Читать книгу "Мёртвые цветы"

Я последовал за ней. В небольшой комнатке с огромными окнами стояли три мольберта с холстами и пахло краской. Одиннадцать холстов стояли у стен. Я не видел, что на них изображено, потому что они были повёрнуты ко мне задней стороной.

– Скажи мне, тебе это нравится? – Надежда указала на ближайший к окну холст.

Я приблизился к картине. Изображение мне не понравилось сразу. Решительно не понравилось. Большую часть картины занимали чёрные и тёмно-синие мазки, которые складывались в странные формы, смутно знакомые и в то же время непонятные. В середине полотна виднелась тёмная фигура мужчины. В своих распростёртых руках он держал два ярко-красных сердца. Крупные капли пронзительно-алой крови капали с рук.

– Ужас какой, – честно сказал я.

– Отлично, – она почему-то осталась довольна моим ответом.

– Не знаю, чего тут отличного. Но это отвратительно.

Надежда решительно подошла к мольберту, сорвала с него картину и небрежно швырнула её в угол.

– А это?

На второй картине виднелся тёмно-серый дом без окон. Его контуры расплывались в густом сером тумане или дыму. Дом стоял на краю высокой скалы, под которой плескалось кровавое море.

– Вы это для какого-то проекта рисуете? – осторожно спросил я.

– Тебе. Это. Нравится? – настойчиво спросила она, отделяя каждое слово.

– Нет.

Вторая картина последовала в тот же угол.

– А это?

Третью картину как будто написал обитатель психиатрической клиники в период острой ремиссии. Яркие мазки неожиданным образом смешивались с тёмными пятнами и кляксами, всё это создавало водоворот, который как будто увлекал в свою губительную пучину. Я даже отпрянул от картины, словно опасался, что она затянет меня и не отпустит.

– Какой кошмар! – вырвалось у меня.

– Угу, – буркнула Надежда, бережно накрывая ужас светло-серой тканью и отодвигая мольберт в самый угол.

– Почему ты это нарисовала? – я сам не заметил, как перешёл на «ты».

– Потому что так мне велели врачи, – просто ответила она. – Утверждают, что это поможет мне снять напряжение и выпустить плохие мысли.

– Я… я даже не знаю… А что случилось?

– А это не твоё собачье дело, – резко ответила она. – Тебе пора.

Я молча развернулся и пошёл на выход. Как человек может жить без мебели? И где же она спит, интересно? На кухне?

– Подожди, – я вернулся назад. – Можно твою руку?

– Я не хочу, – растерялась Надежда. – Я больше никогда…

Я взял её безвольную правую кисть, развернул пальцы и посмотрел на гладкую ладонь. Провёл по ней пальцем. Отпустил руку и пошёл на улицу.

Деревня проснулась и наполнилась звуками. Стучали окна и двери, звенела посуда, жужжала газонокосилка, визжали дети. Такие обыденные звуки, способные ввести в заблуждение любого обычного стороннего наблюдателя. Но только не меня.

Римма Петровна неумело полола сорняки, заодно прихватывая и часть цветов. При этом она чуть слышно ругалась. Завидев меня, она воскликнула на всю улицу:

– Вадим, а завтракать?!

– Я уже поел, спасибо, – буркнул я, желая избавиться от нежелательного общения как можно скорее.

– Я там сырников наделала, – сообщила она так же громко. – Петюня завёз поутру свежайшего творога.

Я сглотнул слюну при упоминании сырников, потому что обожал всё, что приготовлено из творога, но мужественно мотнул головой.

– Как там Надюша? – с невинным видом спросила хозяйка.

– Нормально, – пожал я плечами. – Рисует свои ужасные картины.

– Пусть рисует, – Римма Петровна разом прекратила улыбаться. – Ей надо. Быстрее поправится. Ты бы почаще с ней время проводил, чтоб она одна не оставалась.

– А то мне прям заняться нечем, – желчно отреагировал я, представляя, как общение с Надеждой окончательно выбьет меня из колеи и помешает расследованию.

– Вот именно, что нечем, – она покачала головой. – Молодёжь. Уж и не знаете, чем в отпуске заняться. Вдали от своих компьютеров и интернетов как потерянные, без цели и смысла.

– Я сам разберусь со своей жизнью, – жёстко отреагировал я, чтобы остановить поток кухонной философии.

– Надя! – воскликнула Римма Петровна, глядя поверх меня. – Как спалось?

– Хорошо, – буркнула девушка. – Сегодня три часа почти.

– Отлично! – непонятно чему обрадовалась хозяйка, тряхнув розовыми волосами. – Прогресс налицо! А что если вам, молодёжь, пойти погулять?

– Нет! – в один голос воскликнули мы оба.

– Немедленно идите куда-нибудь, – приказала хозяйка, которую, очевидно, смешила эта нелепая ситуация. – Дать вам денег на мороженое?

– Спасибо, мне мама дала, – ядовитым тоном ответил я, ощупывая мелкие банкноты в кармане штанов.

– Всё, вперёд! – велела Римма Петровна к нашему обоюдному неудовольствию. – И жду потом обоих на обед, будет окрошка, только без редиски, нет у нас её.

Я оглянулся и посмотрел на Надежду, по лицу которой пробегали тёмные мысли. Затем в её серых глазах сверкнула озорная искра и она кивнула:

– Хорошо, давайте погуляем.

Мне не понравился её тон, он как будто не обещал ничего хорошего.

Мы медленно пошли вверх по улице, старательно не смотря друг на друга. Я вздохнул:

– Теперь деревенские кумушки нас точно поженят.

– Во-первых, нет здесь никаких кумушек, – резко прервала меня Надежда, громко стуча ботинками. – У тебя очень примитивные представления о жизни в деревне. Люди здесь не лезут в чужую жизнь и не распускают слухов. К тому же, эта деревня не такая как все.

– Это я уже понял… А во-вторых?

– А во-вторых, я никогда не выйду больше замуж!

В её голосе прозвучало столько лютой ненависти, что я даже споткнулся. Дрожащей рукой она резко убрала прядь волос за ухо. Её лицо покраснело от гнева. Чтобы перейти на любую другую тему я не нашёл ничего лучше как сказать:

– А замечала, как здесь всё происходит не по правилам?

– А тебе важно, чтобы всё было по уставу и по инструкциям, да, господин контролёр? – она и не пыталась скрыть неприязненное отношение.

Я вздохнул, начав злиться на себя. Какого чёрта я вообще сейчас делаю? Зачем трачу драгоценное время на эту сумасшедшую вместо того чтобы искать главную угрозу для Корпорации.

– Если мы не будем придерживаться правил и законов, то общество погрузится в хаос.

– Правила и законы нужны только для тех, у кого не хватает смелости принимать самостоятельные решение и брать в свои руки своё будущее, – категорично заявила она.

Мы остановились и посмотрели друг на друга. Я разглядывал её лицо и отмечал многочисленные морщинки в уголках глаз и вокруг рта. Морщинки человека, который либо слишком много смеётся. Либо много страдал. Не похоже было, что она вообще в принципе способна смеяться. Даже не улыбнулась при мне ни разу. А было бы интересно увидеть, как преображается её лицо, когда она улыбается…

– Сейчас я тебя научу, – неприятным голосом пообещала она, оживляясь.

Почему-то я не ждал ничего хорошего.

– Пошли, дам тебе несколько полезных жизненных уроков, офисный червь, – она решительно пошла дальше по улице.

Я обиделся на «червя», но почему-то вместо того, чтобы развернутся и пойти по своим делам, последовал вслед за чёрной кофтой.

– Ты никогда не ощутишь вкуса жизни, если хоть иногда не будешь совершать что-то, выходящее за рамки дозволенного.

– Я не хочу выходить за рамки…

– Я тебе нравлюсь? – она обернулась и хитро прищурилась.

– Я не знаю… – не мог же я признаться в этом.

– В таком случае делай то, о чём я тебя прошу, – и вот ведь странность. Я понимал, что мною манипулируют самым прямым и неприкрытым образом. И почему-то позволял это делать.

Мы вошли на площадь, прошли мимо почты и школы и зашли на веранду кафе. Валентина, одетая в красивый джинсовый костюм, выгодно подчёркивающий её формы, застилала столы цветными хлопчатобумажными скатертями. При нашем появлении она растерялась, чуть не выронила скатерть и подарила мне холодный взгляд, от которого я должен был превратиться в глыбу льда. Но Надежду она, в отличие от меня, была рада видеть.

– Надя, чего тебе принести? Садись за свой любимый столик.

Надежда тут же проследовала к столу в самом углу, за которым я увидел её в первый раз. Я стоял на входе, не зная, как правильно вести себя.

– Я не буду тебя обслуживать, – холодно сообщила хозяйка, не глядя на меня.

– По закону не имеете права отказать… – вспылил я.

– Валюш, я очень хочу мороженого, клубничного, – Надежда как будто не замечала сильного напряжения, которое витало в воздухе. – А ты?

– Я ем только шоколадное… – мне никогда ещё не доводилось переживать такую ситуацию. Поему-то мне было неудобно. Неприятно. Впервые я ощутил, что такое быть там, где тебя не хотят видеть. Хотя раньше я к такому был совершенно равнодушен.

– Я обслужу только её, – предупредила Валентина, кладя сложенную скатерть на ближайший стол.

Она быстро ушла. Потом вернулась с длинной десертной ложкой и небольшой прозрачной вазой, в которую поставила знакомую белую лилию. И снова ушла, старательно игнорируя меня.

– А тебе тут не рады, сыщик, – усмехнулась Надежда.

– Ты хотела меня унизить? – я повернулся, чтобы уйти.

– Если я тебе нужна, то ты останешься, – бросила Надежда как бы невзначай. – Докажи, что ты мужик, а не тряпка. Что тебе её мнение?

Я молча сел на стул напротив.

– Сейчас будет первый урок, приготовься.

Через минуту пришёл Кирилл. Он аккуратно поставил перед Надеждой вазочку с тремя шариками розового мороженого и малюсенькую тарелочку с белым песочным печеньем.

Мой заказ никто исполнять не собирался, и я напустил на лицо безразличное выражение. Что ж, я вам это мороженое ещё припомню. Роспотребнадзор с удовольствием займётся этим вопиющим нарушением прав потребителей.

Надежда подтолкнула ко мне мороженое.

– Спасибо, я не…

– Я не есть тебе его предлагаю.

– А что ещё с ним можно делать? – я удивлённо уставился на неё.

– Загребай рукой, – приказала она.

– И?

– Живее!

Я с отвращением погрузил два пальца в холодное молочное месиво.

– Рукой! Мужик ты или сопля? – подстегнула она меня.

Я заставил себя преодолеть несколько ограничений: нельзя трогать еду грязными руками, нельзя засовывать пальцы в то, что нужно есть ложкой, нельзя трогать чужую еду.

Я как дурак сидел с рукой, полной мороженого, и меня слегка трясло. То ли от холода, а то ли от непонятного неприятного возбуждения, которое охватило всё тело.

– Молодец, – Надежда усмехнулась. – А теперь размазывай по столу.

– Нет! – воскликнул я с возмущением.

– Размазывай его по столу! – приказала она и тут же пояснила появившейся и явно удивлённой происходящим Валентине. – Валюш, я потом всё объясню. Ты извини, пожалуйста, но так надо. Очень надо.

Та странным взглядом окинула нас обоих и принялась застилать оставшуюся скатерть.

– Я не могу, – мороженое таяло в руке и капало на штаны. – Я испачкаю чужую собственность. Ведь она же стирала и убирала. И нельзя выбрасывать еду. Тем более, не свою еду.

Надежда подняла бровь. Тогда я решительно ударил рукой по столу. Брызги подтаявшего мороженого окатили нас обоих, заляпали весь стол и попали на пол. В голове возникла пульсирующая головная боль.

– Молодец, – кивнула она удовлетворённо.

Я огляделся по сторонам в поисках салфеток, но Валентина ещё не успела их выставить.

– Вытри об себя.

– Что? Я не могу! Я не свинья!

– Ты слишком правильный. Аж противно. Чистюля такой. Человек с незапятнанной репутацией. Запятнай её, чёрт возьми!

Для меня это было немыслимо. Недопустимо. Одежду следует держать в чистоте и сохранности. Какой нормальный человек будет пачкать её намеренно? Но она смотрела. И Валентина смотрела. Хозяйка кафе не понимала смысла происходящего, но её это, видимо, забавляло.

Тогда я осторожно прикоснулся к футболке кончиком одного пальца. Вторым пальцем. Я как будто разрушал какие-то преграды, каждое движение давалось мне с трудом. Правое колено ощутимо затряслось, когда я вытер всю ладонь о футболку. Мне пришлось с шумом выдохнуть и вдохнуть, чтобы перевести дух и снять сильное напряжение, которое охватило меня.

– Пошли, – приказала Надежда, вставая и захватывая с собой вазочку с оставшимся мороженым.

Стараясь не смотреть на Валентину, я последовал за своей мучительницей.

Мы подошли к школе. Надежда задумчиво смотрела на Марину, появившуюся в самом правом окне. При виде меня учительница побледнела.

– А Тимофей где? – спросила Надежда.

– Домой пошёл…

– Отлично, стой на месте. И прости за то, что сейчас произойдёт, – Надежда обернулась ко мне. Мрачно нахмурив брови, она вложила в мои трясущиеся руки вазочку.

– Что ты?..

– Кинь её в окно.

– Что? Я не буду это делать! – игра уже перешла все границы дозволенного и её пора было заканчивать. Марина закрыла обеими руками рот, и где-то за моей спиной засмеялась Валентина. Презрительно так.

– Я с тобой вообще больше никогда не заговорю, если ты немедленно не сделаешь это.

Я вскинул руку и метнул вазочку. Я никуда не метил и ни на что не рассчитывал. Я просто швырнул посуду, и она, сверкая на солнце гранями, перелетела над палисадом и попала прямо в среднее окно. Раздался громкий звон разбиваемого стекла. Учительница вскрикнула.

Мне стало нехорошо. Боль заняла всю голову и теперь распространилась на шею и плечи. Обе ноги тряслись, и я с трудом стоял на одном месте.

– Отлично, пошли дальше, – глаза Надежды сверкали от непонятного возбуждения.

Она обошла вокруг школы и почты и поднялась по ступенькам магазина. Я следовал за ней на нетвёрдых ногах как сомнамбула. В голове творился сумбур. Я не понимал, зачем я всё это делаю. Во мне протекала жестокая внутренняя борьба между желанием уйти и желанием быть с ней рядом.

Мы зашли в магазин, Дарья радостно кинулась нам навстречу и тут же осеклась, узнав меня.

– Тёть Даш, доброе утро, – мрачно поздоровалась Надежда, окидывая взглядом магазин. – Вон, видишь шоколадки?

Я молча кивнул, ещё не понимая, что будет дальше.

– Возьми одну. Без денег. Укради её.

Продавщица что-то пискнула, но на неё никто не обращал внимание. Я подошёл к шкафчику с шоколадками и протянул руку, чтобы взять небольшую в белой бумажке. Рука тряслась как у застарелого алкоголика. Я взял шоколадку и чуть не упал. Крайне болезненный спазм пронзил живот насквозь.

– Съешь её, пожалуйста, – ласково приказала Надежда.

Деревянными пальцами я раскрыл шуршащую упаковку и поднёс сладость ко рту. Укусил. Не чувствуя вкуса прожевал и проглотил, глядя Надежде прямо в глаза. Жестокие глаза, полные боли и жажды мести.

– Идём.

Она потянула меня за руку и я безвольно последовал за ней. Головная боль стремилась к пределу, разламывая мозг. Меня трясло, и Надежда даже оглянулась с удивлением, когда моя рука крупно заколотилась.

Мы спустились по ступенькам. Перед магазином стояли Валентина и Марина. Из будки власти вышел мэр, жующий большой бутерброд. Он не понимал, что происходит и подозрительно хмурился. Из окна будки поглядывал участковый, блестя потным лбом.

– Кинь шоколадку на землю, – велела Надежда.

Непослушные пальцы разомкнулись, и шоколадка упала на цветную брусчатку.

Следом за ней упал и я.

Меня колотило как эпилептика, голова билась о бетон, и я не мог ничего с этим поделать. Учительница вскрикнула и бросилась ко мне. Надежда, до которой наконец-то дошло, что со мной происходит что-то ненормальное, тоже опустилась на колени и со страхом и подозрением заглянула мне в глаза.

– Бо-о-льно… – еле смог я выдавить из себя.

В голове взрывались петарды, судороги скручивали ноги и руки. Я с ужасом понимал, что совершенно не владею телом, которое жило своей жизнью.

Кто-то кричал, топали ноги, меня хлопали по щекам и перевернули на спину. В глазах темнело, мерцающая рябь мешала разглядеть лица людей, которые столпились надо мной.

Сквозь грохот в ушах донёсся удивлённый голос врача Борисова, который восклицал:

– Я не понимаю! Куда колоть-то?

Потом я перестал воспринимать происходящее. Мне было очень больно и жарко, органы чувств то включались, то выключались, поочерёдно отказывали руки и ноги, и кажется, я обоссался.

Сквозь раскаты боли, заполняющие тело, пробивались прикосновения людей, которые, кажется, куда-то меня несли.

Два женских голоса причиняли мне невыносимую боль. Они сменяли друг друга, а иногда звучали одновременно и мне хотелось умолять их, чтобы они прекратили мою пытку. Но губы и язык давно перестали подчиняться мозгу, поэтому из меня вырывались только бессвязные стоны и хрипы.

Завершил мои мучения мужской голос, сильный, могучий, сотрясающий весь мир. Он прогремел сквозь Вселенную, и я закончился.

31 августа

В спасительной пустоте не было ничего, что могло причинить мне боль. Я был никем и нигде, никогда и никак.

Потом запустился привычный ход вещей и я проснулся.

В комнате было тихо, прохладно и спокойно. Пахло листвой, техническим спиртом и горькими цветами. Щебетали птицы, шуршала листва, и еле слышно дышал человек.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Белые доски, очень качественно и плотно пригнанные друг к другу. Красили два раза.

Это доски моей комнаты.

Я повернул голову и увидел Надежду. Она сидела на стуле и читала толстую книгу со странным названием «Пойдёмте, я провожу вас в Ад».

Девушка заметила, что я шевелю головой, с лёгким хлопком закрыла книгу и озабоченно нахмурилась.

– Как ты?

– Сейчас гораздо лучше.

Я по очереди проверил каждую часть тела. Почему-то мне доставило удовольствие шевелить пальцами ног. Вот ведь странность.

– Ну ты нас и напугал, – вот же странно, сейчас в её голосе не было ни капли враждебности. Не то что до этого, когда она буквально изнасиловала меня своими неправильными заданиями.

– Почему сейчас уже следующий день? – я нахмурился и привстал.

– Ты отключился, – девушка забросила прядь волос за ухо, глядя испытующе и изучающе. – Долго спал.

– Я хочу есть.

Я спустил ноги с кровати и оглядел каждый палец на них. Забавный атавизм эти пальцы на ногах. Интересно, сколько ещё должно миновать поколений, чтобы они втянулись в стопу…

– Я позову её, – Надежда вскочила со стула, прервав этим мои размышления.

Через полминуты она вернулась в сопровождении Риммы Петровны. Хозяйка выглядела озабоченной и встревоженной. Её розовые волосы топорщились больше обыкновенного.

– Вадим, как самочувствие? – она протянула руку и поправила мои волосы, заставив меня вздрогнуть.

– Сейчас всё хорошо.

– Ох, и напугал же ты нас, – покачала она головой и посмотрела на Надежду. Они обменялись взглядами как люди, между которыми существует некая договорённость. Или знание чего-то, неизвестного остальным.

– Думаю, что себя я напугал больше всего, – я с наслаждением набрал полную грудь свежего воздуха.

– Есть хочешь? – Римма Петровна нервно поправила ворот цветной футболки.

– Очень.

– Тогда, может, ты оденешься для начала?

Я опустил глаза и только сейчас до меня дошло, что я совершенно голый. Обеими руками я тут же прикрыл гениталии и сильно покраснел. Надежда слегка хмыкнула, но не презрительно, как раньше, теперь ситуация явно веселила её. Я всё ждал, что она улыбнётся, но этого так и не произошло.

Женщины вышли из комнаты и закрыли за собой дверь. Я кинулся к вещам, аккуратно сложенным в ногах на кровати. Натягивая трусы, я подумал, что вчера носил другие. Вспомнил. И застонал от стыда. Они все видели, как я сходил под себя, пока меня колотило на земле. Какой ужас!

Я открыл платяной шкаф и уставился на своё отражение в большом зеркале. Волосы растрепались, придавая мне несерьёзный вид. Я принялся поправлять и укладывать их пальцами. На затылке волосы почему-то слиплись и засохли. Надеюсь, это не мои продукты жизнедеятельности.

Я вышел в гостиную и посмотрел на пианино. Римма Петровна хлопотала на кухне, стуча посудой и мурлыча под нос какую-то песенку.

Я сел за пианино и открыл нижнюю крышку. Задумчиво посмотрел на ряд белых и чёрных клавиш. Всё же интересно, как люди умудряются извлекать из этого простого сочетания нот неповторимые мелодии, трогающие душу.

Я положил пальцы на клавиши. Слегка нажал одну и услышал слабый звук. А если две сразу? Интересно получается. В принципе, если понять все основные принципы работы с инструментом, то можно попробовать сыграть. Вот только зачем мне это? Я пожал плечами, но рук от клавиш не убрал. А приятно было бы, наверно, играть красивые душевные мелодии и вызывать целый спектр эмоций у благодарных слушателей. Радовать и веселить родных и друзей.

Вот только у меня нет ни родных, ни друзей.

Я закрыл глаза. Меня никогда не мучил этот вопрос. Моя жизнь была наполнена работой. Ведь только работа могла подарить мне хорошую жизнь. И я занимался ею самозабвенно. Я никогда не нуждался в друзьях. Но вот сейчас… Наверно, было бы интересно иметь в жизни человека, с которым можно откровенно обсудить все проблемы и вопросы. Помогать друг другу. Поддерживать в трудную минуту и вместе радоваться успехам. Ведь на этих принципах основана дружба, кажется.

Я открыл глаза и уставился на свои руки, порхающие над клавишами и извлекающие из них тонкую изысканную мелодию.

С резким возгласом я оторвал руки от пианино и уставился на них так, как будто они были чужими. Что за чёрт?!

В кухне было очень тихо. Я повернул голову и посмотрел на Римму Петровну, стоящую в двери. Она прижимала к груди кухонное полотенце, а в уголках её глаз дрожали слёзы.

Я резко захлопнул крышку инструмента и вскочил.

– Вы что-то там говорили про окрошку, – вспомнил я.

– Да, да-да, – растерялась она. – Я хотела сделать. Но потом это всё случилось… Я не стала…

– Неважно.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Дурацкая ситуация.

Мне было неприятно, что многие люди вчера стали свидетелями моей слабости. Теперь важный статус железного представителя Корпорации пошатнулся в их глазах. Но это было не всё. Я проанализировал свои эмоции и с удивлением пришёл к выводу, что стыжусь. С каких это пор, интересно, я стал испытывать стыд за своё поведение? И хотя плохо мне стало не специально, сейчас я хотел сесть в машину и уехать, лишь бы только не видеть людей, которые стали очевидцами слабости.

– Где Надежда? – я вытянул шею, чтобы заглянуть за спину хозяйки.

– К себе домой пошла.

– Это же не её дом?

– Нет, она его… снимает… Временно, – Римма Петровна замялась. Она теребила полотенце и явно пыталась взять себя в руки.

– До какого момента?

– До того, как выздоровеет и поймёт, что может вернуться к прежней жизни.

Я двинулся на кухню, и Римма Петровна спохватилась, что закрыла проход. Мы сели за стол. Возле моего стула уже стояла тарелка с глазуньей и белой варёной сосиской. В керамической мисочке сизо-синяя черника тонула в густой желтоватой сметане.

Я молча приступил к еде, стараясь ни о чём не думать. Хотя нет, я хотел знать, что со мной было вчера. С самого детдома я не болел даже простудой, поэтому такой резкий и непонятный приступ очень беспокоил.

– Как это было вчера? – сдавленно спросил я, не поднимая глаз от тарелки.

– Вадим, тут нечего стыдиться, – она поставила передо мной большую чашку травяного чая и села на своё место. – Все болеют, все мы люди… Тебе стало плохо. Наверно, когда вернёшься в город, надо будет провериться. Борисов думает, что это какая-то острая простудная инфекция, своего рода лихорадка.

Я посмотрел на внутреннюю сторону левого локтя. Она вся была в красных пятнах уколов.

– Он очень волновался, руки тряслись, никак не мог сделать укол для снятия приступа, – как-то скованно пояснила Римма Петровна.

Сосиска оказалась очень вкусной. Я проглотил её с удовольствием и занялся сметаной с ягодами.

– Ты упал на площади перед магазином. Кто-то бросился в амбулаторию. Народ стал собираться…

– Чтобы позлорадствовать, видимо, – я слегка разозлился.

– Чтобы помочь, – твёрдо поправила она меня. – Никто не знал, что делать, прибежал Борисов. Попытался вколоть препарат, но у него не получилось. Чёрт знает, что они ещё сделали бы, но Надя сообразила прибежать ко мне. Я попросила Володю и ещё пару мужиков принести тебя в комнату. Потом… он помог… снять обострение и вернул тебя в нормальное состояние.

– Почему я проспал так долго? – я отхлебнул чай и зажмурился от удовольствия.

– Ну, организму нужно было время, чтобы все функции вернулись в нормальное рабочее состояние…

Какое-то время мы пили чай, каждый думая о своём.

– Что случилось с Надеждой? – спросил я.

– Много плохого, – Римма Петровна отставила чашку и нахмурилась. – Люди иногда могут делать очень больно друг другу.

– Я хочу знать.

– Э-э, ну тут такая история… Она была художницей… Довольно известной в своём городе. Хорошо продавалась, её приглашали на выставки и культурные мероприятия. Молодая, красивая, успешная – мечта любого творческого человека. А потом… Всеми делами заведовал муж. Она не задумывалась об этом. Как и почти любой творец. Просто рисовала красивые картины и радовалась жизни. Подписывала документы не глядя. Это же муж, думала она, он не предаст и не обманет. Любимый человек. А потом она совершенно случайно узнала, что муж завёл любовницу…

Хозяйка замолчала, и я подумал, что дальше последует стандартная слезливая история о несчастной брошенке.

– А потом хорошие люди донесли до неё, что муженёк тайно продаёт картины налево, втридорога, и денежки кладёт себе в карман. Надежда тяжело переживала предательство и обман. И логично, что она захотела уйти от мужа. Вот тут-то и выяснилось, что все картины ей не принадлежат. Мало того, её собственное имя принадлежало мужу. Она не могла самостоятельно продать ни одной картины в течение следующих двенадцати лет, иначе её ждали такие огромные штрафы, что пришлось бы продать половину органов, чтобы расплатиться.

– Подала бы в суд, – резонно заметил я.

– Она и подавала. Но муж купил судью. И даже её адвоката, который тянул из неё деньги, но сам ничего не делал. Ещё одно предательство. Дальше больше. Она подала на развод. Решила, что свобода ей дороже. Он начал распространять о ней по всему городу слухи, что она алкоголичка и наркоманка. Придумал историю о её истеричных припадках и опасности, которую она представляла вся всех окружающих, и в первую очередь для детей.

– Так у них и дети есть? – я слегка удивился.

– Да, дети… Двое, два мальчика. Им было семь и девять лет… Самое ужасное, что многие поверили этим слухам. Люди же так любят верить во всякий бред… Особенно если это укладывается в какие-то шаблоны их ограниченного мышления. От неё отвернулись практически все друзья и родственники. Муж сотворил из неё истинное чудовище. Ничего удивительного, что по результатам развода суд присудил отдать мальчиков отцу. Надежде было запрещено приближаться к ним. После того как она несколько раз нарушила этот запрет, а какая нормальная мать не нарушила бы, её лишили родительских прав… У неё отобрали родных детей, которых она любила всем сердцем.

Я промолчал. Почему-то мои запасы сарказма в этом случае использовать не хотелось. Я попытался на пару секунд представить себя на её месте и содрогнулся.

– Какой же человек выдержит такую лавину бед… – пробормотал я.

– Ну вот она и не выдержала, – Римма Петровна вздохнула. – Её психика не справилась с таким давлением неблагоприятных обстоятельств…

– И она?.. – я не мог произнести эти слова.

– Да, – лаконично ответила хозяйка, кивнув.

– А дальше что?

– Рисовать она больше не могла. И не только из-за запрета продавать. Она больше не могла творить. Это стало для неё настоящей катастрофой. Она сломалась. И в итоге предсказуемо оказалась в стенах спецучреждения. И, возможно, она там сгинула бы. Скоро. Но ей повезло, что её дело попало на глаза видного специалиста, который занимался подобными случаями и заинтересовался. Специалист поставил её на ноги. Помог вернуться к жизни. И посоветовал ей уехать в место, которое максимально отличалось бы от привычной жизни. И где она могла бы обрести покой и умиротворение.

– И где смогла бы начать писать, – закончил я мысль.

– Именно.

– И вот она оказалась здесь.

– Но до финиша ещё очень далеко…

– Почему?

– Потому что её беды на этом не закончились, – Римма Петровна тяжело вздохнула.

– Что ещё? – я насторожился.

– Пока она была в дурдоме, одурманенная препаратами, муж с детьми попал в аварию. Был пьян…

Я похолодел.

– Никто не выжил, – глухо закончила хозяйка.

– Какой кошмар! – воскликнул я.

– Естественно, она винит во всём только себя. Что дети погибли из-за неё. Что не надо было разводиться, надо было терпеть унижения и рабство. Но зато дети были бы живы и здоровы… Сейчас уже всё гораздо лучше. Видел бы ты её полгода назад – это была тень, а не человек.

– Теперь я понимаю причины её агрессии.

– Да, она ненавидит мужчин, – усмехнулась Римма Петровна. – Сказала, что никого к себе не подпустит. Хотя претенденты имеются.

Я поперхнулся и посмотрел на хозяйку, пытаясь понять, шутит она или нет. Похоже, что нет.

– Я ничего и не планировал, если вы меня имеете в виду, – я встал и вытер губы салфеткой.

– Вадим, я понимаю, что ты человек правил и ограничений, – Римма Петровна принялась собирать посуду. – И для тебя болезненно их нарушать. И если где-то опустился шлагбаум, то ты никогда не пойдёшь напролом… Но иногда «нет» не на все сто процентов означает «нет»…

Мы посмотрели друг на друга, я так и не понял, что она хотела сказать, пожал плечами и вышел из кухни.

На улице было тепло и солнечно. Нынешний август бил все рекорды по теплу. Впрочем, стоит ли удивляться этому, когда глобальное потепление несётся на всех парах. Хм, каламбур получился.

– Ну что, болезный, оклемался уже? – весело спросил кто-то и я вздрогнул.

Незнакомая мне женщина шла вниз по улице, неся ведро полное рыбы.

– Спасибо, мне гораздо лучше, – холодно ответил я, недвусмысленно давая незнакомке понять, что это вообще-то не её дело.

Но местные не всегда различали такие тонкости.

– Ну ты и напугал вчера, думали, будет у нас тут первый труп в деревне, – весело сообщила она, заходя на участок лесника.

Пёс бросился к ней навстречу, но не растерзал, как я ожидал, а положил крупные лапы на плечи и лизнул в лицо.

– Уйди, дурной! – засмеялась женщина, роняя ведро на землю.

Из дома показался Михаил. Он рявкнул на пса, тот сразу присмирел и сел, продолжая молотить хвостом.

– Володька рыбы передаёт тебе, – сообщила женщина, вытирая лицо обратной стороной яркого передника.

– Спасибо, тёть Юль. Чего сама тащила, сказала бы мне, я б забрал.

– Да мне несложно, – махнула она рукой, – хоть прогулялась, а то с этим урожаем третий день от плиты уже не отхожу, кручу и кручу.

Я мог бы рассказать им об опасности ботулизма, но они подняли бы меня на смех, так что пусть учатся на своих ошибках.

Я проводил женщину глазами и бросил:

– Сырой жрать будешь, сектант?

– Не твоё собачье дело, – огрызнулся лесник, подобрал всю рыбу с земли и ушёл в дом.

На самом деле у меня не было никаких причин считать его причастным к секте сыроедов, но не смог упустить случая задеть этого грубого неприятного типа.