у Макензена было в обрез. Из Вены как из худого мешка одна за другой сыпались просьбы о помощи, поскольку, заняв Вац, русские стремительно наступали на австрийскую столицу.

Уже 15 ноября, завершив марш-бросок, кавалерия Турчина вышла к Комарно, сильной австрийской крепости, чьи форты без гаубичной артиллерии взять было невозможно. Раскинувшаяся на оба берега Дуная Комарно была опоясана линией фортов, за стенами которых могло укрыться многотысячное войско. Едва только весть о приближение врага достигла ушей коменданта крепости генерала Дьердя, как он начал торопливо перебрасывать части своей дивизии с правой стороны Дуная из фортов Моноштор и Игманде в Старую цитадель для отражения нападения русских. Весь день венгры со страхом и тревогой наблюдали за врагом, но штурма не последовало. Почистив местные хутора и усадьбы, конники Турчина обошли крепость стороной, направляясь к Братиславе, где уже находились главные силы Кляйстера.

Узнав о том, что противник не стал штурмовать Комарно, генерал-лейтенант Кляйстер сначала растерялся, столь необычны были действия противника, но затем, хорошо подумав, обрадовался. Своими действиями противник сам подставлялся под двойной удар, который напрашивался сам собой. Уточнив некоторые детали и связавшись по радио с Дьердем, Кляйстер приказал ему начать полностью выводить гарнизон из крепости, чтобы 18 ноября ударить в тыл русским войскам.

Если под Братиславой битва между двумя противниками только разворачивалась, то на востоке под Пюшпеком вступала в решающую фазу. Заняв станцию, Макензен не мог развивать наступление по ранее намеченному плану. Виной этому были русские бронепоезда, которых у противника оказалось гораздо больше, чем это предполагалось ранее. Еще ночью, когда усталые после сражения солдаты Макензена только заняли Пюшпек, с северо-востока по станции был открыт орудийный огонь. Обстрел длился около получаса и велся в основном по площадям, имея главный ориентир горящие постройки, которые были подожжены во время штурма станции.

Большого урона он не нанес, но уверенности в успехе завтрашнего дня немцам он не добавил. Усталые и злые, они были вынуждены разбегаться в стороны от каждого взрыва вражеского снаряда или падать куда попало, усердно целуя холодную землю. Когда же утром был отдан приказ о выступлении, оказалось, что вся железная дорога спереди и сзади находится под огнем русских пушек. Напрасно фельдмаршал гнал своих солдат против русских бронепоездов, за ночь противник успел отрыть новые окопы и был полон решимости взять реванш за вчерашнюю неудачу. Это в полной мере подтвердили две бесплодные атаки, которые провели немцы, выполняя приказ своего командира. Плотный артиллерийский огонь бронепоездов и полевых пушек вкупе с пулеметами не позволил немецким солдатам приблизиться к позициям русских и забросать их гранатами.

Понесшая серьезные потери артиллерия Макензена не могла оказать существенную помощь своим солдатам по причине острой нехватки снарядов. Лишенные постоянного снабжения огневыми средствами, после вчерашнего боя немцы стояли перед нелегким выбором: либо продолжить сражение и полностью опустошить свои арсеналы, либо, выставив заслоны, отступить на юг в попытке обойти Карцаг и выйти к Сольноку, где согласно сведениям, полученным от венгров, имелся небольшой запас снарядов. Разумеется, фельдмаршал не задумываясь выполнил бы первый вариант, как кратчайший путь к победе, но против такого решения были два веских аргумента.

Во-первых, еще утром с юга от венгров прискакал гонец с сообщением, что русскими войсками генерала Слащева занят Арад, что говорило о намерениях русских взять Макензена в клещи. Увязнуть в позиционной войне с Калединым, чьи солдаты подобно кротам быстро закапывались в землю, означало задержаться и играть по правилам противника, а этого фельдмаршал никак допустить не мог. Во-вторых, Макензену донесли о неудовольствии среди его солдат. Некоторые роты с большим трудом удалось поднять во вторую атаку на русские позиции, что отрицательно сказалось на общем результате. Едва только противник открывал огонь, как солдаты моментально залегали, и подняться их вновь было невозможно.

Макензен грязно ругался, гневно хмурил брови и даже плевался, но был вынужден считаться с реалиями обстановки, поэтому в ночь с 16 на 17 ноября отступил на юг.

Совершая этот маневр, фельдмаршал думал, что он благополучно оторвался от противника, но в этом он жестоко ошибался. С момента оставления Пюшпека его тылы постоянно испытывали давление со стороны русских бронепоездов, под чьим огнем своих орудий наносили немцам заметный урон. Единственным спасением от огня русских было отойти от железнодорожного полотна вглубь территории, что Макензен и сделал, потеряв при этом полдня. Как показало время, это была роковая задержка, поскольку, выйдя к берегам Тисы днем 19 ноября, фельдмаршал застал в Сольноке русских.

Воспользовавшись тем, что противник дает хороший крюк, Каледин погрузил на поезда максимальное количество пехоты и, опередив противника ровно на сутки, без особого сопротивления занял Сольнок. Первой к городу подошла кавалерия Мамонтова, что произвело жуткое впечатление на коменданта гарнизона полковника Крауса. Напуганный слухами и сплетнями об ужасах, творимых русскими казаками, полковник поспешил сдаться на милость противника, получив честное слово генерала Мамонтова о гарантии жизни и неприкосновенности имущества жителей города.

Обнаружив в Сольноке русских, Макензен отдал приказ к штурму города, полагая, что он захвачен малыми силами врага, а основные дивизии Каледина еще в пути. Каково же было удивление немцев, когда по ним ударили до боли знакомые пушки русских бронепоездов и пулеметы. Трижды немцы пытались прорваться в Сольнок по железнодорожному мосту, но шрапнель и пули врага каждый раз останавливали их продвижение к цели. Идя в ва-банк, Макензен приказал выкатить пушки на прямую наводку, желая подавить все огневые точки русских. В результате этих действий пулеметы противника были почти все приведены к молчанию, но вслед за ними замолчала и германская артиллерия. Когда же обрадованный фельдмаршал бросил свою пехоту на решительный штурм, противник подорвал два ранее заминированных мостовых пролета вместе с немецкими солдатами.

Следующий день не принес видимых изменений, немцы продолжали пытаться переправиться через Тису, но при отсутствии огневой поддержки со стороны артиллерии сделать это было невозможно. Огнем своих пушек русские успевали рассеять немецкие части еще при подходе к берегу, а тех, кто сумел сесть на плоты и переправиться через реку, уничтожали огнем из винтовок и пулеметов. Кроме этого, со стороны Карцага подходили все новые и новые русские силы, что заставляло немцев сражаться на два фронта.

Неизвестно, как долго шло бы это противостояние, но 21 ноября произошел случай, в корне изменивший всю картину. Во время сражения германских полков с подходящими со стороны Карцага русскими частями в плен к кавалеристам Мамонтова попал майор Хольтц, который в страхе за свою жизнь указал место расположения ставки Макензена. Основательно допросив пленного и убедившись, что он не врет, генерал Мамонтов бросил в указанное место самых отчаянных из своих кавалеристов, которые и поставили победную точку в борьбе со старым фельдмаршалом.

Невзирая на потери, лихие дети донских степей прорвались к ставке Макензена и, сломив сопротивление охраны, вырезали всех находившихся в штабе офицеров, включая самого Макензена, так как приказа брать фельдмаршала живьем у них не было. Когда среди немецких частей стало известно о гибели их командира со столь ужасными подробностями, это произвело на них угнетающее впечатление, и в течение суток они сложили оружие.

Не менее драматично развивались события и под Комарно. Покинув согласно приказу стены крепости, дивизия Дьердя выдвинулась на запад с таким расчетом, чтобы нагнать русские тылы к утру 18 ноября. Разведка, спешно проведенная в ночь на восемнадцатое, подтвердила предположение, что противник держится основной дороги и все близлежащие хутора заняты кавалерией противника, об этом говорило множество костров, горевших в ночи яркими огнями. Ободренный этими сведениями, генерал Дьердь отдал приказ об обстреле мест скопления противника из пушек рано утром, после чего следовала атака пехоты в боевом строю.

Австрийские канониры щедро завалили место дислокации противника своими снарядами, желая как можно сильнее помочь пехоте. Единственный минус, который, впрочем, нисколько не смущал командира, стрельба велась исключительно по площадям.

Каково же было удивление пехотинцев, смело устремившихся в атаку сразу после прекращения огня, когда никакого противника на хуторах они не обнаружили. До смерти напуганные обстрелом крестьяне, трясясь от страха, объяснили господам военным, что русских здесь было очень мало. Они только и делали, что жгли в большом количестве костры, а едва только началась канонада, вскочили на коней и ускакали.

Узнав о столь коварном обмане, генерал приказал немедленно возобновить преследование противника, дабы навязать ему бой согласно диспозиции, полученной от Кляйстера. Но не успели австрийцы пройти походным строем и двух километров, как их авангард подвергся нападению противника. Голова колонны в составе двух батальонов угодила в засаду и была обстреляна из станковых пулеметов, расположенных с двух сторон от дороги. Одновременно с этим батальоны были атакованы вражеской кавалерией, которая быстро опрокинула опешивших австрийцев и принялась безжалостно рубить бегущих солдат. Весь бой занял чуть более тридцати минут и окончился полным разгромом авангарда Дьердя.

Когда через час развернутые в боевые порядки австрийцы приблизились к месту боя, их глазам предстала ужасная картина. Сдерживая свой страх и гнев, солдаты с содроганием смотрели на тела своих погибших товарищей, многие из которых имели следы ужасной рубки. Особенно страшило солдат то, что некоторые австрийцы были разрублены одним ударом клинка от шеи до таза.

Пройдя еще несколько километров, австрийцы подошли к лесу, на опушке которого они увидели очень необычные для себя сооружения. То были засеки из свежеповаленных деревьев, образующих некоторое подобие полевого укрепления. Укрывшись за сваленными деревьями, русские стрелки открыли по австрийцам одиночный оружейный огонь.

Обнаружив противника, разъяренный увиденным зрелищем австрийский генерал приказал атаковать врага, не дожидаясь подхода артиллерии. По всей видимости, это были спешившиеся кавалеристы, и большого труда по взятию укреплений Дьердь не видел. Подгоняемые офицерами солдаты широкими цепями устремились на противника, который отвечал разрозненными выстрелами из-за стволов. Картина боя резко переменилась, когда до завалов оставалось чуть более двухсот метров. Словно по команде, из скрытых мест дружно застрочили станковые пулеметы, каждый выстрел которых находил свою жертву. Передние ряды атакующих солдат моментально залегли, а на них со всего разбега налетали задние цепи, что моментально породило свалку, к радости русских пулеметчиков.

Появление пулеметов стало непреодолимым препятствием на пути воинства генерала Дьердя. Повторенная через час атака не дала никаких результатов, дорога через лес оставалась в руках неприятеля, а обойти засеку русских австрийцы никак не могли, мешал лес, наступательные действия в котором могли длиться не один час. Поэтому, проклиная все на свете, связанного директивой Кляйстера, генералу оставалось только одно: терпеливо дожидаться прибытия артиллерии, с помощью которой он намеревался подавить пулеметные гнезда врага.

Только после полудня австрийская артиллерия открыла огонь по русским укреплениям, и вскоре они были полностью разрушены. С радостью наблюдал Дьердь в бинокль, как от очередного взрыва снаряда рушился лесной завал, стоивший столь много жизней его солдат.

Еще не успели улечься дымы от разрывов снарядов, а цепи австрийской пехоты были уже подняты в новую атаку, которая должна была стать решающей. Со стороны русских ударили один за другим нестройные залпы, которые наглядно говорили о больших потерях в рядах противника. Укрывшись за остатками деревьев, вражеские стрелки вели хаотичный огонь, который становился все реже и реже по мере приближения австрийцев.

Бегущие в атаку солдаты с радостью считали расстояние, которое им нужно было преодолеть: двести, сто пятьдесят, сто метров, а пулеметы противника молчали. Громкий победный крик прошелся по передним цепям бегущих в предвкушении скорой победы. Он становился все громче и увереннее с каждым преодоленным метром, и в этот момент из глубины леса донесся ответный радостный, многоголосый рев, и на изумленных австрийцев обрушилась конная лава.

Издавая громкий пронзительный посвист, кавалеристы, поблескивая саблями, врубились в толпу солдат. У пехотинцев не было времени остановиться и дать залп по приближающемуся противнику. Ноги, еще минуту назад твердо бежавшие по мерзлой земле, моментально стали ватными, а руки затряслись от страха, потому что в мозгу у многих моментально возникла недавно видимая картина порубленного этими же кавалеристами австрийского авангарда.

Из-за быстрого соприкосновения противника с наступающей пехотой артиллеристы не могли открыть заградительный огонь, боясь попасть в своих солдат. Два атакующих потока перемешались между собой, образуя единую субстанцию боя, в которой каждый дрался с врагом один на один. Людское месиво медленно колыхалось из одной стороны в другую, но вскоре оно неудержимо потекло в сторону австрийских позиций. Острые сабли русских кавалеристов и их первобытная дерзость в бою, когда каждый из конных демонстрировал свою храбрость и презрение к смерти, окончательно переломили ход сражения.

Находясь рядом с одной из батарей, Дьердь с ужасом смотрел, как, гонимые русской кавалерией, к ним приближаются бегущие массы людей, одетых в шинели австрийской армии. Позабыв о чести и долге, о своей присяге великому императору, они презренно бежали с поля боя, спасая свои шкуры. Видя все это, гнев вскипел в генеральской душе, и, не чувствуя к беглецам ничего, кроме брезгливости и ненависти, он приказал канонирам открыть огонь по бегущим людям, дабы вместе с ними остановить и врага.

Артиллеристы, ни секунды не колеблясь, выполнили приказ, засыпав поле боя снарядами шрапнели. Вместе с бегущими австрийцами в большом количестве гибли и русские конники, но их презрение к смерти взяло верх и в этот раз. Не считаясь с потерями, конные все же прорвались в расположение батарей и полностью вырубили всех, кто только находился рядом с пушками.

Напрасно Дьердь тряс руками и показывал на красные отвороты своей генеральской шинели, пытаясь тем самым выторговать себе жизнь у противника. В конце войны терпящие поражение генералы были не в чести, за них очень мало давали, и поэтому в глазах молодого казака Дьердь очень мало стоил. Гораздо больше стоили жизни его боевых товарищей, которых вражеская шрапнель скосила вместе с конями при прорыве его эскадрона к вражеским пушкам.

Поэтому, чуть выгнувшись вперед, он нанес страшный кистевой удар, и генеральская голова, с перерубленными позвонками, подобно большому кавуну улетела в сторону. Еще одна страшная страница истории войны была перевернута, и австрийская дивизия перестала существовать.

Пока арьергард Турчина вел сражение с Дьердем, главные силы Дроздовского вступили в бой с Кляйстером. Едва дозорные посты заметили на дальних подступах австрийцев, движущихся по дороге со стороны Братиславы, как в скором времени авангард Кляйстера познакомился с конной тактикой русских. Это был старый азиатский прием, за долгие века неоднократно умело использованный конницей. Мелкими группами русские кавалеристы приближались к движущимся в походном порядке частям австрийцев, открывали оружейный огонь и тут же отходили, не принимая боя. В результате этих налетов движение останавливалось, солдаты либо залегали, либо вступали в бой, что приводило к большой потере времени.

Когда разъяренный блошиными наскоками врага Кляйстер бросил против русских полк гусаров, то это обернулось для австрийцев большими потерями. Преследуя противника, гусары были выведены прямо на русские тачанки, чьи пулеметы основательно почистили ряды элитного подразделения императорского корпуса. Изобретение господина Максима очень быстро доказало, что дикие восточные варвары все же могут привнести в военную технологию некоторые прогрессивные мысли, даже столь необычным путем, как установление пулемета на повозку. Длинные пулеметные очереди быстро сокращали число всадников, решивших во что бы то ни стало преследовать противника, те же, кто все-таки прорывался сквозь губительный огонь тачанок, уничтожались гранатами, которые швыряли находившиеся при повозке специальные метатели. Потрясенные столь «неправильным» способом ведения войны имперские всадники поспешили ретироваться, попутно устилая землю трупами коней и наездников.

Столкнувшись на деле с грозными русскими тачанками, о которых в австрийской армии за последнее время много говорили, но никто ничего не знал конкретно, Кляйстер остановил дальнейшее продвижение своего войска. Генерал решил развернуть свои силы в боевой порядок и дождаться момента, когда в тылу у русских появится Дьердь.

Прошел час, но долгожданного шума сражения со стороны противника австрийцы так и не услышали, Дьердь непозволительно запаздывал. Изнывая от неизвестности, Кляйстер приказал отправить конную разведку для установления связи с дивизией и приказом немедленно атаковать врага.

Миновало полтора часа, но в тылу у противника было тихо, и Кляйстер понял, что в его планах по неизвестной причине произошел сбой. Он уже собирался отдать приказ о наступлении, когда из его собственного тыла пришло ужасное известие: о своей независимости объявили Чехия и Словакия. В Праге провозглашено национальное правительство во главе с Масариком, а на улицы Братиславы вышли многочисленные толпы горожан, которые радостно приветствовали скорый приход в город русских войск.

Вести об измене славян и утренняя стычка с кавалерией противника повергли Кляйстера и офицеров его штаба в шок. Оказавшись между двух огней, австрийцы были вынуждены самым решительным образом пересмотреть план своих действий в сложившихся условиях. В прениях и совещаниях прошло еще полтора часа, когда с передних постов корпуса доложили о появлении русских парламентеров. Дроздовский через агентов Щукина получил сведения о восстании в Братиславе на час позже австрийцев и решил немедленно действовать.

Прибывшие к Кляйстеру парламентеры выражались коротко и ясно, в стиле генералиссимуса Суворова. Австрийцам было сообщено о разгроме Дьердя и о восстании в Братиславе, после чего русские предложили сложить оружие, взамен гарантировалась жизнь и свобода под честное слово более не воевать против русских войск. На размышление был дан час, после чего следовала немедленная атака, и все выжившие после нее люди считались пленными с обязательной отправкой в Сибирь. Зная страх австрийцев этого ужасного, по их понятиям, места, Дроздовский специально вставил этот пункт в текст переговоров.

Несмотря на секретность переговоров с русскими, содержание беседы с ними генерала моментально разнеслось по всему корпусу и вызвало оживленную дискуссию как среди офицеров, так среди и солдат.

Предложение русских моментально раскололо воинство Кляйстера на две неравнозначные части, из которых большая стояла за почетную капитуляцию, указывая плачевное положение своих войск и страны в целом. Другая, меньшая часть во главе с самим генералом, требовала соблюдения присяги императору, угрожая в противном случае массовыми репрессиями и казнями семей и родственников пораженцев.

Так в склоках и дискуссиях прошел отведенный для размышления час, и все австрийцы с ужасом и страхом стали наблюдать, как против них развертывается масса русской кавалерии. Медленно и величаво приближался противник к шеренгам австрийцев, не торопясь нападать на застывших в страхе солдат.

Напряженными взглядами они наблюдали за тем, как среди изготовившейся к атаке кавалерии появились пулеметные тачанки, за которыми уже прочно закрепилась ужасная слава. И тут случилось то, чего никогда не было в истории австрийской армии. Увидев изготовившуюся к прыжку смерть, солдаты стали бросать оружие и поднимать руки.

С ужасом смотрел Кляйстер, как его корпус за считанные минуты прекратил свое существование, так и не произведя по врагу ни одного выстрела. Стоя на возвышенности, старый вояка отчетливо видел, как его офицеры, вместо того чтобы остановить предательство нижних чинов, покорно поднимали руки, терпеливо дожидаясь прибытия русских кавалеристов. Несчастный Кляйстер не мог перенести такой подлой измены, и когда подъехавшие к нему русские всадники потребовали сдачи оружия, он застрелился, оставшись верен долгу и чести и своему императору. Его примеру захотел последовать адъютант. Он уже достал из кобуры свой пистолет, но, подержав холодное дуло у разгоряченного виска, он неожиданно изменил свое решение и сдался противнику.

Как только сдача была завершена, пленных построили в колонны и отправили в Будапешт, под минимальной охраной, пообещав отпустить всех по домам, как только пленные подпишут соответствующие бумаги в штабе армии.

Обрадованные одержанной победой русские кавалеристы устремились на Братиславу, к которой прибыли днем 19 ноября. Подобная задержка была вызвана преодолением гряды холмов, находившихся на подступах к городу, через которые в быстро темнеющем ноябре с трудом перебирались русские тачанки. Узнав о сдаче частей Кляйстера, гарнизон Братиславы, практически запертый в своих казармах, огромной толпой также поспешил сложить оружие. Его нейтралитету в течение суток с момента восстания очень во многом способствовало мнимое письмо генерала Дроздовского, которое агенты Щукина распространили как среди восставших, так и среди солдат гарнизона. В нем говорилось, что в случае, если австрийцы применят оружие против мирного населения города, то с этого момента они будут лишены права считаться военнопленными, а как преступники будут преданы военно-полевому суду с немедленным расстрелом.

Стиль письма во многом устрашил австрийцев, и когда Дроздовский прибыл в Братиславу, сдавшийся в плен начальник гарнизона полковник Шмец браво рапортовал ему, что распоряжение господина генерала полностью выполнено, чем вызвал некоторое недоумение командующего.

Появление русских в Братиславе, вместе со сведениями о том, что Макензен в скором времени не придет, способствовало быстрому отрезвлению австрийского монарха и его окружения. Утром 20 ноября с дрожью в голосе генерал Штрауссенбург доложил императору Карлу, что он может рассчитывать только на столичный гарнизонный полк, больше сил в распоряжении его величества не было. Едва генерал окончил свой доклад, как поступило сообщение, что разъезды русской кавалерии уже подошли к городу с востока и в любой момент может начаться штурм столицы. Отпустив уже ставшего не нужным Штрауссенбурга, император срочно вызвал к себе дипломатов, приказав им срочно готовиться к началу переговоров.

В сторону русских были направлены парламентарии к генералу Дроздовскому, с предложением прибыть к императору во дворец на переговоры 21 ноября. Не зная, как разворачиваются дела у Каледина, Дроздовский решил не тянуть время и принял предложение австрийцев, предупредив их, однако, что любая попытка подтянуть к Вене войска будет рассматриваться как провокация со всеми вытекающими из этого последствиями.

Встреча была назначена на 11 часов утра, но вместо себя Дроздовский решил послать генерал-лейтенанта Данилова, чья пехота, двигаясь исключительно на грузовиках, сумела этой ночью наконец-то догнать оторвавшуюся от них кавалерию. Попутно перед этим генерал принял капитуляцию старой цитадели Комарно, чей комендант, едва убедившись в разгроме и сдаче корпуса Кляйстера и дивизии Дьердя, поспешил сдаться русской пехоте на почетных условиях.

Во время движения делегации по мосту через Дунай она была неожиданно обстреляна из пулемета группой фанатично настроенных офицеров, засевших на верхнем этаже близлежащего дома. Они приняли Данилова за Дроздовского и открыли огонь на поражение, надеясь, что смерть командира внесет сумятицу в русских войсках и даст время для подхода Макензена или верных императору частей с итальянского фронта. В результате обстрела генерал был серьезно ранен и через полчаса скончался от полученных ранений.