Читать книгу "Мёртвые цветы"

За стеклянной дверью магазина висела табличка «открыто» и мне до жути захотелось съесть чего-нибудь деревенского, сугубо местного. Я приказал машине остановиться возле магазина, выскочил под дождь и быстро взбежал по мокрым ступенькам, чудом не поскользнувшись и не грохнувшись.

Внутри было тепло и светло. Дарья сидела за прилавком и увлечённо беседовала с неизвестной мне женщиной. На прилавке стояли две большие чашки с чаем и тарелка с такими крупными сырными бутербродами, как будто их рубил топором громадный мужик, а не собирала маленькая престарелая женщина. Продавщица повернула ко мне голову, и я насладился непередаваемой сменой эмоций, которые промелькнули на лице. Вот она ещё улыбалась и радовалась, как вдруг сильный испуг исказил черты лица. За испугом пришёл страх, за ним обречённость, а за ней грусть и осознание неминуемости наказания, неважно, своего или чужого.

– Доброе утро, Вадим, – слабым голосом пропищала она, вставая и сцепляя пальцы рук в защитном жесте на уровне груди. – Вы опять к нам?

– Доброе. Ну, преступников же так и не поймали, – я заметил, что она дёрнулась от моих слов. – А Корпорация не привыкла оставлять без наказания злоумышленников.

– О да, Корпорация такая, – с неожиданной горечью согласилась Дарья и скривилась, как будто собиралась заплакать.

Вторая женщина тоже смотрела на меня с испугом, но благоразумно молчала. Она попыталась встать, но я мягко положил руку ей на плечо.

– Сидите, сидите. Я только возьму вкусного сыра и пойду. Допрос потом будет.

– Допрос? – пискнула продавщица, падая на стул и почему-то хватаясь за высокую причёску.

– Я практически всё уже знаю, – солгал я. – Осталось лишь выяснить некоторые детали и передать все факты и улики правоохранительным органам. И наказание настигнет не только тех, кто напал на роботов, но и тех, кто обладал информацией о преступлении и молчал, покрывая преступников.

Продавщица жалобно пискнула, прикрыв рот обеими руками. Но вот ведь что странно. Раньше мне её мучения доставили бы настоящее удовольствие. Но сейчас… Да, сейчас я по-прежнему получал удовольствие от того, что заставил её нервничать. Но в то же время… Мне было неприятно от самого себя. Неудобно. Вот бы ещё знать, что это за новые чувства.

Дарья суетливо отвесила мне полкило местного белого сыра, опять невпопад посчитала сдачу, лишь бы только поскорее от меня отделаться.

Я вышел на улицу и вдохнул полной грудью прохладный влажный воздух. Что-то переменилось. Я больше не торопился. Направляясь сюда, я горячо желал напасть на всех причастных и выдавить из них правду. Но сейчас почему-то запал девался куда-то.

Сгорбившись под сильными косыми струями дождя, я добежал до машины, нырнул внутрь и приказал ей двигаться к дому Риммы Петровны. Вообще-то, я не собирался заявляться к ней домой, хотел по-быстрому опросить людей и отчалить. Но каким-то непостижимым образом это место каждый раз оказывало своё влияние. Властно вносило свои поправки. Заставляло меня действовать не так, как задумывалось.

Десять минут я просто сидел в машине и смотрел на дом, в котором прожил несколько самых странных и необычных дней своей жизни. В спальне хозяйки горел свет, отсюда можно было увидеть три стеклянных плафона старомодной люстры на потолке. Сейчас, когда меня не было, она могла позволить себе роскошь не занавешивать окна и не запирать дверь своей комнаты.

В ванной комнате открылась форточка, мелькнула белая рука, и на улицу повалил тёплый влажный воздух. Купалась, значит.

И хотя я сейчас должен был злиться на неё за участие в дурацком спектакле, у меня это почему-то не получалось. Наверно, из-за того, что я, к своему удивлению, понял, что соскучился по ней. Соскучился.

Я попробовал это слово на вкус, перекатил его на языке. Я никогда ни по кому не соскучивался. И тут на тебе, по чужой тётке.

Из двора напротив показались двое маленьких детей. Почти полностью скрытые ярко-красными зонтиками, они быстро пошли вверх по улице и я вспомнил про время. Без пяти восемь.

Вдруг я подумал о том, что Римма Петровна не просто так мылась, а собралась куда-то уйти или уехать. И почему-то эта мысль мне так сильно не понравилась, что я ощутил беспокойство, резко открыл дверь и вылез под проливной дождь. Открыл калитку, прошёл мимо осыпающихся кустов роз до крыльца. Опомнился, что забыл сыр, чертыхнулся, вернулся назад, схватил картонный пакет и снова дошёл до двери дома.

Я не успел постучать, потому что дверь внезапно открылась прям перед моим носом. Римма Петровна, одетая в пушистый жёлтый махровый халат и с огромным синим полотенцем на голове, смотрела на меня с непонятным выражением лица, которое мне никак не удавалось прочитать.

– Завтракать будешь? – спокойно спросила она, как будто я вышел десять минут назад. – Заходи скорее, а то холодно.

Я спохватился, что она простудится, и быстро заскочил в прихожую и захлопнул за собой дверь.

В доме было тепло и сухо, очень приятно пахло ванильной выпечкой и малиновым шампунем, а из кухни доносились звуки классической музыки. Я узнал «Утро» Грига.

– А что есть поесть? – спросил я, шмыгнув носом и передавая ей сыр.

– Твоя любимая творожная запеканка с изюмом, – хмыкнула она, неодобрительно глядя на воду, которая собралась на полу с моих ботинок. – Как знала, что приедешь. Ты мне так весь пол погубишь, кучу денег отдала за эти настоящие доски.

– Ну, думаю, что для вас это сущие копейки, – дерзко предположил я.

Она подняла брови и усмехнулась, не стараясь больше делать вид, что удивлена моей осведомлённостью.

– Ты прав, для меня это микроскопические траты. Но, тем не менее, это не значит, что я не должна заботиться о сохранности дома. Терпеть не могу ремонт. Раздевайся давай!

– Прямо здесь? – поразился я.

– Ой, чего я у тебя там не видела, – махнула она рукой, разворачиваясь и уходя в «мою» комнату.

Я покраснел от стыда, вспоминая, что во время непонятного приступа она меня раздевала и укладывала в кровать.

Я быстро разделся, аккуратно складывая мокрые вещи возле входной двери. Пока хозяйка шуршала чем-то в комнате, я рассматривал новую картину на стене между дверями в кухню и в ванную. На тёмно-синем фоне погасшего летнего неба сверкали прекрасные звёзды, хаотично разбросанные и причудливо сплетённые во вселенский узор. Казалось, что их блеск освещает комнату, настолько реалистично и притягательно они были написаны.

– Вот одевайся, – Римма Петровна показалась из комнаты, и я тут же прикрыл гениталии руками.

Она протянула белые трусы, чёрные носки, тёмно-синий спортивный костюм и светло-голубую футболку.

– Это с трупов? – спросил я, вспоминая мешки на чердаке.

– Лазил, значит, – засмеялась она. – Я даже не сомневалась, что любопытство приведёт тебя в место, где я прячу важнейшие улики против меня и нашей секты.

– Нет у вас никакой секты, – буркнул я, нерешительно принимая одежду. – Я вас раскусил. Всё сплошной театр и инсценировка. Лишь бы только заставить меня в ужасе покинуть эту фальшивую деревню и больше никогда здесь не показываться.

– Вот как? – кажется, на этот раз она удивилась по-настоящему. Даже как будто слегка растерялась.

– Да, я всё выяснил, – я повернулся к ней спиной и быстро натянул трусы. – Что рыба и ребёнок были ненастоящие. И что секты такой не существует. И что Конь никакой не участковый, а Елисеев ваш вообще никто, потому что это место не нуждается ни в участковом, ни в муниципальном административном работнике. И школа частная, и земля принадлежит одному человеку, наверно, вам, а все остальные тут делают хрен знает что, живя не в своих домах…

Я не знаю, зачем я выкладывал ей все обнаруженные факты. Я вообще изначально не собирался показывать свою полную осведомлённость. Но вот она рядом – и я трещу не замолкая, желая поразить её своей сообразительностью и прозорливостью.

– А где у вас расположен пункт охраны? – спросил я, потому что она молчала и почему-то смотрела на меня с гордостью.

– В доме Володьки, – просто ответила Римма Петровна, стягивая с головы мокрое полотенце.

– Да, мог бы и сам догадаться, – я натянул футболку и носки. Я торопился, потому что мне до трясучки хотелось сесть за стол и запихнуть в рот большой кусок горячей ароматной запеканки. И сразу следом большую ложку холодной сметаны. М-м-м, наслаждение.

– Что ж, Вадим, мой мальчик, ты проделал отличную работу, – похвалила она, уходя в ванную комнату.

– Да, я хорошо постарался, чтобы вывести вас на чистую воду, – не без самодовольства пробурчал я.

– Одевайся и иди на кухню. Только ничего не ешь без меня! – строго приказала она и включила фен.

Я закончил надевать костюм, который идеально сел по фигуре, снова с удовольствием посмотрел на прекрасную картину и прошёл на кухню. Кошка сидела на стуле и с довольным урчанием жевала кусок белой варёной сосиски, которую стащила со стола. В ожидании хозяйки я подошёл к заднему окну и какое-то время разглядывал пожелтевшие деревья, которые трепал сильный ветер.

– Сейчас поедим, – Рима Петровна вошла в кухню и сразу принялась накрывать на стол.

– Где вы меня засекли? – спросил я, глядя на нежно-жёлтое яблоко, которое упорно цеплялось за ветку.

– В пятистах метрах от поворота стоят первые датчики и камеры, – просто пояснила она, ставя на стол разномастные чайные чашки и тарелки. – На само́м повороте ещё одни. И по улицам разбросаны. Почему сразу ко мне не поехал?

– А я к вам и не собирался, – почему-то признался я.

– А чего тогда пришёл? – она открыла духовку и извлекла круглую стеклянную форму с ароматной запеканкой.

– Не знаю, – я не хотел признаваться в том, что у меня возникла психологическая привязанность к этой странной женщине. – А к кому же ещё? Да и вряд ли остальные приняли бы меня так же радушно и просто.

– В этом ты прав, – она ловко порезала запеканку большим ножом и шлёпнула на мою тарелку большущий дымящийся паром кусок. – Немногие в Апрелевке хотели бы увидеть тебя снова.

– А вы?

– А я хотела.

Мы встретились взглядами. Я смотрел в её светло-голубые глаза и думал о том, что совсем не помню лица матери. Где-то в жиденькой папочке, которую мне вручили на выходе из детдома, лежала чёрно-белая фотография родителей. Последний раз я рассматривал её, когда мне было девятнадцать. Потом перестал.

– Чай с чабрецом? – она наконец-то нарушила тягучую паузу, наполненную непонятными недомолвками.

– Естественно, – я сел на свой стул. Свой. Забавно.

– А что ещё ты выяснил? – невинным тоном поинтересовалась хозяйка, заваривая чай и доставая из холодильника пузатую банку с фермерской сметаной.

– Нашёл дочку Бобровых, – я с нетерпением ждал, когда она даст мне вилку, а рот заполнялся слюной.

– Та-ак, – Римма Петровна отрезала от принесённого мной сыра несколько толстых кусков.

– Узнал, что Валентина сделала рыбу и ребёнка из бисквита, мастики и брусничного джема, – я взял сосиску прямо рукой и откусил кусок. Подумать только, я и не подозревал, что так сильно проголодался.

– Молодец, – она наконец-то спохватилась, что на столе нет приборов, и передала мне вилку.

– А ещё пообщался с бывшим охранником, – я подцепил большой кусок запеканки и отправил его в рот.

– Умница, – Римма Петровна положила себе небольшой кусок запеканки, завалила её горой сметаны и села напротив.

Я застыл на месте, перестав жевать. Эта гора сметаны поверх еды мне что-то напомнила. Какое-то воспоминание уже почти всплыло из недр памяти и тут же ушло обратно в тёмные глубины мозга.

– Горячо? – забеспокоилась хозяйка. – Или не вкусно?

– Очень вкусно, – промямлил я с набитым ртом и продолжил жадно жевать, несмотря на то, что запеканка обжигала язык и нёбо.

– А ещё что? – она откусила кусочек и тщательно прожевала его, придирчиво анализируя вкус и консистенцию.

– А ещё я нашёл в архиве службы персонала личное дело Григория, – как бы невзначай сообщил я между двумя кусками.

– Вот даже как, – вздохнула она. – Да ты теперь всё знаешь.

– Да, я знаю, что он работал в Корпорации, на Белгородском роботостроительном заводе… – я прервался на время, чтобы получить наслаждение от еды и запить чаем. – Программистом высшей категории. И имел непосредственное отношение к программированию большей части роботов, выпускаемых Корпорацией. В частности, он писал тот самый Высший код.

Мы снова посмотрели друг на друга, но я не увидел в её взгляде никакой враждебности или недовольства от моего открытия. Нет. Там почему-то мелькало какое-то разочарование. Или нет. Огорчение.

– Он уволился из Корпорации пять лет назад. Примерно за две недели до того дня, когда местная областная администрация перевела часть лесного фонда в частные руки некого лица, пожелавшего остаться неизвестным.

– Ты проделал отличную аналитическую работу, – кивнул она, прихлёбывая чай. – Что дальше намерен делать?

– Дальше я намерен передать службе безопасности Григория и остальных причастных к гиб… к порче роботов.

– Боюсь, что одних догадок будет недостаточно, – возразила она, откусывая кусок сосиски и кидая его кошке. – Нужны факты. А это всё косвенные улики. Значительно притянутые за уши. Одних догадок и интуиции недостаточно, чтобы предъявить обвинения.

– Но Григорий работал с Высшим кодом. И он живёт тут уже пять лет. Кто ещё мог перепрограммировать роботов, чтобы они ушли в лес?

– И что с того, что он тут живёт? – она насмешливо приподняла брови. – В этой стране он единственный может программировать Высший код? Улик нет. Доказательств нет. Даже если следствие и постановит арестовать подозреваемых, их всё равно отпустят через положенные трое суток, потому что им нечего предъявить.

Я с сожалением признал, что она права. Я мог лишь взять нахрапом виноватых, рассчитывая на то, что они признаются в содеянном.

– Жаль, что правила Корпорации и закон запрещают вытаскивать признания под пытками, – мрачно пошутил я, с сожалением заканчивая запеканку.

Римма Петровна вспыхнула и уже хотела заявить что-то и резкое и неприятное, но, заметив мою ухмылку, запоздало сообразила, что это шутка. В итоге она не стала уничтожать меня морально, а лишь сухо заметила:

– Такими вещами не шутят. Наша цивилизация заплатила слишком большую цену за то, чтобы людей перестали пытать.

– Хорошо-хорошо, в аду мне за такую шутку отвели бы почётное место.

– К счастью, его не существует, – она укоризненно покачала головой. – Будь я твоей матерью, я бы отбила тебе губы за такое.

– К счастью, вы не моя мать, – немного высокомерно парировал я.

– Не твоя, – она вздохнула.

Некоторое время мы молча ели, каждый думая о своём. Кошка сидела между нами и благосклонно принимала подношения от обоих.

– Ночевать останешься? – спросила хозяйка.

– Вообще не планировал, – пожал я плечами. – Думал по-быстрому управиться.

Хлопнула входная дверь и послышался голос Надежды.

– Я на завтрак! Чувствую, всё для меня готово!

Я встрепенулся и приосанился. Пригладил волосы и только потом заметил, что на руке осталась сметана. Римма Петровна усмехнулась, протянула руку с салфеткой и стёрла сметану с моих волос.

– Ну и холодрыга же… – Надежда возникла на пороге кухни и тут же осеклась, увидев меня.

– Привет, – глупо выдавил я из себя, почему-то испытывая трудности с дыханием и сердцебиением.

Её лицо от радости как будто осветилось изнутри, глаза широко раскрылись и мне показалось, что она вот-вот улыбнётся. Я даже подался вперёд, чтобы увидеть эту долгожданную улыбку. Но всё испортила Римма Петровна, вскочившая из-за стола и принявшаяся снимать с Надежды куртку.

– Ты всё-таки осмелился вернуться? – с доброй насмешкой спросила Надежда, оглядывая меня. Она села рядом и на меня пахнуло холодной осенью и горькими цветами.

– Я такой храбрый и смелый, что смог приехать туда, где меня все пугали изо всех сил, как только могли, – я пытался привычно говорить с сарказмом, но на этот раз получилось неубедительно.

– Я рада тебя видеть, – просто сообщила она и отвлеклась на хозяйку, которая брякнула перед ней тарелку с огромным куском выпечки. – Ой, это много, я столько не съем.

Девушка по-прежнему выглядела истощённой и болезненной, но на этот раз на её щеках играл слабый румянец. Хотя, возможно, в этом была виновата прохладная погода. Но вот глаза. Они посвежели. И из них исчезло выражение побитой собаки.

– И я рад, – признался я через силу.

– Ух как жарко у вас, вон Вадим аж красный.

Я прикоснулся ко лбу и щекам и с удивлением обнаружил, что они горят.

– Ешь давай, – строго велела Римма Петровна и Надежда послушно принялась за запеканку.

– Фу, изюм, – она поморщилась.

– А ему нравится, – хозяйка кивнула на меня.

– А что, теперь в этом доме всё делается для него? – с живым любопытством поинтересовалась Надежда.

Она облизнула верхнюю губу и меня резко бросило в жар.

– Нет, я лишь констатировала, что моему гостю нравится запеканка с изюмом, – спокойно ответила Римма Петровна.

– А ты к нам с ночёвкой? – Надежда смотрела на меня подозрительно бесхитростными глазами.

– Да, – поспешно и не задумываясь ответил я, и Римма Петровна посмотрела на меня с интересом.

– Отлично, значит, вечером будем играть в лото и другие интересные настольные игры, – обрадовалась девушка и тут же измазала волосы сметаной.

– Я вообще-то…

– Вадим вообще-то собирался пытать жителей деревни и выбивать из них признания, – перебила меня Римма Петровна с абсолютно серьёзным выражением лица.

Надежда тут же подавилась, и нам пришлось хлопать её по спине, пока у неё не унялся кашель.

– Ну вас нафиг, – она отдышалась, собрала волосы в хвост и вытерла слёзы. – Подохнешь с вами от веселья.

– Пей чай, – Римма Петровна не скрывала облегчения. – Варенье дать?

– Не надо, и так жирная.

Я улыбнулся. Нет, всё-таки она забавная. Хотя и со странностями.

– Кстати, Вадим, а как тебе новая картина? – неожиданно спросила хозяйка.

– Ну не надо… – попыталась возразить Надежда.

– Она очень красивая, – быстро ответил я, тут же догадавшись об авторстве полотна. – Я не мог оторваться от неё. Так романтично и загадочно. И таинственно. Словно сама Вселенная смотрит на меня и зовёт в свои объятия. Совершенно не холодные и не враждебные.

– Ой, ну всё, пересладил, – пряча лицо, Надежда резко встала из-за стола и вышла из кухни. Через несколько секунд хлопнула входная дверь.

– Разве я что-то не то сказал? – я огорчился.

– Да нормально всё, – небрежно махнула рукой Римма Петровна, вставая и собирая со стола грязную посуду. – Она так долго слышала в свой адрес только упрёки, оскорбления и обвинения, что отвыкла от искренней похвалы. Это пройдёт. Она и так молодец. Пару месяцев назад она с людьми не разговаривала и пряталась по тёмным углам.

– Зачем вы держите её здесь? – спросил я. – Ей нужна помощь специалистов.

– Специалисты ей уже помогли! – гневно отреагировала хозяйка, так швырнув посуду в мойку, что я испугался, что тарелки превратятся в груду осколков. – Они только усугубили её состояние! Они превратили её в инвалида! А за деньги мужа кололи ей такую дрянь, что вообще удивительно, как она протянула в стенах дурдома несколько месяцев! И они довели её до крайней точки! Убивать надо таких специалистов! Мрази!

Я впервые видел свою хозяйку такой разгневанной. Её щёки полыхали, глаза сверкали, а ноздри раздувались от злости. Она сжала руки в кулаки с такой силой, что побелели косточки.

– Это место лучшее для неё! Только здесь она снова сможет научиться заново доверять людям и жить среди них! – Римма Петровна продолжала эмоционально выкрикивать, убирая со стола и швыряя посуду в раковину.

– Только здесь несчастная девочка наконец-то перестанет быть мёртвым цветком и вернётся к жизни! – в холодильник с шумом брякнулся противень с запеканкой.

И тут я насторожился.

– Вы можете мне рассказать, почему эта песня? – спросил я.

– Что? – женщина резко развернулась ко мне.

– Почему Надя поёт эту песню? И почему именно этот текст зачитывали подростки на фальшивом видео с камеры наблюдения?

Следовало отдать должное Римме Петровне, насколько быстро она сумела взять себя в руки. Она успокоилась и только взгляд выдавал ещё бушующие внутри эмоции.

– Почему «Мёртвые цветы»? – я продолжал настойчиво задавать вопросы, надеясь, что эмоции заставят её оговориться или сказать лишнее.

Римма Петровна взяла со стола чашку и сделала несколько глотков, окончательно успокаиваясь и обретая контроль над собой.

– Потому что это красивая песня, – сухо ответила она наконец. – И в ней довольно символичный текст. Искусственные цветы могут быть столь же красивы, как и настоящие. Но в них нет жизни. Они не до конца настоящие. Так и с людьми. Есть люди, которые внешне благополучны. Кажутся живыми. Но внутри они мертвы. Эмоционально. Морально. Пусты. И великое счастье, когда удаётся оживить мёртвый цветок. Вернуть его к жизни. Как-то так.

– Понятно, – я встал из-за стола. – Наверно, мне пора идти, чтобы не злоупотреблять вашим гостеприимством. Я, конечно же, не останусь на ночь, случайно вырвалось.

– И совершенно зря, – резко заметила Римма Петровна, проверяя плиту. – Я тебя не прогоняла, комната свободна.

– Мне надо довести работу до конца. Мне надо узнать всю правду.

– Не всегда вся правда является благом, – хмуро отреагировала хозяйка. – Иногда лучше не знать. Иначе можно узнать такое, что вся жизнь перевернётся вверх тормашками.

– Я так не могу.

– Я знаю, – она протянула руку и поправила прядь волос у меня на голове. – В этом весь ты. Лучше горькая, но правда.

– Это моя работа, – я старался оставаться категоричным, но она сбивала меня непривычной приятной заботой. – И всякая работа должна быть доведена до конца. Иначе какой тогда смысл. Работа ради работы – это пустая трата времени. Всегда должен быть итог, который придаёт смысл.

– Иногда нужно просто жить и наслаждаться процессом. Бессмысленно. Пойдём, – она направилась из кухни и махнула рукой.

– Куда? – я с подозрением нахмурился.

– Пойдём, пойдём, не волнуйся, никто там не будет тебя дурачить. Время игр и имитаций прошло. Пришло время правды.

В прихожей она всучила мне куртку.

– Это с трупов? – я с сомнением принюхался.

– С них, – кивнула она, одеваясь. – Ток вчера сняла, ещё тёпленькая. Одевайся, на улице холодно и ветрено.

Она ушла в свою комнату, чтобы переодеться, а я тем временем снова полюбовался новой Надиной картиной.

– Чьи вещи хранятся на чердаке? – спросил я, когда она показалась в гостиной. Я упорно хотел узнать ответы на все вопросы.

– Это вещи моих бывших пациентов, – спокойно ответила Римма Петровна и на пару мгновений посмотрела мне в глаза.

– Так вы не пишете романы? – тупо спросил я.

– И никогда не пыталась.

– Тогда что вы всё время печатаете в своей комнате?

– Только научные статьи, – она надела длинную непромокаемую куртку и придирчиво посмотрела на себя в зеркало. – Для журналов и клинических обзоров.

– И какой вы врач? – я неохотно натянул куртку, слегка пахнувшую затхлостью и пылью.

– Я психолог, – коротко ответила она и снова посмотрела на меня. И через паузу добавила. – Психиатр.

– Вот оно что, – протянул я растерянно. – То есть, Надежда?..

– Была моей пациенткой… Ты оденешься или нет? Или тебе не нужна правда?

Я быстро застегнул куртку, обулся и встал рядом с ней. Из тумбы возле двери она вытащила два зонтика и один молча протянула мне.

Мы вышли на улицу, и на нас тут же обрушилась мощь северной природы. Сильный холодный ветер стремился продуть нас насквозь, а дождь проникал повсюду, и даже за шиворот. Ссутулившись и прикрываясь зонтиками, мы быстро прошли вверх по улице. Я шёл на полкорпуса позади и гадал, куда мы направляемся.

Но мы не зашли ни в будку фальшивой администрации, ни в какое-нибудь заведение центрального здания, а направилась по Указательному пальцу к озеру. Я уж было подумал с беспокойством, что она собирается поплавать, но Римма Петровна остановилась возле дома охранника Коня и оглянулась на меня. У неё был решительный и строгий вид, и я обрадовался, что, возможно, на этот раз мне расскажут и покажут всё, что я стремился узнать.

Филька прятался где-то от непогоды и мы дошли от калитки до входной двери без его назойливых слюнявых знаков внимания и грязных лап. Римма Петровна постучала в дверь громко и даже немного торжественно. Через несколько секунд постучала ещё раз, значительно громче.

Через полминуты послышался звук шагов, и тяжёлая надёжная дверь резко распахнулась – заспанный взъерошенный Владимир стоял на пороге в одних просторных трусах и смотрел на нас обоих с заметным неодобрением. Я в очередной раз поразился густой курчавой шерсти, которой он был покрыт от пяток до шеи.

– Володя, ты простудишься, – мрачно заявила Римма Петровна, протискиваясь мимо него в прихожую.

Он посмотрел на меня недоброжелательно, но подался в сторону и картинно вытянул руку в приглашающем жесте.

– Милорд, – насмешливо сказал он.

– Благодарствую, – ледяным тоном ответил я, входя в дом и с облегчением закрывая за собой дверь.

Внутри было темно и довольно прохладно. Пахло дорогим мужским парфюмом, почему-то укропом и ещё чем-то неопределённым, но приятным.

Владимир ушёл умываться и одеваться, а мы разулись и сняли верхнюю одежду. Я с интересом осматривал хорошо обставленный дом, типично мужской, в котором добротная деревянная мебель удачно сочеталась с современной бытовой техникой.

– А вы не поскупились на обустройство будки охранника, – саркастически заметил я, отмечая дороговизну интерьера.

– Ну, естественно, – Римма Петровна невозмутимо пожала плечами. – От этого человека зависит спокойствие и благополучие всех жителей Апрелевки. Хотя мы более-менее уверены в каждом обитателе, есть ещё внешний мир с преступниками всех мастей. От них он нас и защищает.

– И что, у вас даже настоящее оружие есть? – я рассматривал бледно-синюю картину между двумя окнами.

– А как же, у Володи и Михаила есть ружья и пистолеты, зарегистрированные на моё имя, – она подошла к запертой комнате и прислонила ладонь к чёрной прямоугольной панели возле ручки. Замок щёлкнул и открылся.

– Что, и его даже не подождём? – я кивнул в сторону охранника, который шумно одевался в спальне.

– Он такой копуша, а тебе же не терпится узнать правду. Прошу.

– А Михаил в меня по-настоящему стрелял? – я вошёл в комнату без окон, в темноте которой светились огоньки охранного пульта и три обзорных экрана.

– Холостыми, – коротко ответила она, входя за мной и включая свет.

Римма Петровна села в кресло оператора и вошла в систему, косясь в мою сторону во время ввода пароля. Я тактично отвернулся, делая вид, что меня очень интересует цвет стен.

– Так, где-то тут у нас камеры наблюдения, – пробормотала она, я воспринял это как знак, что можно повернуться, и подошёл поближе.

Большой экран делился на девять экранов. На одном из них в отдалении виднелась моя арендованная машина.

– Какая прекрасная детализация изображения, – восхитился я. – А это просто снимается или пишется?

– Пишется на сутки, – Римма Петровна хмурилась и силилась что-то припомнить. А я пытался догадаться, изображает ли она забывчивость или правда что-то вспоминает.

– Володь! – крикнула она. – А как внутренние камеры принудительно включаются?

Он появился через несколько секунд, одетый в чёрные джинсы и тёмно-серую кофту крупной вязки. Полотенцем он вытирал мокрое лицо.

– Чёрт его знает, – он встал рядом с хозяйкой. – Я никогда не включал.

– Что-то не так? – аккуратно поинтересовался я.

– В каждом здании установлены камеры наблюдения. Но изображение с них не подаётся на пульт. Оно заблокировано специально… Я не хотела нарушать личное пространство жильцов. Это было моё принципиальное решение. Изображение с камеры в доме может появиться здесь только в том случае, если сработает система безопасности. Или если система посчитает, что внутри дома происходит что-то необычное или подозрительное.

– Например, если кто-то убьёт жену? – предположил я.

– Именно, – кивнула Римма Петровна, а охранник хмыкнул. – А где у нас была инструкция?

Несколько минут я следил за тем, как они обшаривают полки шкафа, просматривая документы и пособия. В итоге Владимир издал ликующий возглас и достал с верхней полки небольшую бумажную инструкцию в мягкой обложке, покрытую толстым слоем пыли. Он вытер пыль рукавом кофты и передал пособие хозяйке.

– Так, камеры, камеры, – бормотала Римма Петровна под нос, быстро перелистывая страницы. – Ага, вот.

Она ввела в компьютер несколько команд, заверила их своим кодом (приказав нам отвернуться), и принялась перебирать камеры.

– Иди сюда, Вадим. Садись… Так, магазин у нас это номер семь… Ага, вот он.

На экране появилось изображение из магазина – камера висела над входной дверью и охватывала почти всё помещение. Дарья хлопотала за прилавком, порхая от полки к полке, поражая меня удивительной гибкостью, несмотря на возраст. Она радостно щебетала и как будто получала удовольствие от того, что покупательница добавляла всё новые продукты в список покупок.

Собрав товары в картонные пакеты, она приняла деньги, лихо отсчитала сдачу, схватила с полки леденец на палочке и подскочила к маленькой девочке, стоящей возле покупательницы.

– Кушай, лапушка, – ласковый голос продавщицы раздался из динамиков так ясно, как будто она стояла рядом со мной.

Дарья погладила девочку по голове, та довольно заулыбалась.

После ухода покупательницы Дарья быстро проверила по бумажным спискам продукты в холодильнике, полила цветок. Потом к ней зашла ещё одна покупательница. Но они отнюдь не торопились завершить акт купли-продажи, а вместо этого Дарья быстро притащила две чашки, мисочку с конфетами и они уселись и принялись обсуждать преимущества пшеничной муки и свежую погоду.

– Зачем мы смотрим это кино? – холодно спросил я.

– Когда ты рядом с ней, она не может проявить себя. А сейчас ты можешь посмотреть на неё настоящую.

– Посмотрел. И что?

– Неужели ты не видишь, как она счастлива?

Я был вынужден признать, что продавщица и правда производила впечатление довольного жизнью человека.

– Она здесь на своём месте. Она получает удовольствие от своей работы. Она с радостью утром прибегает в магазин, готовит его и с нетерпением ждёт прихода клиентов. И люди приходят к ней с удовольствием, потому что всем нравится, как толково, профессионально и приятно она их обслуживает. Люди приходят в магазин не только для того, чтобы тупо приобрести товары. Они приходят за человеческим общением. И общительная Дарья с лихвой одаривает их общением и хорошим настроением. Она делится с ними слухами, новостями и рецептами, обсуждает учебную программу в школе и сочувствует, когда у кого-то случается беда.

– И что? – я упорно не понимал, зачем она рассказывает мне это всё.

– А потом Корпорация прислала сюда роботов, – голос Риммы Петровны изменился. В нём появилась злость. – Облагодетельствовала нас. Назло, конечно. Потому что мы в них не нуждались… И одного из них принудительно поставили в магазин. И прервали терапию Даши, которая только-только выбралась из пучины депрессии и суицидальных попыток.