Читать книгу "Мёртвые цветы"

Хлопнула дверь и я остался один. Я быстро вышел в гостиную и подошёл к её спальне. Дёрнул ручку и с разочарованием убедился, что принцип всеобщей открытости по-прежнему не распространяется на личную комнату Риммы Петровны.

– Что ты прячешь там, подозрительная женщина? – пробормотал я под нос, прислоняя ухо к двери.

Внутри было тихо. Никаких тебе подозрительных звуков или стонов связанной жертвы, готовой к закланию.

Я вышел из дома без двух минут девять. Пошёл вверх по улице, отмечая, что сегодня необычно много жителей деревни попадаются мне на глаза. То они все сидели по своим норам, а сегодня повыползали. Несколько человек передо мной торопились к площади, из углового дома выбежала молодая мамаша сразу с четырьмя маленькими детьми.

Я думал, что речь идёт о чём-то незначительном, но стоило мне выйти на площадь, как я оторопел от количества людей. Кажется, действительно, вся деревня сегодня в полном составе собралась на странном празднике начала учебного года.

Основное скопление детей и взрослых наблюдалось между школой и кафе. В этом месте площадь была шире всего, и до меня только сейчас дошло, что это неслучайно. Я обошёл вокруг магазина и амбулатории и вышел к линейке с юга. Встал на углу кафе, решив, что не стоит слишком глубоко погружаться в возбуждённую толпу.

Чувствовалось всеобщее оживление, радость, вокруг мелькали улыбки и светящиеся глаза. Люди надели лучшие свои вещи, принарядились. Женщины сплошь щеголяли модными причудливыми причёсками, ничуть не хуже, чем в Архангельске на каком-нибудь корпоративном мероприятии «Велеса», и меня это даже удивило. Не думал, что местные жители, отвергающие окружающий мир, при этом так старательно следуют моде. Мужчины демонстрировали тщательно ухоженные бороды, дорогие костюмы. На рыжебородом дизайнере я заметил щегольскую голубую бабочку из дорогущего натурального шёлка.

На крыльце школы стояли супруги Бобровы. Перед ними организованно, отдельными группами выстроились дети. Запоздало я догадался, что это классы по возрасту. Меня поразило такое большое количество детей. Я быстро насчитал сорок два человека. Когда же эти двое умудряются их всех обучать? Да ещё и разные классы, разные программы. Вдвоём? Да нет, ерунда какая-то.

Родители и старшие родственники детей, а также остальные жители деревни стояли по краю площади, кто-то расположился на веранде кафе, чтобы лучше видеть. Мэр и почему-то участковый стояли рядом с крыльцом школы и довольно лыбились. Из окон школы доносилась приятная музыка, незамысловатые аккорды которой явно предназначались для детей. Два человека с серьёзными телевизионными камерами снимали происходящее с разных ракурсов.

Но потом я пригляделся и нахмурился – на хозяевах школы, мэре и Владимире были надеты какие-то длинные чёрные плащи с капюшонами. Такой же плащ был и на леснике, который стоял неподалёку и оглядывал толпу странным жадным взглядом.

Я вспомнил предупреждение Олеси о предстоящей церемонии, и на лбу сразу выступил холодный пот.

Поначалу всё было вполне прилично и предсказуемо.

Директор школы нудным фальцетом поздравил всех детей с началом нового учебного года и пообещал, что в этом году им всем будет ещё веселее и ещё интереснее. Потом слово взяла его жена и с восторгом рассказала о новых бумажных(!) учебниках и отличной интерактивной доске, которая позволит подавать материал доступнее и понятнее. После этого выступил мэр, который сначала чуть не упал, занимая место Марины, потом забавно запутался в полах плаща и выглядел при этом крайне глупо. После того как унялся всеобщий смех, он торжественно сообщил, что бюджет деревни позволил в этом году нанять ещё двух преподавателей к трём имеющимся. Из Рязани им удалось переманить хорошего математика, а из Краснодара привезти сильного историка и заодно политолога.

Под бодрые аплодисменты присутствующих две женщины средних лет вышли вперёд и смущённо приняли по букету цветов, срезанных в чьих-то палисадниках.

Следом за ними четверо детей по очереди прочитали стихи об успехах в учёбе, совсем маленькая девочка спела песню про родные места.

После этого Валентина Зуева рассказала о расширении меню школьного питания, в которое по настойчивым просьбам учеников наконец-то добавили макароны с сыром и вареники с грибами. Её сообщение вызвало куда большее оживление, чем выступление детей, и я усмехнулся иронично.

Под конец слово снова взял Елисеев, который радостно сообщил, что для лабораторных работ по химии и физике наконец-то приобретены самые современные химикаты и аппараты. И что администрация смогла закупить отличное медицинское оборудование для проведения вскрытий на живых животных на уроках биологии.

Я вздрогнул и подумал, что мне послышалось, или я что-то не так понял. Однако люди вокруг зааплодировали, родители приветствовали последнюю новость радостными восклицаниями и хвалебными одами в честь мудрого заботливого мэра.

Взрослые жители Апрелевки единодушно радовались тому, что теперь вскрытия пойдут как по маслу. Глядя на них и большая часть детей недружно захлопала в ладоши. Но некоторые дети не поддержали ажиотаж. Они не стали хлопать и радоваться, рыжий мальчик даже заплакал.

Мэр и участковый грозно нахмурились. Тимофей тоже разозлился, он раздувал ноздри и грозил ученикам пальцем. Только Марина стояла растерянная, её пустой отсутствующий взгляд навёл меня на мысль, что либо она, несмотря на беременность, находится под воздействием каких-то препаратов, либо старается не замечать происходящего. Одна из мам бросилась к своему ребёнку и схватила его за руки, чтобы заставить хлопать. Но мальчик вырвался и сказал что-то неприятное, глядя на Елисеева исподлобья. Зрители замерли.

А дальше началось что-то совершенно немыслимое.

Мэр рявкнул в микрофон какое-то непонятное слово и директор школы быстро принёс из помещения несколько толстых палок. Как-то очень быстро детей разделили на две неравные группы, в одной из которых оказались те, кто не испытывал радости по поводу вскрытий. Самому младшему было лет восемь, самому старшему все пятнадцать. На площади установилась полная тишина. Все стояли и покорно смотрели на то, как провинившихся детей выводят в центр пустой площадки и выставляют в линию по росту.

– Только единообразие интересов и мыслей сделает наше общество счастливым! – торжественно и грозно вскричал мэр, вздымая руки к небу.

Он принял у директора школы одну из палок, взвесил её в руке, подошёл к крайнему самому младшему ученику и со всего маху ударил его по спине. Ребёнок закричал и упал на землю. Палка разломилась в руке мэра, и несколько щепок полетели в безмолвствующую толпу.

Я с ужасом оглядывался вокруг и видел на лицах взрослых жителей Апрелевки только одобрительные и довольные улыбки. Никто не пытался остановить дикую средневековую экзекуцию. Только две новые учительницы поначалу испугались, но им что-то шепнули на ухо, и они тут же успокоились, с пониманием кивая головой. Из толпы учеников выбежали два старшеклассника, одним из которых был Кирилл. Они подняли бесчувственное тело малыша и уволокли куда-то.

Двумя ударами мэр сломал дубинку о спину второго ребёнка, который покорно стоял и сносил побои, закусив руку и глядя на меня широко раскрытыми глазами, полными слёз.

Третья девочка упала на брусчатку после четвёртого удара. Но мэру этого показалось мало, и он ещё раз ударил лежащего ребёнка, злобно улыбаясь и хихикая. Владимир и Михаил тоже довольно посмеивались.

Детей утащили те же старшеклассники, родители приветствовали наказание бурными аплодисментами.

Я стоял, шокированный и потрясённый, не в силах поверить в реальность происходящего. Я словно прирос к земле и лишился дара речи, не способный сделать шаг вперёд и выразить устно свой протест.

С не меньшим удовольствием мэр разбил дубинки о спины остальных детей, из которых только один мальчик сумел остаться на ногах, хотя он и заплакал, закрыв лицо руками.

– Только правильным воспитанием мы сделаем из наших детей хороших людей! – воскликнул довольный Елисеев, и все поддержали его дружными горячими аплодисментами.

Лесник и участковый быстро собрали обломки палок и унесли. Детей снова выстроили, на этот раз в две линии, между которыми осталось пространство.

Со стороны кафе наметилось оживление. Толпа расступилась, Валентина и три женщины спустились по ступеням, неся в руках большие металлические кубки архаичного вида.

– В ознаменование начала нового жизненного цикла испейте свежей свиной крови! – закричал мэр. – Буквально полчаса назад животные отдали свои жизни ради того, чтобы вы забрали их силы! Пейте!

Я поперхнулся и во все глаза уставился на кубки, доверху наполненные чем-то тёмно-красным и даже на вид густым. Неужели детей и правда заставят пить кровь животных?! Или даже не животных?!

Из окон школы заиграла торжественная мрачная мелодия, напоминающая какой-то марш. Под радостные крики зрителей дети по очереди припадали к кубкам и делали несколько глубоких глотков, после которых их губы окрашивались в алый цвет.

Меня затошнило. Я не выдержал. Чувствуя болезненное головокружение и спазмы в животе, я развернулся и побежал домой. Изо всех сил я старался разрушить мерзкую картину, которая засела в голове.

Что же тут творится? Что за вопиющее средневековье! И почему жители поголовно приветствуют эту мерзость? Почему никто не выступит против? Сумасшествие!

Я вбежал в дом, сорвал с себя пиджак, швырнул его на пианино и заскочил в ванную. Мне пришлось несколько минут умываться холодной водой, чтобы унять болезненную дрожь и состояние тошноты, которое накатывало волнами. Мне казалось, что я больше никогда в жизни не захочу ничего съесть. Ужас!

Хлопнула дверь и послышался голос Риммы Петровны:

– Вадим! Ты уже дома?

– Здесь, – промычал я неразборчиво, закрывая кран и берясь за полотенце.

– Как тебе линейка?

– Это было… – я осторожно подбирал слова. – Экзотично. Оригинально.

– Да уж, – громко фыркнула она, разуваясь и проходя в гостиную. – Куда уж оригинальнее. Поить детей сырой кровью. Нет, это полезно, конечно, железо и белок. Но всё же не все люди могут выдерживать такую диету. Это довольно невкусно.

Я застыл, слушая поразительно глупые разглагольствования хозяйки. Её послушать, так в жуткой церемонии нет ничего страшного, кроме того, что кому-то из детей мерзкая кровь могла показаться невкусной. Невкусной! Мы в двадцать первом веке живём, чёрт побери! Какая кровь?! Какие ритуалы посвящения в дебильных плащах?! Им только факелов не хватило и костра со свежепойманными ведьмами!

– Ты меня слушаешь? – спросила она, подходя к двери.

– Я перестаю понимать, что здесь происходит, – отозвался я.

– А что происходит, – спокойно ответила она. – Бурианцы захватили деревню и обратили всех жителей в свою веру. И тут ты либо разделяешь их убеждения и образ жизни, либо уезжаешь.

– Разве они дадут уехать? – я вышел в гостиную и посмотрел на неё.

– Так а почему ж нет? – удивилась она. – Тут же не тюрьма. Никто никого не держит.

– Если только есть, куда уезжать, – я попытался надавить на болезненное место.

– Мне некуда, – вздохнула она, пряча глаза. – Придётся приноравливаться и привыкать к их правилам. Если только…

– Если только что? – подхватил я, внимательно считывая сигналы с её уставшего лица.

– Если только не окажется правдой, что они питаются не только живыми курами и рыбой…

Мы смотрели друг на друга, и в воздухе чувствовалась угроза. И страх.

– Что вы хотите сказать? – жёстко спросил я.

– К Анне Олеговне утром приехал сын, – сдавленно пробормотала Римма Петровна, отводя глаза. – Её единственный родственник…

– Но она же уехала…

– А уехала ли? – горько хмыкнула хозяйка.

– Чью кровь пили дети? – я похолодел от жутких подозрений.

– Уезжай, Вадим, – просто ответила она, разворачиваясь и уходя на кухню. – Пока дороги открыты…

Я смотрел на её прямую спину и розовые волосы, ради праздника уложенные причудливыми волнами. И мурашки бежали по спине от страха, который всё глубже проникал в меня. Я хотел уехать. Я очень хотел уехать. Но был обязан довести расследование до конца! Ради Корпорации! И ради своего повышения!

Остаться, рискуя жизнью, ради правды? Или трусливо сбежать, отказавшись от карьеры и поставив «Велес» под удар? Простят ли мне это малодушие? Прощу ли я его себе?

Я прошёл в комнату и закрыл дверь. Потом тщательно собрал все свои вещи в сумку. Нет, уезжать я пока не собирался. Но подготовиться к внезапному бегству всё же стоило. Я вылез из окна и снял с верёвки свои вещи, которые давно высохли. Никак не удавалось найти ботинки, которые Римма Петровна забрала на просушку, но с этим пришлось смириться.

По улице шли весёлые оживлённо переговаривающиеся люди. Они возвращались в свои дома, их переполняли впечатления о линейке и «воспитательном наказании», а меня передёргивало при воспоминании о густых кровавых потёках на детских губах и подбородках.

Но был в деревне один человек, судьба которого меня беспокоила. Да, впервые в жизни я вдруг задумался не только о себе, но и ещё о ком-то.

Я обогнул дом, пересёк улицу и вошёл на участок Надежды. Судя по пустой чашке и недоетому куску хлеба на столе, она завтракала в саду. Самой девушки не было видно.

Я осторожно вошёл в дом и замер. Мне показалось, что я слышу её голос. Стараясь не шуметь, я сделал ещё несколько шагов и остановился возле двери мастерской, в которой она рисовала.

Надежда стояла возле мольберта и сосредоточенно водила по нему крупной кисточкой, сажая жирные тёмно-синие мазки. И она пела.

Она снова пела ту самую песню, которая стала зацепкой и привела меня сюда для расследования. Её голосок был таким нежным и печальным, что я даже перестал дышать, чтобы не пропустить ни одной ноты и ни одного слова. Растягивая гласные и играя голосом, она вкладывала в строки столько печали и тоски, что мне стало трудно дышать.

Как же сказать, что я её люблю?

Закончив петь, Надежда чихнула, поправила волосы, положила палитру на стул и отошла к окну. Её худое тело просвечивалось сквозь тонкую ткань сарафана, а волосы светились вокруг головы как ореол. Я смотрел, затаив дыхание и боясь спугнуть её. Потому что мне хотелось вот так смотреть на неё вечно.

Должно быть, она почувствовала взгляд, потому что резко развернулась и вздрогнула.

– Блин, напугал! – Надежда махнула рукой и шумно выдохнула.

– Поехали со мной, – предложил я, сходя в комнату.

– Нет, – просто ответила она, отводя руки со шрамами за спину.

– Но ты здесь в опасности!

– Не беспокойся, мне тут ничего не грозит.

Хотел бы я быть в этом так же уверен, как она. Она просто не понимает, какая опасность нависла над ней! Ну не тащить же её до машины силком. Или тащить?

– Здесь все в опасности!

– Не волнуйся ты так, я вообще в стороне от всего этого. Честно говоря, мне это всё с самого начала не понравилось. Но я не могу идти против большинства. Поэтому моим требованием было, чтобы они не втягивали меня в это, раз уж я вынуждена молчать.

Надежда казалась такой спокойной и умиротворённой. Я посмотрел на незаконченную картину. Здесь по-прежнему преобладали тёмные депрессивные оттенки и неприятные для глаз формы. Но в протянутой руке уродливой женщины нежно зеленело растение.

– Это символизирует новое начало? – поинтересовался я.

– Это символизирует отстань, – буркнула она и закрыла собой картину.

Мы смотрели друг на друга.

– Они не дадут тебе покоя, – просто сказала она. – И ты всё равно уедешь, рано или поздно.

– Пусть попробуют, я крепкий парень.

Надежда протянула руку и поправила мои волосы надо лбом.

– Ты даже крепче, чем сам думаешь. Но вот им этого лучше не знать, – загадочно проговорила она.

– Можно, я посмотрю, как ты рисуешь? – выпалил я.

– Я предпочитаю портить холст наедине со своими демонами, – хмыкнула она.

– Тогда научи меня готовить!

– Для этого нужно самой уметь это делать.

– Давай поплаваем на лодке!

– Погода меняется, – Надежда вздохнула. – Лето заканчивается. К вечеру обещают резкое похолодание и дожди. Не стоит сейчас лезть в озеро.

– Что бы я ни предложил, мне нельзя остаться? – грустно спросил я, заглядывая в её светло-серые глаза.

– Нельзя.

Она сделал шаг назад. И ещё шаг. Пока не упёрлась спиной в мольберт.

Я развернулся и вышел. Меня переполнял гнев. И обида. И ненависть. И любовь. Все эти чувства бушевали внутри и разрушали меня.

Возле машины меня ждала жена дизайнера. Она старательно улыбалась.

– Вы видели, какой ужас сегодня творился? – радостно спросила она, делая при этом страшные глаза.

– Да, церемония была весьма странной, – осторожно согласился я, аккуратно осматривая окрестности.

– Странной? Да они избивали детей!

На секунду она выпала из образа, и на её лице промелькнул страх вперемешку с паникой.

– Увезите нас! Молю! Пока не стало поздно! Сегодня муж угрожал мне, что если я не примкну к ним, то со мной случится что-то страшное, – напряжённая улыбка так расходилась с тем, что она говорила дрожащим испуганным голосом. – Я не знаю, что они с ним сделали, но теперь это совершенно другой человек! Чужой и страшный! И дети надо мной смеются и называют дурой. Их надо срочно спасать! Не о себе беспокоюсь, о детях!

– Послушайте, – я взял её руки в свои. – Я не могу уехать. Я на задании и не смею бросить его, не доведя до конца.

– Тогда наша кровь будет на ваших руках, – Олеся резко вырвала руки и перестала улыбаться.

Она развернулась и быстро ушла верх по улице, даже спиной выражая презрение и разочарование.

Я вошёл в дом. Римма Петровна сидела возле пианино, как будто ждала меня. Теперь она, кажется, успокоилась. Всё-таки поразительная женщина.

– Что думаешь делать? – спросила она.

– Продолжать отдыхать, – грубовато ответил я, потому что мне не нравилось, что она как будто пыталась выпроводить меня из деревни.

– Тогда иди на озеро сейчас, пока есть солнце. К вечеру обещают резкое ухудшение погоды.

Я уставился на неё в упор.

– От кого или от чего вы прячетесь здесь?

– От себя, – пробормотала она, опуская глаза.

– В каком смысле?

– От дела своих рук, – сухо пояснила Римма Петровна. – Чтобы не видеть, во что всё превратилось, когда я перестала это контролировать.

– Чувство вины обычно появляется у тех, кто совершает преступление.

– В моём случае это преступление против себя, – усмехнулась она невесело. – Я предала собственные убеждения. И предала родного человека.

– И вы надеялись, что чувство вины не достанет вас здесь?

– Оно всегда со мной. Но здесь я исправляю свои ошибки. Хотя бы часть из них.

– Бессмысленная у нас с вами беседа, – я слегка разозлился. – Мне нужны конкретные ответы, а вместо этого вы все кормите меня сказками и ложью. Я хочу знать, что происходит в этой сатанинской дыре!

– Иногда лучше не знать, – Римма Петровна почему-то со страхом оглянулась. – Себе же спокойнее.

– Что произойдёт сегодня? – спросил я резко.

Она вздрогнула и через силу сглотнула слюну, как будто ей мешал комок в горле. Помотала головой и ушла к себе.

Выходит, даже она, не будучи частью секты, знает о планах сумасшедших преступников. Наверно, я единственный человек в Апрелевке, кто остаётся в неведении.

Я ушёл в свою комнату. Шагая из угла в угол, я напряжённо размышлял о преступлении, которое могло произойти в ближайшее время. Что они задумали? Кому угрожает опасность? Мне? Или кому-то из непокорных жителей? Меня жутко нервировало, что за моей спиной что-то назревало, а я даже не знал, к чему подготовиться.

Возможно, всё-таки стоило покинуть деревню и поспешить за подмогой. Раз уж полицию нельзя привлекать, можно было бы использовать ресурс службы безопасности «Велеса». Оцепить деревню, задержать всех и каждого, пропустить через жёсткий фильтр допросов и обысков и выжать наконец долгожданную правду о гибели роботов. И отсутствие связи сыграло бы нам на руку – в этом случае можно было бы не бояться, что информация выйдет за пределы деревни. А с самих жителей можно было бы взять подписку о неразглашении с огромными миллионными штрафами.

Я больше не мог находиться в маленькой комнате, она как будто душила меня, несмотря на открытые большие окна.

На улице было тихо. Но это была не та безмятежная тишина, которая поразила меня в момент первого приезда в деревню. Это была настороженная напряжённая тишина, наполненная ожиданием чего-то страшного.

Я пошёл вверх по улице, обошёл вокруг центрального здания, заглянул в пустую будку администрации, насладился аппетитными ароматами выпечки возле кафе, затем спустился по Указательному пальцу к озеру. И за всё это время не встретил ни одного человека. Деревня как будто вымерла. Или затаилась.

На пляже было пусто. Ни лодок на озере, ни лежащих отдыхающих, ни играющих в мяч детей и подростков. Мурашки побежали по спине. Я нервно оглядывался по сторонам и внимательно прислушивался к каждому звуку, пытаясь угадать, не угрожает ли мне что-нибудь.

Тогда я вернулся к площади. Возможно, дело было лишь в том, что сегодня оказался выходной день, но все четыре заведения оказались закрытыми. Даже магазин, что показалось мне наиболее странным.

Будку администрации тоже заперли, хотя ещё десять минут назад здесь всё было настежь.

Тогда я поднялся на веранду кафе и дёрнул дверь. И неприятно удивился тому, что и она оказалась запертой. Они же даже по ночам не закрывали заведение! Почему сейчас понадобилось запирать? От кого?

И в этот момент со стороны дома Анны Олеговны раздался выстрел. Я дёрнулся всем телом и побежал. Да, я действовал крайне глупо, выходя против неизвестного преступника с пустыми руками. Но почему-то в тот момент у меня не было сомнений в моей сохранности. Или не было страха за себя. Меня лишь волновало, что в деревне действуют люди, которые взяли на себя право отбирать жизнь у других человеческих существ.

Я перескочил через низенький заборчик, промчался по дорожке и ворвался в дом. Тут едко пахло пистолетным порохом.

Тело неизвестного мужчины лежало в гостиной лицом вниз. По ковру расползалось тёмное пятно крови. Я предположил, что кто-то решил устранить сына старухи, чтобы тот не рассказывал всем направо и налево, что мать до него так и не доехала. Чтобы никто не подумал, что она никуда и не уезжала.

Я вихрем промчался по всем комнатам, но никого так и не обнаружил. В спальне, заставленной громоздкой старомодной мебелью, было открыто окно, а под ним кто-то помял кусты гортензии, выбираясь из дома.

Я оглядел сад и лес, пытаясь понять, ушёл ли убийца или таится неподалёку, наблюдая за мной. И, может быть, держа меня на мушке.

Я направился к дому Риммы Петровны. Озираясь и вздрагивая от каждого звука, я быстро шагал, ожидая, что в любой момент получу пулю в спину. Уж я-то заслужил её, по логике сектантов.

Я вошёл в дом и сразу замер от шума. Жена дизайнера рыдала на груди у Риммы Петровны, а рядом стояли её двое детей. Растерянные и испуганные дети смотрели на меня расширенными от страха глазами и цеплялись за мать.

– Вот он! – воскликнула Олеся, оборачиваясь.

Она кинулась ко мне.

– Спасите Марину! Спасите ребёнка! Боже, что же нам делать?!

– Вадим! – громко сказала бледная Римма Петровна. – Спасите их!

– Кого спасти?! – рявкнул я.

– Марину и ребёнка! Она рожает! – истерично закричала Олеся, хватаясь за волосы и выдирая порядочный клок. – У нас в сарае! И они хотят что-то сделать с ребёнком!

Только сейчас я заметил большую сумку с вещами, которая стояла у входа. Кажется, они не оставляли мне выбора, а буквально вынуждали уехать из деревни.

Они ещё что-то говорили. И Римма Петровна, и Олеся кричали и что-то требовали от меня. Но я как будто отключился от них.

Я вбежал в кухню и схватил большой мясной нож.

Потом выбежал на улицу и направился к дому дизайнера. На дорожке от калитки до дома валялись игрушки и треснувшее пластиковое ведро. На кусте шиповника повис женский шёлковый шарф, а возле входной двери лежал ежедневник, из которого вывалились бумажные купюры. По всему было видно, что Олеся покидала дом поспешно.

Я быстро прошёлся по всем комнатам, крепко держа нож в руке и чутко прислушиваясь. Везде было пусто.

Я вылез на задний двор через окно кухни. Предыдущие хозяева дома любили уединённость и затворничество – сад густо зарос высоким непроходимым кустарником. Только узкая извилистая дорожка уводила от заднего крыльца куда-то в глубину сада.

И отсюда уже можно было расслышать слабые женские крики. Я крался по дорожке, готовый пырнуть ножом любого, кто покажется. Но они, видимо, уже настолько никого не боялись, что даже не выставили дозорных.

– Помогите! – еле слышно стонала Марина. – Убивают, помогите…

Дорожка ещё пару раз вильнула, прежде чем передо мной открылась небольшая круглая тенистая полянка, посреди которой стоял небольшой аккуратный сарайчик под оранжевой черепичной крышей. По периметру полянки в землю воткнули несколько горящих факелов, которые придавали происходящему какую-то нереальность и театральность. Перед сарайчиком, прямо на траве стоял широкий тяжёлый стол из цельной древесины. На столе лежала связанная учительница, прикрытая до шеи белой простынёй. Между её раздвинутыми ногами суетился муж, заслоняя от меня происходящее своим широким чёрным плащом. Рядом с ним довольно гоготали участковый, дизайнер и мэр, а чуть подальше на стуле сидел лесник, опирающийся на охотничье ружьё.

Я находился в густой тени сада, и они не замечали меня. Я должен был немедленно кинуться на преступников и остановить жуткую процедуру. Но недавняя решимость растворилась без следа, а ноги как будто приросли к земле. Я мог только смотреть и ужасаться тому, свидетелем чему стал. Марина снова застонала и содрогнулась.

– Пощадите… Тима… Прошу.

– Идёт, идёт! – кровожадно воскликнул Григорий. Елисеев и Владимир ещё больше оживились и захлопали в ладоши.

– Да будет смерть, – мрачно выдал своим зловещим басом Михаил.

– Будет, будет тебе смерть, – мэр положил руку на плечо лесника. – Но сначала он должен родиться живым.

– Мы едим только живое! – по-дурацки засмеялся дизайнер, заглядывая через плечо напряжённого и сосредоточенного Тимофея.

– Помогите, – еле слышно простонала Марина, из последних сил дёргая верёвки, которыми были связаны её руки. – Бо-о-льно! А-а-а!

– Идёт! – закричал её муж.

– Мне, мне! Я хочу первый! – потребовал мэр, отталкивая Владимира и нервно дёргая слишком длинный плащ, путающийся у него в ногах.

– Больно…

– Почему это тебе?! – обиженно воскликнул Григорий. – Я больше тебя сделал для нашего братства!

– Зато я тут главный! – завизжал Елисеев.

– А я отец! – заорал Тимофей. – Я должен быть первый!

– Помогите, – голос роженицы потонул в громком споре.

– Тяни! – закричал Григорий.

– Да не мешай ты! – нервно оттолкнул его Тимофей.

– А-а-а-а! – слабо закричала Марина, запрокидывая голову и сжимая кулаки до белых костяшек.

Через несколько секунд раздался плач младенца. Тимофей щёлкнул большими садовыми ножницами и во все стороны брызнула кровь. Тогда он отшвырнул ножницы в сторону и подхватил ребёнка, затем отскочил от стола. Он радостно кричал и прыгал на месте. Я с ужасом смотрел на болтающуюся во все стороны головку плачущего малыша и неперевязанную пуповину, из которой обильно сочилась кровь.

Дальнейшее я запомнил, к сожалению, слишком отчётливо.

Мэр первый не выдержал, подскочил к директору школы и в прыжке укусил ребёнка за ногу. С мерзким хрустом он откусил несколько пальцев и принялся жевать их, довольно гогоча и закатывая глаза от удовольствия. Я выронил нож и у меня отвисла челюсть.

Тут же к нему подскочил участковый. Он дёрнул плачущего ребёнка на себя и укусил его за живот, отхватив приличный кусок плоти.

Дальше всё смешалось.

С ужасом я видел бьющуюся плачущую мать, которая тщетно пыталась освободиться от верёвок, чтобы спасти ребёнка, пожираемого окончательно сошедшими с ума фанатиками. Я видел жадные блестящие глаза. Я видел улыбки наслаждения и кровь, текущую по лицам. С отвращением я слышал чавканье и хруст нежных детских косточек на зубах хищников. Я не хотел видеть и слышать. Но стоял и наблюдал за тем, как они поедают ребёнка, только-только вошедшего в наш сумасшедший мир.

А потом Михаил повернул голову и уставился прямо на меня. Злыми, налитыми кровью глазами зверя. С его губ и бороды стекала кровь, а ноздри хищно раздувались. Он зарычал что-то нечленораздельное, поскольку рот был занят, и вытянул по направлению ко мне руку.

И вот тут я наконец-то вышел из ступора. Сорвался с места и побежал вон из сада. Думаю, что так быстро я не бегал ни разу в своей жизни. Мне было настолько страшно, что сердце билось на пределе своих возможностей, а в голове тяжело бухало.

Меня заносило на поворотах, я врезался в кусты и продвигался, как мне казалось, слишком медленно. Мне чудилось, что осатаневшие сектанты наступают на пятки и вот-вот начнут пожирать и меня. За спиной слышались крики и чей-то тяжёлый топот.

Словно торпеда я промчался через весь дом, передний двор и выскочил на дорогу. Была опасность, что они могут перехватить меня на середине улицы, побежав наперерез через соседние участки. Но мне повезло. То ли они, на моё счастье, оказались не такими сообразительными, а то ли бегали гораздо хуже, но никто не помешал мне промчаться по улице и вбежать в дом.

– В машину! – бешено заорал я Оксане, сидящей на кухонном стуле в гостиной. Потом забежал в свою комнату и схватил приготовленную сумку.

– Живо! В машину! – проревел я, подталкивая её и детей к выходу.

Матерясь и крича, я затолкал Олесю с детьми на заднее сидение, а сам упал на место водителя. Я объявил машине режим крайней опасности, приказал намертво заблокировать двери и развернуться прямо на месте, наплевав на целостность корпуса и сохранность чужого имущества.

Автомобиль резко крутанулся на месте, снёс заборчик Риммы Петровны и резко сорвался с места, визжа покрышками.

Оглянувшись назад, я увидел одинокую фигуру Риммы Петровны, стоящей на крыльце и провожающей нас непонятным взглядом.

Уже у самого выезда на площадь нам наперерез бросились лесник и участковый. Крича и размахивая руками, они попытались остановить автомобиль, в руках Михаила я разглядел ружьё, отчего душа и вовсе ушла в пятки. Я вовремя заметил, что машина начинает замедляться, отказываясь ехать на людей. Тогда я отключил режим автопилота, дрожащими руками схватился за руль и ударил по педали газа.

Сектанты бросились из-под колёс в разные стороны, мы выскочили на площадь. Сзади раздался выстрел, дети завизжали, а Олеся вскрикнула, прижимая их к себе. Ублюдки пытались задержать нас всеми возможными способами!

Когда мы пролетели мимо центрального здания, лесник выстрелил ещё раз. Но то ли он разучился стрелять, а то ли не умел делать это на бегу, но, к счастью, в нас не попал. Ещё поворот – и мы вырвались из деревни!