Читать книгу "Во славу Отечества! – 3. В годину славы и печали"

Получив согласие британцев о передаче этого порта Испании в обмен на наступление против Людендорфа, под давлением Духонина Корнилов согласился отправить к Гибралтару несколько кораблей, для ускорения этого процесса.

Колчак незамедлительно выполнил приказ Ставки и отправил стоящий на Мальте отряд вице-адмирала Евгения Беренса, состоявшего из двух линейных крейсеров «Измаил» и «Кинбурн», линкора «Александр III», а также отряда гидропланов и эсминцев прикрытия.

На траверс Гибралтара отряд Беренса вышел утром 18 декабря, выслав вперед гидроплан разведчик. Вскоре пилот сообщил адмиралу, что в порту Гибралтара находятся два больших корабля, в которых моряк-наблюдатель, специально отправленный вместе с пилотом, опознал два британских линкора «Бэлуорк» и «Дункан». Оставшись одни после ухода главных сил флота в Англию, они уже не были той грозной силой, способной привести врагов в трепет, но полностью списывать англичан со счетов адмирал Беренс не собирался.

Едва только были получены данные воздушной разведки, как Беренс немедленно по радио направил в Гибралтар ультиматум с требованием спустить британский флаг и позволить войти в город испанским войскам генерала де Мола. К этому времени они уже должны были подойти к Гибралтару с суши. На принятие решения адмирал дал англичанам три часа, после чего расценивал все их действия как недружественные, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Сразу после получения ультиматума Беренса в эфире начался интенсивный обмен посланиями между Лондоном, Мадридом и Берлином, где в этот момент находился Корнилов. Напрасно британцы пытались убедить Корнилова проявить терпение в решении вопроса об испанской скале. «Мы оставим ее, но не сейчас. Потерпите немного, войдите в наше положение. Это не простой вопрос, есть свои сложности и особенности» – так можно было трактовать послания британцев, непрерывным потоком поступавшие Корнилову. Однако Верховный правитель был непоколебим: он твердо обещал продолжить наступление за Эльбу в самое ближайшее время и теперь намеревался получить Гибралтар, вернее исполнить дружескую просьбу испанского монарха.

Мадрид был так же тверд и непоколебим ко всем призывам британцев решить вопрос о Гибралтаре мирным путем, в самое ближайшее время. Лишившись статуса великой державы, испанский король двумя руками и ногами ухватился за предложение России вернуть Бурбонам давно утраченную территорию. При этом русские были готовы сделать за испанцев всю грязную работу, а взамен просили лишь разрешение на стоянку в порту, полностью признавая испанский суверенитет над Гибралтаром.

Так прошло время, отведенное русским адмиралом для приятия решения, а Туманный Альбион так и не давал внятного ответа. Напрасно капитаны британских линкоров ждали четкого и ясного ответа из адмиралтейства. Вместо этого им было предписано действовать по обстоятельствам и при этом не опозорить честь британского флага.

Что означали эти слова, наверно, до конца не знали сами составители этого послания. Скорее всего, Форин-офис посчитал, что русские не посмеют применить оружие против своего союзника, пока тот не назвал окончательную дату оставления им Гибралтара. Так это или нет, неизвестно, но другого послания в Гибралтар отправлено не было, и командиры британских линкоров с трепетом в душе наблюдали за маневрами русских кораблей. Возможно, они бы рискнули противостоять отряду Беренса в открытом бою, но в распоряжении русского адмирала имелись торпедоносцы, которых уже успели окрестить «убийцами линкоров».

Склянки, пробившие на флагманском корабле «Александр III», известили адмирала Беренса об истечении отпущенного им британцами времени, однако адмирал не спешил предпринимать активные действия. Еще целый час русские корабли мирно курсировали вблизи Гибралтара в надежде, что британцы спустят флаг и сдадутся испанцам, но все ожидания Евгения Беренса оказались тщетными. Гибралтар молчал, ощетинившись дулами пушек линкоров.

Возможно, прояви Беренс выдержку, как сделал это его брат при захвате Киля, и Гибралтар так же сдался без боя, как до этого сдалась ему Мальта. Однако Евгений, в отличие от брата, был более экспрессивный человек, предпочитая больше действовать, чем выжидать. К тому же свою роль сыграл и генерал Мола, отправивший Беренсу запрос, как долго его войскам стоять в ожидании капитуляции крепости. Эта телеграмма была расценена Беренсом как укор его флотоводческим способностям, и он решил действовать.

Корабли пришли в движение, но русский адмирал не торопился обнажать свой огненный меч. Зная боязнь британцев перед торпедоносцами, он отправил к линкорам два самолета, чьей вид должен был подтолкнуть к действию несговорчивого партнера.

Медленно и величаво приближались русские самолеты к британским линкорам, застывшим в бухте Гибралтара. Строго следуя приказу Беренса, они не ложились на боевой курс, дабы не провоцировать британцев к открытию огня, а неторопливо выписывали повороты, при этом ненавязчиво демонстрируя наблюдателям свое вооружение. Желая устрашить англичан, адмирал приказал вооружить бипланы мощной кумулятивной торпедой.

Так прошло десять, пятнадцать минут, и пилоты уже собирались отводить свои грозные машины от линкоров, когда с палубы «Бэлуорка» раздалась пулеметная очередь. Что послужило причиной к открытию огня, так и осталось тайной, возможно, у британского стрелка сдали нервы или он случайно нажал на гашетку пулемета. Так это или нет, но очередь из кормового пулемета била точно по пилоту биплана, только собиравшегося пролететь вдоль борта линкора.

За штурвалом торпедоносца находился молодой подпоручик Гришковец, еще не успевший принять участия в боевых действиях, и этот вылет был его боевым крещением. Трудно представить, что творилось в его молодой душе, когда из пробитой пулеметной очередью груди хлынула кровь. Трудно, да и нет в этом необходимости, ибо в оставшиеся мгновения его жизни молодой пилот совершил подвиг. Получив смертельное ранение, он нашел в себе силы развернуть свой самолет и направить его на британский линкор.

Сделано это было неуклюже и коряво, как будто самолетом управлял зеленый новичок, но все же торпедоносец начал сближение со своим обидчиком. Как только стало ясно, что самолет Гришковца собрался атаковать «Бэлуорк», на его борту моментально ожили все четыре корабельных пулемета. Огненный град обрушили британцы на биплан, косо идущий на корабль, отчаянно пытаясь спасти свои жизни.

Пулеметные очереди нещадно хлестали по крыльям и обшивке самолета, перебивали маслопроводы, крушили растяжки и стойки. В мгновение ока гидроплан приобрел жалкий вид, но это не сбило его с пути и не позволило врагу уйти от заслуженного возмездия.

Огромный столб дыма и пламени взметнулся на «Бэлуорке» в районе носовой башни, куда врезался подбитый торпедоносец. Взорвался сам самолет, а также детонировала торпеда, так и не сброшенная летчиком. По счастливому стечению обстоятельств не детонировал носовой артиллерийский погреб линкора, но полученные им повреждения были ужасными.

От взрыва носовая башня сильно накренилась вперед, чуть было не уперевшись своими мощными стволами в палубу. В правом борту линкора образовалась огромная дыра, через которую из безжалостно искореженных взрывом внутренностей корабля вырывались языки пожара. Стоны раненых, их крики о спасении и окровавленные тела погибших матросов дополняли эту ужасную картину.

Трудно было сказать, насколько опасным являлся для линкора этот таран. Возможно, корабль можно было бы спасти, но в атаку на него устремился второй русский торпедоносец, поставивший окончательную точку в истории «Бэлуорка». Потрясенный гибелью товарища, поручик Бондаренко без колебаний направил свою машину на линкор, горя желанием поквитаться с коварными альбионцами.

Из всех корабельных пулеметов после взрыва уцелел только один, и его жалкий стрекот никак не мог отвести от «Бэлуорка» надвигающуюся беду. Как ни старался пулеметчик сбить русский торпедоносец, но все было напрасно.

Охваченный праведным гневом Бондаренко прорвался сквозь пулеметный заслон противника и сбросил торпеду.

Длинный белый след приближающейся к кораблю торпеды был отчетливо виден с борта линкора, и чем ближе становился он к «Бэлуорку», тем громче звучали крики горести и отчаяния его команды.

Вновь мощный взрыв сотряс истерзанный корпус корабля, высоко взметнув столб белой пены вперемешку с пороховым дымом, и «Бэлуорк» стал тонуть. Он оседал медленно, неохотно, подобно бойцу, который в славной схватке вдруг получил коварный удар в живот, и еще не до конца осознав свое поражение, он начинает бессильно падать на землю.

Медленно, словно в замедленном кино, корабль начал свое роковое движение, чтобы затем стремительно уйти под воду вместе со всем экипажем. Мало кому из команды линкора удалось избежать смерти в этой ужасной могиле.

Второй линкор гибралтарского отряда «Дункан» был явным баловнем судьбы. Счастливо избежав гибели в сражении при Абу-Кире, он и в этот раз ускользнул от русских бомб и снарядов. Едва только русские самолеты появились перед Гибралтаром, как командир линкора капитан Паттерсон приказал разводить пары и быть готовыми идти на прорыв. У него были свои понятия о чести британского флага.

Весь скоротечный конфликт русских торпедоносцев с линкором капитана Гастингса Паттерсон хладнокровно наблюдал в бинокль, не торопясь поддерживать его огнем. После падения русского самолета на «Бэлуорк» холодный бухгалтерский разум Паттерсона немедленно вычеркнул линкор из числа живых и занялся калькуляцией своей судьбы. Весь процесс раздумий и метаний занял у командира «Дункана» меньше полминуты, и едва только корабль Гастингса начал тонуть, как последовал приказ идти на прорыв.

Не задерживаясь ни на минуты, чтобы попытаться спасти выживших моряков с «Бэлуорка», Паттерсон устремился вперед, пытаясь проскочить мимо русских кораблей, чьи орудийные калибры могли в два счета уничтожить «Дункан».

Механики и кочегары линкора выжимали из корабельных котлов все возможное и даже чуточку больше, однако как ни проворен был их корабль, уйти от столкновения с отрядом Беренса он не мог. Повинуясь приказу адмирала, комендоры крейсеров и линкоров уже начали вести пристрелку по «Дункану». И их снаряды все ближе и ближе стали ложиться к бортам линкора, и не было никакого сомнения, что с минуты на минуту первый крупнокалиберный гостинец испробует прочность корабельной брони британца.

О том, что будет потом, Паттерсон предпочел не думать и, не теряя ни секунды, приказал поднять на мачте сигнал: «Покидаю порт». Опасаясь, что в пылу боя русские могут его не заметить, британец продублировал его семафором.

Ох, как томительно тянулись последующие минуты. С замиранием сердца смотрел командир «Дункана», как вздымаются рядом с его кораблем огромные столбы водяной пены, поднятые взрывом русского снаряда. Как затрепетало оно, когда один из снарядов все же врезался в левый борт бегущего корабля, но не причинил линкору серьезных разрушений.

Ох, как чесались руки у адмирала Беренса поквитаться с бегущим линкором за гибель своего пилота и закрыть глаза на его сигналы, устроить британцу новый Трафальгар. За это, конечно, орденов он не получит, но будет легче и чище на душе. Так думал Евгений Беренс в первые минуты бегства «Дункана», но затем что-то щелкнуло в его голове, и он стал думать, как адмирал, а не как простой капитан второго ранга.

– Черт с ними, пусть уматывают. Для нас главное Гибралтар, – произнес адмирал, и сейчас же его слова трансформировались в сигнал: «Прекратить огонь».

Командиры «Измаила» и «Кинбурга» нехотя подчинились приказу командующего и в качестве мелкой гадости пожелали «Дункану» счастливого плавания.

Видя, что русские корабли пропустили Паттерсона, его примеру немедленно последовали три миноносца, печально ютившиеся в бухте Гибралтара. Подняв сигнал об уходе, они с чистой душой оставили скалу, предоставив коменданту Гибралтара самому решать проблему чести британского флага.

Как ни странно, но британское адмиралтейство признало действия капитана Паттерсона и примкнувших к нему миноносцев правильными и единственно верными в сложившихся условиях. Орден капитан «Дункана», конечно, не получил, но вот благодарность за спасение последнего корабля средиземноморской эскадры была занесена в его личное дело.

В отличие от моряков, полковник Фортескью имел несколько иные понятия о чести и долге перед империей. Поэтому он категорически отклонил повторное предложение Беренса о сдаче.

Горя гневом от негодования, адмирал дал коменданту час для консультации с Лондоном и принятия окончательного решения, однако и после этого британский флаг гордо реял над Гибралтаром. И тогда, стремясь не уронить лицо перед испанцами, адмирал приказал открыть огонь.

Ровно три часа продолжилась бомбардировка неуступчивой скалы. Находясь вне зоны поражения британских батарей, вооруженных шести– и восьмидюймовыми орудиями, русские корабли методично опустошали свои артиллерийские погреба, со всего маха вколачивая правду-матку несговорчивым британцам.

Основная цель этого обстрела заключалась не столько в том, чтобы стереть с лица земли укрепления Гибралтара и уменьшить число его защитников, сколько разрушить питьевые цистерны, в которых заключался весь запас пресной воды крепости. Вырубленные в скальной породе, они были прекрасно защищены от ветра и штормов, но не смогли противостоять русскому динамиту, который безжалостно разворотил их. О месте расположения цистерн русские моряки узнали от испанцев, любезно предоставивших своим нежданным союзникам эти секретные сведения.

Во время обстрела Гибралтара осколком снаряда был ранен его несговорчивый комендант, что самым кардинальным образом сказалось на судьбе крепости. Едва только стало известно, что Гибралтар лишился своих запасов воды, как заместитель коменданта Гибралтара майор Дэвис приказал поднять белый флаг. Как только на крепостном флагштоке взвилось белое полотнище, генерал де Мола сразу повел свои войска к неприступной скале и принял капитуляцию крепостного гарнизона, выстроившегося на пристани.

Весть о столь беспардонном очищении Гибралтара русскими моряками вызвала бурю недовольства и негодования в британском обществе, даже несмотря на катастрофическое положение дел в самой стране. Не в особом восторге от проведенной операции был и сам Корнилов, надеявшийся, что занятие Гибралтара пройдет так же гладко, как это было в деле с Мальтой. Обе стороны стремились минимизировать обнаружившиеся разногласия в стане союзников, и следствием этого стал специальный меморандум, спешно подписанный Лондоном и Москвой. Согласно этому дипломатическому творению, гибель линкора «Бэлуорк» объяснялась не боевыми действиями между кораблями союзников, а трагической случайностью. На русском гидроплане, проводившем плановый полет, произошла поломка двигателя, в результате чего не справившийся с управлением пилот врезался в покидавший Гибралтар линкор. От сильного взрыва произошла детонация погребов корабля, приведшая к его гибели. Больше ничего не было. Крепость была передана испанцам по взаимной договоренности.

Такая трактовка событий помогла сгладить возникшую напряженность между странами, но одновременно с этим генерал Корнилов был негласно объявлен самым опасным и вредоносным государственным деятелем для интересов Британской империи.

Еще не успели высохнуть чернила на листах меморандума, еще с ним не была ознакомлена британская нация, а Ллойд-Джордж уже вызвал к себе начальника особого отдела МИ-6 майора Скотта.

– Эти проклятые русские варвары вновь обошли нас, – гневно обратился он к майору, едва тот переступил порог тайной резиденции премьера, находившейся в одном из железнодорожных пакгаузов. Правительство готовилось к эвакуации, и специальный экспресс был готов вывезти премьер-министра на север в любую минуту. – Вслед за Каиром и Мальтой они полностью вышвырнули нас из Средиземноморья, нашего исконного стратегического района. Год назад такой исход событий было трудно предугадать. Никто не мог предположить, что этот халиф на час, это творение наших рук так быстро оперится и начнет играть собственную партию. Да еще как играть. Если он сейчас цепко держит нас своими немытыми пальцами за горло, то я боюсь подумать, что будет с нами после войны. Ничуть не удивлюсь, что, получив выход в Атлантику, господин Корнилов замахнется на наши колонии, святая святых нашей империи. Демарш русских с экспедицией Рериха в Тибет наглядно показывает, что главная цель этих действий – Индия. Поэтому, Уильям, я хочу, чтобы ваша контора предприняла самые решительные действия против генерала Корнилова.

– Простите, сэр, я хотел бы знать, насколько решительными они должны быть? – спросил премьера многоопытный Скотт. Все время, пока Ллойд-Джордж давал волю своему гневу, он безмолвно сидел на стуле и очнулся, лишь только настала пора говорить о деле.

– Разве я не ясно выразился? Самые решительные меры! – метнув яростный взгляд в службиста, произнес премьер.

– Позвольте уточнить, сэр, – нейтральным голосом произнес майор, – в эти решительные меры входит насильственное устранение генерала Корнилова или нет?

Ллойд-Джордж энергично подался вперед всем корпусом и, вперив гневный взгляд в своего собеседника, спросил сварливым голосом:

– А что, подобная возможность у вас имеется?!

Лицо майора не отразило никаких эмоций. Он что-то стал быстро просчитывать в уме, а затем с беспристрастностью арифмометра сообщил изумленном премьеру:

– Да, сэр. И это можно сделать в самое ближайшее время и чужими руками.

От этих слов премьера охватило двойственное чувство. С одной стороны, он был безмерно рад расквитаться с человеком, причинившим столь много вреда его родине. И одновременно его охватило смешанное чувство страха и неуютности от того, с каким видом Скотт предлагал устранить Корнилова, словно собирался смахнуть с обеденного стола крошки. Это давало пищу к глубоким размышлениям.

Видимо, майор увидел ту гамму чувств, что промелькнули на лице премьера, и впервые за все время своего пребывания в кабинете Ллойд-Джорджа он позволил себе улыбнуться.

– Сейчас идет война, сэр. И это нам несколько развязывает руки в нашем служении империи, – тихо пояснил службист. – Что касается генерала Корнилова, то мы можем устранить его руками немцев, которые даже не будут подозревать об этом. Поэтому мне нужно от вас твердое да или твердое нет.

В последних словах майора Ллойд-Джордж уловил скрытый упрек в нерешительности, а потому, откинувшись на спинку кресла, он зло произнес, будто вколачивая гвозди в крышку письменного стола:

– Да, черт возьми! Пусть русские платят за всю разбитую посуду.

Скотту было неизвестно, о какой посуде говорит господин премьер, да, собственно говоря, его это мало интересовало. Приказ был получен, и его следовало исполнять, пока к этому располагали события, а они развивались своим чередом.

– Одновременно с прорывом бронепоездов к Рейну русские сумели сильно потеснить наши войска и в центральной части Германии. Прорвав оборонительные заслоны под Виттенбергом, к вечеру 18 декабря они взяли Лейпциг и продолжают наступление на Галле и Эрфурт, – рука в кожаной перчатке быстро коснулась указкой нарисованных на карте синих стрел, чьи острия хищно нацелились вглубь Германии.

В ставке германского кайзера в Шарлоттенбурге проходило одно из последних совещаний имперского командования. Вместо застрявшего на севере страны фельдмаршала Людендорфа доклад производил его заместитель генерал Штауфенбах. Грузный Гинденбург понуро сидел в массивном кресле и без всякого интереса слушал доклад генерала. Ему уже все было ясно, и только прусская дисциплина и впитанное с молоком матери понятие чести и долга офицера не позволяли старому фельдмаршалу заговорить с кайзером о капитуляции.

Сам Вильгельм сильно осунулся за последние дни русского наступления. Его знаменитые усы уже не стояли по стойке смирно, подобно прусским штыкам, а безвольно обвисли, чего нельзя было сказать о глазах кайзера. Они по-прежнему пылали жаждой действий, несмотря на плачевное положение на фронтах. Войска генерала Сверчкова вышли к Рейну, а фон Хорн не мог сделать последнего шага в покорении английской столицы.

Штауфенбах тем временем стал докладывать кайзеру о том хаосе и неразберихе, возникшей в немецких частях в результате русского наступления, рука об руку с которыми шла черная измена гражданских властей центральных земель Германии. В связи с тем что фельдмаршал Людендорф временно утратил связь со своей ставкой, будучи изолирован русским наступлением на севере страны, лишенные общего командования командиры немецких соединений были вынуждены принимать самостоятельные решения по борьбе с врагом. И тут выяснилось, что многие командиры посчитали, что их служение империи окончилось, и без всякого угрызения совести принялись сдаваться в плен. Те же, кто остался верен кайзеру и рейху, столкнулись с небывалым для себя явлением, как неподчинение гражданской администрации.

Словно по мановению волшебной палочки в городах империи возникли массовые выступления населения, требовавшего немедленно прекратить войну и заключить мир. Эти требования немедленно подхватывали бургомистры, объявлявшие города свободными от войны, и призывали городские гарнизоны либо сложить оружие, либо покинуть город. Будь это только требование властей, немецкие военные без всякого разговора арестовали бы бунтарей и судили их по законам военного времени. Но позади них стояли толпы мирного населения, и генералы не были уверены, будут ли стрелять солдаты по своим отцам, матерям, сестрам и женам. Оказавшись в столь непростой ситуации, они предпочли отступить на запад.

Волна капитуляций, словно прожорливая ржа, стремительно разъедала былое единство императора и народа. Если восемнадцатого декабря свободные города можно было пересчитать по пальцам, то к двадцатому счет их пошел уже на десятки. К моменту проведения совещания свободными от войны городами стали такие важные центры Германии, как Кассель, Вюрцбург, Нюрнберг и Регенсбург.

– Измена! Какое черное предательство, когда мы находимся в шаге от победы! – гневно бросал короткие реплики Вильгельм, слушая доклад Штауфенбаха стоя, опершись о край стола. – Но ничего, предатели еще горько пожалеют о своей измене. В нашем подчинении еще север с Бременом и Вильгельмсхафеном, Бавария на юге и Вестфалия, Саар, Гессен и Вюртемберг в центре, и то, что русские вышли к Рейну, ничего не значит! Их ручеек слишком тонок, и наш совместный удар с севера и юга легко перережет его, и мы восстановим Восточный фронт по Эльбе. Мы еще покажем крепость прусского духа, Гинденбург, и заставим наших врагов трепетать перед мощью германской армии.

Говоря эти слова, Вильгельм разительно менялся. Его ранее сгорбленная фигура распрямилась, и, развернув плечи, он увлеченно показывал здоровой рукой, куда следует нанести разящие врага удары.

– Запишите мой приказ, Штауфенбах, и передайте в Бремен фельдмаршалу Людендорфу и в Мюнхен фельдмаршалу принцу Рупрехту о нанесении совместных ударов по противнику не позднее 22 декабря. Наша же с вами задача, Гинденбург, удерживать центр, а также весь Западный фронт.

Старый фельдмаршал хотел несколько охладить разгоряченного своими фантазиями кайзера и вернуть его на грешную землю, но неожиданно в разговор вмешался полковник Шеер, после измены Николаи курировавший разведку.

– Мой кайзер, само провидение благоволит вашим планам! Только что перед заседанием я получил донесение из Берлина, где у нас остались надежные люди. Они сообщают, что русский правитель Корнилов оставил свою ставку в Могилеве и на данный момент вместе со своим штабом находится в Берлине. Сейчас у нас есть уникальный шанс при помощи дирижаблей обезглавить русскую армию, – торжественно изрек полковник, преданными глазами поедая Вильгельма. Взгляд его был столь искренним и верноподданным, что трудно было бы заподозрить полковника в предательстве. Он действительно получил сведения о Корнилове, но только не из Берлина, а из Лондона, с подробнейшей инструкцией к действию.

– Однако из всех аппаратов сейчас у нас в строю только «Лотхен». «Аннхен» проходит ускоренный ремонт, а «Карл» все еще не прибыл из-за океана, хотя все установленные сроки для перелета уже прошли, – вступил в разговор командир особого отряда.

– Ерунда! – энергично отрезал кайзер. – Я полностью верю в силу мастерства экипажа Цвишена и его способность выполнить любое задание ради торжества рейха.

– Может, стоит подождать известий от нашего мадридского агента. Может, «Карл» уже прибыл, и тогда вместе с «Лотхен» они смогут разнести половину Берлина, – предложил генерал, но кайзер был глух к его словам. Желание разом уничтожить литерный поезд Корнилова настолько поглотило его, что он просто сгорал от нетерпения свершить это.

– Шеер, где находится поезд Корнилова?! На Лертском вокзале или на вокзале Александер-платц? Как наши пилоты смогут распознать его в ночных условиях? И где будет находиться сам Корнилов? – забросал вопросами полковника Вильгельм.

– Поезд Корнилова находится в Карове, в стороне от посторонних глаз. Русский правитель не покидает свою ставку, принимая всех визитеров в своем вагоне. В момент налета наши люди подадут особый сигнал, который укажет местонахождение Корнилова.

– Вот видите, Берг, как все просто! А вы проявляете излишнюю осторожность, которая совершенно неуместна в этом деле. Один удар, и все переменится. Лишенные руководства ставки русские армии не смогут достойно противостоять нашему удару и будут отброшены сначала к Эльбе, затем к Одеру и нашим границам. Смерть Корнилова породит в России хаос. Русские генералы, признающие его власть над собой, обязательно передерутся между собой, и страна погрузится в пучины гражданской войны, – подобно пифии азартно вещал Вильгельм. Откинув в упоении голову, он буквально наяву видел скорое будущее своей страны.

– Нет, решено, – властно изрек кайзер. – Эта миссия вполне под силу одному дирижаблю. Не будем ждать «Карла». Немедленно пришлите ко мне Цвишена, Берг. Я хочу дать ему личную инструкцию. Операцию назначаю на 22 декабря. Передайте Людендорфу и Рупрехту, чтобы смелее наступали на русских. В этот день им будет нанесен жестокий удар!

– А что передать фон Хорну? Он просит подкрепления для штурма Лондона и очень настаивает на прилете дирижаблей. Они будут там очень кстати, – вернул кайзера Штауфенбах на грешную землю.

– Передайте, чтобы наступал немедленно. Подкрепление будет позднее. Что же касается дирижаблей, то к нему будет направлен «Карл» сразу, как только вернется из своего полета. На «Лотхен» в ближайшие дни ему рассчитывать не придется. У этого дирижабля будет особое задание. Срочно разыщите доктора Фриче, и пусть он объявит по радио, что наши дирижабли начинают охоту за кораблем, который должен на своем борту перевезти в Канаду королевскую семью и членов правительства. Это должно здорово сбить с толку наших врагов.

Так на мажорной ноте закончилось это совещание в Шарлоттенбурге, но жизнь упрямо не хотела двигаться по тому руслу, что определил ей кайзер Вильгельм.

Двадцать первого декабря измена нанесла новый удар. Вступив в тайные переговоры с новоиспеченным генерал-майором Николаи, коменданты Майнца и Людвигсхафена сдали свои города передовым частям генерала Сверчкова. Предписанные к немедленному уничтожению при приближении противника рейнские мосты достались русским в целости и сохранности.

Со стремительным форсированием Рейна и захватом на его западных берегах плацдармов, русский боевой клин окончательно расколол Германию на две части, что делало дальнейшее сопротивление полностью бессмысленным. В этот день власть переходного правительства над собой признали Штутгарт, Карлсруэ, Кобленц и Дортмунд. До конца войны оставались считанные дни. Этого, однако, никак не хотел понять германский император, с головой ушедший в подготовку налета на походную ставку русского правителя. Уединившись в своем кабинете со своим любимцем полковником фон Цвишеном, он долго и обстоятельно наставлял нового спасителя рейха.

Об этом в Лондон, а вернее в Бирмингем, доложил полковник Шеер, чем вызвал бурю восторга со стороны британского премьера. Покончив с угрызениями совести, он ничуть не менее азартно ждал результатов налета дирижабля на Берлин.

– Русские сумели нанести нам несколько чувствительных ударов и лишили нас некоторого преимущества в южных морях. Ничего страшного. Нам надо поскорее закончить эту войну и начать новую большую игру. Нам надо сесть за стол переговоров и отнять у русских многое из того, что они смогли получить на данный момент. Очень надеюсь, что к этому моменту кресло России на переговорах будет пустовать, – говорил британский премьер в доверительной беседе за чаем лорду Чемберлену, видя в своих пророческих грезах боевого союзника, объятого гражданской войной. При этом судьба собственной страны Ллойд-Джорджа мало тревожила. Успев вывезти из Лондона золото британского банка вместе с королевской семьей, премьер был настроен оптимистически. Пусть падет Лондон и немцы продвинутся на север. Пусть падет Бирмингем и ему придется бежать в Канаду. Благодаря русскому наступлению Германия разваливается, как карточный домик, и конец войне уже близок.

Таковы были планы этих неожиданных союзников, чье внимание было полностью приковано к берлинскому пригороду, где находился литерный поезд генерала Корнилова.

Туда для проведения большого совещания были приглашены командиры и начальники штабов всех русских армий, которые растянулись на огромном протяжении от Белграда, Вены и до Берлина. Корнилов и Духонин разъясняли и уточняли задачи прибывшим военачальникам в свете последних событий.

Сегодня были радостные события. Появление в Праге чехословацкого корпуса генерала Гайды серьезно повлияло на расстановку сил в этом регионе. Столь долго колебавшаяся в вопросе мира силезская группировка войск рейхсвера поспешила сдаться и вместе с городами признать власть временного правительства, чем избавила русские войска от постоянной угрозы флангового удара слева. Кроме этого, корпус мог серьезно связать активность командующего югом Германии фельдмаршала принца Рупрехта. Одновременно с этим власть переходного правительства признал над собой Дюссельдорф, чем еще больше усугубил положение войск Людендорфа.

Видя столь разительные успехи мирного наступления, Корнилов приказывал не предпринимать активных действий против частей рейхсвера, не вступать с ними в бой без особой надобности и стремиться склонить противника к капитуляции путем переговоров. Запрет не распространялся лишь на части генерала Сверчкова, занявшие рейнские переправы, которые противник попытается непременно отбить в самое ближайшее время.