Читать книгу "Во славу Отечества! – 3. В годину славы и печали"

– Разве это так важно? Вспомните историю Франции, в которой республиканцы отправляли на эшафот королевских, а затем имперских генералов без всяких пунктов обвинения. Просто так, по определению. Хотя согласно моим сведениям, процесс все же будет. Мы, слава богу, не Франция и на дворе двадцатый век, и мне известен один из главных пунктов обвинения. Это преступление против собственного народа, – сказал Николаи, пристально рассматривая ордена Людендорфа, которые подобно броне покрывали его грудь.

– Преступление против собственного народа? Что за глупость, – вновь гневно рыкнул лучший тевтонский ум.

– Увы, это не глупость, – горько молвил иезуит и, помолчав, добавил: – Это совсем не глупость, а тонкая юридическая уловка, под которую подпадают ваши деяния, господин фельдмаршал.

– Это какие еще мои деяния?! Я полностью чист перед германским народом! Слышите, вы! – негодующе выкрикнул Людендорф, и ордена громко звякнули ему в тон.

– Не надо кричать, господин фельдмаршал, я прекрасно вас слышу. Свое несогласие вы сможете высказать господам из народного трибунала, когда вас будут спрашивать о подавлении недавнего восстания матросов в Бремене. Сколько при этом погибло людей? Тысяча, полторы, две?

– То были изменники и бунтовщики! – с убежденностью в голосе произнес Людендорф.

– Это с вашей точки зрения они бунтовщики, а с точки зрения временного правительства – народные герои.

– Вы тоже изменник, Николаи! – выкрикнул собеседник.

– Вместо того чтобы обвинять меня, вы бы лучше позаботились о своей судьбе, господин фельдмаршал. Принц Рупрехт уже принял правильное решение и, согласившись на капитуляцию, получил свою индульгенцию от временного правительства. Если же вам так хочется оказаться на скамье подсудимых, что же, не смею вам мешать.

– Я выполнял приказ кайзера Вильгельма и фельдмаршала Гинденбурга! – обиженно произнес Людендорф. – Это их подпись стоит под приказом о подавлении восстания.

– Кайзера Вильгельма, насколько я знаю, просто собираются выслать в нейтральную страну, как выслали русского царя Николая. Против его предания суду резко выступают его британские родственники. Родная кровь все-таки. А что касается Гинденбурга, то, согласитесь, два немецких фельдмаршала на скамье подсудимых это перебор. У Германии обязательно должен остаться один фельдмаршал, национальный герой этой войны. Так всегда было, один генерал хороший, а другой плохой. Кем хотите быть вы?

В кабинете воцарилось напряженное молчание, после которого фельдмаршал спросил Николаи:

– Значит, если я соглашусь подписать капитуляцию, все мои действия будут правомерны?

– Совершенно верно. Выступив против кайзера и прекратив бессмысленную войну, вы сохраните тысячи людских жизней, чем заслужите благодарность временного правительства и уважение немецкого народа.

– А что будет, если я откажусь? – холодно уточнил фельдмаршал.

– Ровным счетом ничего. Война проиграна, и вы как военный отлично это понимаете. Не подпишете капитуляцию вы, через день-другой ее обязательно подпишет Гинденбург, и вам, согласно положению, придется подчиниться, но будет уже поздно. Ведь кто не успел, тот опоздал.

– Вы так уверены, что Гинденбург подпишет капитуляцию. А вдруг нет?

– Не надо обманывать себя, господин фельдмаршал. Ведь всем известно, что главный двигателем вашего тандема являетесь вы. Гинденбург лишь только красочная вывеска для добропорядочных обывателей. Это знаете вы, и это знают французы, которые и заварили всю эту кашу с трибуналом.

Долго, невыносимо долго, около трех минут боролись в груди генерала чувство долга и желание сохранить свой мундир незапятнанным перед судом истории. Искус и сомнения терзали Людендорфа, но и, в конце концов, своя рубашка оказалась ближе к телу, и он потребовал бумаги.

Внимательно изучив текст капитуляции и выторговав у собеседника твердые гарантии личной безопасности, Людендорф поставил свою подпись под актом.

Сломив командующего севера, Николаи ожидал яростного сопротивления со стороны адмиралов, но, к его удивлению, этого не произошло. Оказалось, достаточно было позвонить в Вильгельмсхафен из ставки командующего и известить о его капитуляции, и грозная кайзерлих-марине легко согласилась спустить флаг второй империи. Чудны дела Твои, Господи.

Рождество 25 декабря стало самым черным днем в жизни германского императора Вильгельма II. Не успел он вой ти в свой кабинет, как дежурный адъютант доложил ему траурное известие о капитуляции севера. Это известие подкосило кайзера. Он был полностью уверен, что его любимый Людендорф будет драться с ним до конца, а в случае его пленения или смерти продолжит дело Второго рейха.

В аханьях и оханьях, чередуемых с проклятиями и угрозами в адрес Людендорфа, прошло около часа, когда в дверях кабинета показался Гинденбург, и по его хмурому виду Вильгельм понял, что фельдмаршал принес ему новую беду.

– Ваше величество, у меня для вас скверное известие, – начал фельдмаршал, но Вильгельм перебил его:

– Если вы имеете в виду измену Людендорфа, то я уже в курсе его черных деяний, – торопливо произнес кайзер, пытаясь с детской наивностью отгородиться от одной беды с помощью другой, но это ему не помогло. Сегодня был не его день.

– Да, я хочу сказать об измене, но не только о предательстве Людендорфа. Черное предательство перешагнуло через воды Рейна и угнездилось на его западном берегу. Час назад свободным от войны городом объявил себя Кельн, – мрачно изрек Гинденбург, и от его слов Вильгельм рухнул на жесткий походный диван. Падение Кельна разрушало его очередной план по созданию временного Восточного фронта по Рейну. Еще вчера он говорил об этом с Гинденбургом, и вдруг такое.

– Кельн?! – с горечью вскричал кайзер, осознавая полное крушение всех его планов и надежд. – Как Кельн, ведь его комендантом является генерал Фалькенгайн?

Горестная гримаса на лице старого фельдмаршала подтвердила ужасное предположение Вильгельма. Генерал пехоты фон Фалькенгайн сдал врагу самый главный рейнский город.

– Измена, кругом одна измена. Как воевать дальше?! – вырвалось из груди императора восклицание, которое было как нельзя кстати для Гинденбурга. Ухватившись за эти слова как за спасительную нить, фельдмаршал торопливо приступил к главному разговору, к которому он готовился вот уже месяц.

– Вы совершенно правы, ваше величество, дальше воевать мы не можем. Настала пора договариваться с противником о мире, – торжественно изрек Гинденбург.

– О чем ты говоришь? Какой мир? Фон Хорн со дня на день возьмет Лондон, и Англия будет слезно просить нас о мире! Америка благодаря нашим усилиям надолго выключена из игры, а, оставшись одни, французы не рискнут начать в следующем году новое наступление! Если за зиму мы справимся с изменой в тылу, то весной мы сможем ударить по русским всей своей силой! Опомнись, ведь ты это все сам мне говорил, Гинденбург! – гневно вещал сухопарый кайзер грузному фельдмаршалу, но его слова словно горох отскакивали от головы собеседника. Старый вояка принял решение и не хотел от него отступать.

– Мне горестно говорить вам об этом, но вы напрасно ждете победных реляций из Англии. Их не будет. Войска фон Хорна прочно увязли в уличных боях и о скорой победе речь уже не идет, – известил кайзера собеседник.

– Как увяз?! Ведь совсем недавно мы отправили ему два полка пехоты, забрав их у Людендорфа, и они благополучно пересекли пролив! Где они?! – яростно наседал на Гинденбурга Вильгельм.

– Увы, ваше величество, но эти полки были вынуждены занять жесткую оборону на подступах к городу. Несмотря на все наши усилия, англичане сумели перебросить с континента часть сил. Вместо Дувра, где их ждали наши корабли, они высадились в Гастингсе и ударили в тыл фон Хорна.

Теперь он сам между двух огней и срочно требует нового подкрепления.

– И только поэтому ты требуешь начала мирных переговоров?! Но ведь ты прекрасно знаешь, что главным условием противника будет устранение империи. Устранение моей власти, благодаря которой ты так высоко взлетел, будучи безвестным генералом! Скольких почестей и наград я удостоил тебя, сравняв по их значимости с самим великим Блюхером, победителем Наполеона! И чем ты мне платишь в ответ?! Черной неблагодарностью, настаивая на капитуляции! Где же твоя солдатская честь и офицерский долг, Гинденбург?! – обрушил град упреков кайзер.

– Моя честь при мне, ваше величество! Что же касается долга, то мой главный долг – это служение немецкому народу, – с достоинством молвил ему в ответ полководец. – Как вы не поймете, что народ Германии уже устал от войны, и он хочет мира и спокойствия!

– Предатели, предатели, меня окружают предатели! – голосом, полным отчаяния, простонал кайзер, но его собеседник был стоек и твердо гнул свою линию.

– Ваше величество, если вы не согласны с моими словами, то тогда я буду вынужден просить вас об отставке, – изрек Гинденбург и застыл в ожидании ответа, но кайзер его им не удостоил.

– Оставьте меня, – зло бросил он военному, и тот поспешил ретироваться.

– Как вам будет угодно, – проскрипел фельдмаршал, и дверь кабинета императора закрылась за его объемистой фигурой.

Вильгельм долгое время пробыл в одиночестве, пытаясь найти выход из создавшегося положения, но ничего стоящего ему в голову не приходило. Время от времени он требовал себе в кабинет грога, но это не привело к всплеску его мыслительных способностей, и тогда он вызвал к себе Берга.

– Мои генералы меня предали, Берг. Гинденбург за моей спиной собирается начать мирные переговоры с противником, и я не в силах этому помешать. У меня только одна надежда на ваш «Бисмарк». Скажите, сможет ли он взлететь и доделать то, что не смог исполнить Цвишен, уничтожить Корнилова? – спросил Вильгельм генерала.

– Увы, нет, ваше величество. Дирижабль уже готов подняться в воздух, но он не способен лететь с полной боевой нагрузкой, – с лицом, полным скорби, ответил ему Берг.

– Ну, а с минимальной нагрузкой он сможет долететь до Берлина и уничтожить русскую полевую ставку? Ведь для этого не обязательно брать бомбы. На мой взгляд, будет вполне достаточно химических зарядов, – не унимался кайзер.

Берг на мгновение изобразил на своем лице маску сомнения, а затем отчеканил:

– Это невозможно, ваше величество. Дирижабль еще не прошел апробацию рулей горизонтали и высоты. Без этого испытания посылать экипаж на задание, значит, толкать людей на верную гибель.

– Жаль, очень жаль, – молвил Вильгельм, с горечью расставаясь с мыслью громко хлопнуть дверь перед уходом.

– Но без боевой нагрузки дирижабль вполне способен перевезти вас, ваше величество, в Швейцарию, а оттуда в Испанию или любой другой уголок мира, – искренне воскликнул Берг, очень надеясь, что Вильгельм согласится. Генерал узнал, что его имя внесено союзниками в список людей, подлежащих немедленному аресту и преданию особому трибуналу. Именно на спасение своей жизни и были направлены все его действия. «Бисмарк» был полностью готов, и Берг просто-напросто саботировал приказы императора.

Вильгельм с сожалением посмотрел на собеседника, а затем молвил:

– Спасибо за заботу, Берг, но я вынужден отказаться. И дело тут не в моем недоверии вам, вы мой самый преданный генерал. Просто вы не были рождены монархом и потому не знаете, что жить в безвестности и вдалеке от родины для меня самая худшая кара из всех возможных. Я уже нашел для себя укрытие в Голландии и вскоре отправлюсь к границе для ее перехода. На прощание благодарю вас за все, что вы сделали для рейха, а значит, и для меня лично. Надеюсь, что вы с честью выполните мой последний приказ. Уничтожьте наши два последних дирижабля. Я не хочу, чтобы они попали в руки врагов и потом служили им. Сейчас я прикажу написать приказ, и вы сразу отправитесь в Рюбецаль.

Подобные намерения кайзера совершенно не устраивали Берга, и он решил схитрить.

– Ваше величество, вы только что говорили об измене, и я не удивлюсь, если она уже стоит за этими дверями. Для полного сохранения тайны и избежания возможного саботажа со стороны предателей я бы не рискнул доверить это дело бумаге. Думаю, вам просто следует отправить сообщение в Рюбецаль о моем приезде со специальной миссией. Ее тайну будем знать только мы с вами, и тогда уже точно никто не сможет помешать мне выполнить ваш приказ.

Слезы благодарности навернулись на глаза Вильгельма от этих слов, и он сделал все, как того хотел Берг.

За окном императорского кабинета в Шарлоттенбурге был уже вечер, когда кайзер решил покинуть ставку. Император никого не известил о своих намерениях, сохраняя их в полной тайне. Через адъютанта он известил Гинденбурга, что отправляется в войска, и, сев в автомобиль, отправился в путь.

Рано утром 26 декабря Вильгельм прибыл на германо-голландскую границу в сопровождении личной охраны. Здесь его уже ждали. Заранее извещенные о приезде высокой персоны голландские пограничники услужливо распахнули проход в проволочных заграждениях, разделяющих два государства, и взяли на караул.

Столь радушное отношение голландцев к германскому монарху объяснялась теми большими суммами денег, которые Вильгельм регулярно переводил в Амстердам на свои личные счета с самого начала войны. Последний перевод был осуществлен три недели назад, приблизив сумму денежных активов императора к миллиону долларов. Вместе с ними в Голландию была отправлена личная коллекция картин императора, вкупе с богатейшим собранием почтовых марок.

Холодно козырнув на прощание офицерам личной свиты, Вильгельм вступил на землю Голландии вместе с любимой собачкой и саквояжем, в котором кроме личных вещей находился походный сервиз, заботливо упакованный императором.

Едва весть о бегстве императора достигла Шарлоттенбурга, Гинденбург получил полную свободу рук, и старый фельдмаршал стал действовать. Первым делом он сел за написание письма, в котором от имени верховного командования предлагал союзникам вступить в незамедлительные переговоры по заключению перемирия. Своим посланцем Гинденбург к генералиссимусу Фошу избрал полковника Шеера, приказав ему встретиться с французским военачальником лично и вручить письмо не позднее завтрашнего утра.

Отправляя своего посланца с предложением о перемирии к Фошу, Гинденбург мелко мстил русским, отдавая пальму первенства по заключению перемирия не им, чьими героическими усилиями была одержана эта победа, а их союзниками.

Затем фельдмаршал отправил открытые депеши командующему Западным фронтом кронпринцу Вильгельму и командиру экспедиционного корпуса в Англии фон Хорну. В ней он сообщал о бегстве кайзера из армии. Как старший по должности приказывал им немедленно прекратить военные действия и ждать дальнейших распоряжений ставки.

И только после этого Гинденбург обратился с прощальной речью к войскам уже не существующей империи.

– Солдаты, наш кайзер Вильгельм тайно бежал в Голландию, позорно бросив всех нас на произвол судьбы. Взяв согласно воинскому артикулу верховную воинскую власть над рейхсвером, я объявляю о начале мирных переговоров со странами Антанты и с тяжелым сердцем приказываю вас сложить оружие. Вы славно сражались все эти годы, и никто из людей не может обвинить вас трусости и плохом выполнении своего воинского долга. Сегодня мы вынуждены сложить свое овеянное славой оружие, склонить свои знамена к ногам противника из-за черной измены в тылу, нанесшей нам коварный удар в спину. Сдаваясь противнику на пороге победы, вы остаетесь непобежденными в честном бою воинами, которых к этому нелегкому выбору подвели роковые обстоятельствами. Помните об этом всегда, и не смейте никогда забывать об этом.

Вечером 26 декабря в походном вагоне командующего союзников были подписаны протоколы о прекращении огня по всей линии фронта с ноля часов 27 декабря. Со стороны России протоколы подписал представитель Корнилова генерал-майор Игнатьев, сделав заявление, что данное соглашение носит лишь предварительный характер. Согласно ранее объявленному требованию генерала Корнилова, акт о полной капитуляции германских войск должен быть подписан в Берлине 29 декабря этого года.

Узнав о требовании русского правителя, генералиссимус Фош категорически отказался проводить окончательное подписание в Берлине, посчитав это явным принижением чести союзников. Он долго упирался и сломался лишь под нажимом премьер-министров Клемансо и Ллойд-Джорджа, для которых скорейшее и полное замирение Европы было крайне важно. Особенно для последнего, в южной части столицы которого все еще находились войска фон Хорна.

Согласившись на церемонию в Берлине, Фош отказался ехать туда сам, отправив на подписание генерала Петена. Аналогично с действием французов поступили англичане, американцы и бельгийцы, решив отправить в Берлин своих второстепенных представителей вооруженных сил.

Из-за проволочек союзников прибытие их делегаций в Берлин состоялось 31 декабря. Вместе с ними прибыл фельдмаршал Гинденбург, с желаниями которого союзники отказались считаться.

Напрасно он пучил глаза и топорщил свои пышные усы, союзники милостиво предложили ему самоубийство, единственное, что сможет избавить национального героя Германии от позора перед русскими.

Пока шла подготовка к капитуляции, некоторые из офицеров рейхсвера, которые не могли перенести позора поражения, благородно стрелялись, оставляя близким короткие предсмертные записки. Другие, которым не было смысла ждать милости от победителей, сбрасывали мундиры и пытались раствориться в Германии, прикрывшись чужими документами.

В числе этих военных оказался генерал Берг. Прибыв в Рюбецаль со специальным посланием кайзера, он приказал уничтожить стоявший в ангаре дирижабль «Аннхен», заводские мастерские и всю секретную документацию по созданию цеппелинов. Убедившись, что все приказы выполнены, генерал Берг поднялся на борт «Бисмарка» и отбыл в неизвестном направлении.

Второе пассажирское место на спешно улетающем дирижабле было занято его творцом, доктором Тотенкопфом. Отправляясь в бегство, Берг мудро рассудил, что разнообразные таланты ученого гения ему могут пригодиться в дальнейшем.

Сам доктор Тотенкопф также заметал следы своей деятельности. По его приказу были уничтожены все секретные лаборатории, находившиеся под его руководством, за исключением особо важных бумаг, взятых доктором с собой.

Последней была уничтожена биологическая лаборатория доктора Хасса, расположенная в баварских Альпах. В результате спешки произошло непроизвольное заражение вирусом гриппа близлежащего городка Мюнстрен. Из него смертоносная зараза распространилась по всей Германии, перебравшись в Австрию, Венгрию, Чехию, Францию. Не прошло и месяца, как эпидемия «испанки», так прозвали эту болезнь люди, охватила всю Европу. Зараза, созданная стараниями Тотенкопфа, косила как мирное население, так и солдат обеих противоборствующих сторон. Среди русского воинства от инфекции скоропостижно скончался генерал Дроздовский, победитель австрийцев и покоритель Вены.

Это было потом, а пока, в последний день уходящего года в берлинском дворце Сан-Суси был подписан акт о безоговорочной капитуляции последнего и самого главного члена союза Центральных держав кайзеровской Германии. Ровно в 14 часов, по приказу генерала Алексеева, представлявшего Россию, в зал был приглашен фельдмаршал Гинденбург, главный представитель разбитого рейхсвера.

Холодно глядя на своего недавнего противника, русский генерал спросил, готов ли тот подписать акт о безоговорочной капитуляции Германии, и получил глухое подтверждение. Герой рейха, не поднимая на врага полные ненависти глаза, стоял сгорбленным от огромного позора, свалившегося на его плечи, яростно сжимая фельдмаршальский жезл.

– Представитель Германии может подойти к столу для подписания документов, – громко объявил Алексеев, и Гинденбург, твердо чеканя шаг, приблизился к огромному столу, на котором были разложены листы бумаги.

Положив свой жезл на стол, фельдмаршал быстро подписал все четыре экземпляра, после чего гордо покинул зал. Все происходящее снималось несколькими кинокамерами, спешившими запечатлеть исторический момент. Вслед за Гинденбургом подписи поставили представители союзников, и самым последним аккуратно вывел подпись генерал Алексеев.

– С этого момента в Европе наступил долгожданный мир, господа, – торжественно провозгласил Алексеев, и его слова моментально потонули в мощных овациях присутствующих гостей.

В ознаменование победы во дворце германских императоров был дан праздничный банкет, на который по решению генерала Алексеева не был приглашен фельдмаршал Гинденбург.

Отсутствие на столь важной церемонии Верховного правителя немедленно вызвало множество слухов и толкований о здоровье Корнилова, но все как один, в кулуарных разговорах, союзники сразу признали право генерала Алексеева на принятие акта капитуляции.

Двумя часами позже в берлинской ратуше было торжественно провозглашено о прекращении существования Второго рейха на территории Германии. Отныне она становилась парламентской республикой, всеобщие выборы в который должны произойти через три месяца.

Если Европа наконец-то обрела долгожданный мир, то в далекой Америке разожженный кайзером огонь войны не собирался гаснуть. Ободренный прибытием немецкого дирижабля и по достоинству оценив его боевые качества, генерал Вилья намеревался предпринять ряд активных действий против генерала Тейлора, руководившего войсками, находясь в Форт-Уэрте.

Пылкий мексиканский революционер собирался совершить дерзкий налет на штаб американского генерала и, не считаясь с потерями, обезглавить армию противника. Однако Камо, знавший, что Тейлор всегда выезжает на инспекцию частей, подвергшихся бомбежке, предложил свой план, полностью поддержанный фон Шреком.

Утром 20 декабря бомбардировке с воздуха подверглось соединение майора Трумэна, расположенное на железной дороге, идущей из Форт-Уэрта в Эль-Пасо. Американцы занимали маленькую станцию Санта-Эсперансе, в результате налета потеряли двенадцать человек убитыми и ранеными.

Узнав о налете вражеского дирижабля на солдат его дивизии, верный своему правилу генерал Тейлор сразу отправился в Санта-Эсперансу. Малые потери от коварного врага были хорошей новостью для командующего.

О выходе генеральского поезда Камо стало известно спустя пятнадцать минут с момента его отправления. Тайный агент Сеньора Колонела, сидя на телеграфе, честно отрабатывал свои сто долларов, исправно ему поступающие за каждое сообщение о движении воинских эшелонов.

Навстречу поезду генерала Тейлора устремился отряд Камо, переодетый в форму армии Техаса. Вместе с Сеньором Колонелем скакала его боевая подруга Фрэнки Майена, примкнувшая к мексиканским повстанцам два месяца назад. Имея в своей родословной гремучую смесь немецкой, испанской и ирландской кровей, поддавшись чувству революционной романтики, молодая девушка не смогла усидеть дома и отправилась в Техас, сражаться за правое дело.

Прибыв в Эль-Пасо, уроженка Квебека быстро доказала мексиканцам свое умение отлично стрелять из винтовки и пистолета. Затем она добилась разрешения Камо пересесть на тачанку, стала одной из лучших пулеметчиц армии Вильи, на счету которой был не один десяток убитых солдат неприятеля. Одновременно с этим между Камо и Фрэнки возникла симпатия, и мексиканцы стали почтительно называть черноволосую девушку «сеньора колонел».

Благодаря данным разведки, цеппелин фон Шрека вышел на поезд американского командующего точно в рассчитанном месте. Двигаясь наперерез поезду подобно коршуну, атакующему цыплят, дирижабль сначала ударил по американцам из пулеметов, а затем сбросил из бомболюка снаряды, оставшиеся после налета на станцию. Нападение на Санта-Эсперансу было лишь ловким ходом, предназначавшимся для обмана генерала Тейлора.

Штурман дирижабля накрыл паровоз с первого захода на цель, в очередной раз подтвердив высокий класс питомцев генерала Берга. Белое облако пара вперемешку с черным дымом взметнулось вверх над поврежденным локомотивом.

Поезд резко дернулся, и первые два вагона сошли с рельс. Воздушный корабль дважды прошел над своей добычей из конца в конец, неторопливо поливая американцев из бортовых пулеметов и очищая огромное чрево своего арсенала. От попадания снарядов несколько вагонов загорелись, и рыжее пламя, охватившее их, стало неторопливо выкуривать находящихся внутри американцев под дула германских пулеметов.

Попавшим под обстрел янки казалось, что этому не будет конца, но все же настал тот благословенный момент, когда гул моторов дирижаблей стал затихать, и обрадованные солдаты стали осторожно выползать из своих щелей. Однако они еще не полностью испили свою чашу горести и печали.

Едва только дирижабль скрылся за горизонтом, как в направлении разбомбленного состава уже скакал отряд всадников под знаменем штата Техаса, общей численностью около сорока человек. Начальник генеральской охраны капитан Морган не заподозрил ничего странного, глядя на всадников армии губернатора Старка, быстро приближающихся к ним. Пережив сильное потрясение от бомбежки, он не обратил никакого внимания, что за спинами у многих всадников торчат автоматические винтовки Мондрагона вместо привычных армейских «спрингфилдов». Его только удивил тот факт, что среди передних наездников была женщина.

– Скорее, скорее! Надо как можно быстрее увезти генерала Тейлора, он ранен! – прокричал Морган приблизившимся пятерым всадникам, одним из которых действительно была женщина, зрение не обмануло капитана.

– Санитары, приведите командующего, – приказал он, ожидая, что один из всадников уступит Тейлору свою лошадь.

Американский командующий был не столько ранен, сколько контужен взрывной волной, основательно повредившей его штабной вагон. Лицо и голова генерала были сильно посечены мелкими осколками стекла из вагонного окна, но других увечий, за исключением контузии, не было. Поддерживаемый санитарами, он плохо стоял на ногах, и все вокруг плыло перед его глазами.

Едва только генерала вывели из вагона, как чернобородый всадник в форме майора армии самообороны Техаса с эмблемой желтой розы на шляпе подъехал к нему.

– Генерал Тейлор? – с заметным иностранным акцентом спросил майор, нагнувшись вперед, и американец послушно кивнул забинтованной головой. В следующее мгновение всадник стремительно выпрямился и выстрелил прямо в лицо Тейлору.

Рука Моргана судорожно рванулась к распахнутой кобуре, куда минуту назад он опустил свой кольт, но стоявшая рядом с чернобородым всадником женщина молниеносно срезала капитана выстрелом из винтовки, которую она проворно выхватила из чехла на седле. С широко раскрытыми глазами Морган стал стремительно оседать вниз, успев заметить, как вместе с ним падали сраженные выстрелами из револьвера чернобородого санитары, поддерживающие генерала Тейлора.

Едва только Камо и его подручная расправились с генералом, остальные всадники фальшивого отряда открыли огонь по оторопевшим от ужаса янки. Внезапно вспыхнувший бой моментально развалился на множество мелких очагов сражения.

Фрэнки Майена приняла самое активное участие в этом столкновении. Сидя верхом на своем верном Боливаре, она вела непрерывный огонь, только и успевая на ходу менять обоймы своей автоматической винтовки. Моментально выискивая для себя все новые и новые цели, она быстро передвигалась на лошади вдоль поезда, умело управляя животным с помощью крепких коленей.

– Этот, этот, – азартно шептала она сама себе, наводя ствол винтовки на очередную цель, проворно нажимая на спусковой крючок. При этом она никогда не прицеливалась. Твердо веря, что стреляет не глазом, а сердцем, она никогда не давала промаха.

Бой продолжался около восьми минут, после чего отряд стал стремительно уходить на запад, где на просторах прерий его уже ждало пулеметное прикрытие на тачанках. Дважды, под Веракрусом и Маренго, их атаковали американские кавалеристы, брошенные в погоню за убийцами генерала Тейлора, и каждый раз отряд успешно отбивался от врага. За все время операции Камо потерял девятерых, что было хорошим результатом для столь опасного рейда.

На станцию Одесса, занятую отрядом Вильи, Камо прибыл вечером 21 декабря, на целые сутки отстав от перелетевшего по воздуху дирижабля фон Шрека. Вилья пышно отпраздновал очередную победу своего боевого товарища. Он прилюдно произвел его в бригадные генералы революционных войск свободного Техаса и подарил Камо золотую саблю.

Обрадованный столь громким успехом, Вилья стал строить планы похода на Форт-Уэрт, совершенно не предполагая, что это его последняя победа. Все дело заключалось в том, что второй революционный лидер мексиканцев Эмилио Сапата никак не мог похвастаться громкими победами над американцами, как Вилья. Его солдаты, в отличие от солдат Вильи, не имели автоматических винтовок Мондрагона, как не имели пулеметных тачанок и прекрасного советника типа Камо. Поэтому результаты борьбы Сапаты с войсками губернатора Старка были куда скромнее, чем у Вильи, громившего одного американского генерала за другим. За каждую свою победу над войском техасского губернатора ему приходилось платить слишком высокую цену, отчего численность армии Сапаты быстро сокращалась. Страшно завидуя в душе своему более удачливому сопернику, крестьянский вождь, не мудрствуя лукаво, решил просто устранить Вилью, пригласив его к себе в гости в Сьерра-Бланку на Рождество.

Ничего не подозревавший Вилья отправился в гости к своему революционному соратнику с небольшой охраной в тридцать человек, полностью уверенный в своей безопасности. Камо не поехал с Вильей и тем самым спас свою жизнь. Он остался в Эль-Пасо, предпочтя революционному гулянию, замаскированному под совместное совещание двух армий, обсуждение вместе с фон Шреком плана дальнейших совместных действий.

Поздно вечером стало известно, что Вилья был предательски убит в Сьерра-Бланке, попав под огонь пулеметной засады, устроенной двумя неизвестными возле самой резиденции Сапаты. Ехавший впереди своего отряда, он получил восемь пулевых ранений в грудь и живот, от которых вскоре скончался, не приходя в сознание. Оба нападавших были убиты подоспевшими охранниками революционного вождя юга, который немедленно объявил нападавших агентами губернатора Старка, прельстившихся наградой в 25 тысяч долларов золотом.

Смерть Вильи моментально расколола ряды его победоносного войска, ставя огромный жирный крест на борьбе за Техас. Признавая авторитет Вильи, теперь каждый из командиров отрядов не без основания претендовал на освободившееся место командующего. На похоронах Вильи командиры признавали главенство Сапаты, но было отлично видно, что вскоре каждый из них будет тянуть одеяло на себя, и вооруженные стычки между ними не за горами.