Читать книгу "Плохая девочка. 2 в 1"

– И если вдруг ты не побрезгуешь принять совет от мерзкой шлюшки, то рекомендую тебе поговорить с Каем, когда он вернется, и убедить его, что он должен как можно скорее взяться за голову и вернуться в хоккей и на учебу. От этого зависит, как я понимаю, ваше общее будущее.

И не дав ей ответить, я закрываю дверь.

Кай

Я делаю вдох, и в ребрах отзывается болью. Эта боль ощущается по-другому, не так, как на лице, куда пришелся удар сотрудника инспекции. Это ощущение безысходности давит бетонной плитой на грудь: я хотел сделать себе хуже и сделал. Хотел разрушить свою жизнь до основания и разрушил.

Реальность не казалась такой уж паршивой, когда я сосредотачивался на ненависти к сводной сестре, но теперь она вряд ли захочет остаться в моей жизни, и все то дерьмо, от которого я старательно отгораживался, заполнит мой мир до краев.

Чьи-то шаги гремят по коридору, и я прислоняюсь спиной к холодной стене и прячу кулаки в карманы. Меня затапливает волной стыда, но не перед полицейскими, с которыми я вел себя, как идиот, а перед Марианой: картины того, как она кричит, перепуганная, в машине и мечется потом между мной и сотрудниками органов, так и стоят перед глазами.

Чего я добивался своим поведением? Чего хотел от нее? Заставить вернуться ко мне? Скорее, добился обратного. Пропасть между нами лишь увеличилась, и ощущение неотвратимости окончательного расставания с ней стало сильнее.

– Турунен. – Произносит полицейский, остановившись у камеры.

– Да. – Я соскакиваю с твердой лавки и подхожу к решетке.

Он открывает дверь, лязгает замок.

– Повезло тебе.

– Почему?

– На выход. – Кивает он, отступая назад.

– Меня… отпускают? – Я не верю своим ушам.

– Забери документы у дежурного, не забудь подписать все нужные бумажки.

– Я не понял. – Хмурюсь.

– Вали, пока я не передумал. – Хмыкает полицейский, пропуская меня вперед. – Тебя ждут в холле, счастливый сукин сын.

Я решаю не задавать больше вопросов и послушно двигаю на выход. У меня никогда не было влиятельных знакомых или состоятельных родственников, поэтому я не ждал, что ситуация разрешится так быстро. Морально готовился к тому, что придется поплатиться водительскими правами и свободой, и уже почти свыкся с этим. Тем неожиданнее было услышать, что мне позволено «отвалить, пока они не передумали».

– Подойдите. – Зовет мужчина, стоящий у окошка дежурки.

Его лицо мне кажется знакомым, и тут я понимаю откуда – это тот тип в деловом костюме, что приперся в дом с Марианой и помог ей выдворить к чертовой матери моих родных.

– Что здесь делает юрист моей сводной сестры? – Привычно ухмыляюсь я.

Принимаю расслабленную позу и наваливаюсь плечом на стену рядом с окошком дежурки.

– Подпишите здесь и здесь. – Угрюмо придвигает ко мне бумажки тип в костюме.

– Бонжур. – С усмешкой говорю я дежурному, наклонившись к окошку, затем перевожу взгляд на юриста. – Так что это за бумажки, вы говорите?

– Закрой рот, если не хочешь обратно в камеру, – цедит он вполголоса, протягивая мне ручку, – подписывай, и уходим отсюда.

Его тон возвращает меня в реальность. Я выпрямляю плечи и больше не рисуюсь. Беру ручку и быстро ставлю закорючки на всех бумагах.

– Это вам. – Сует мне часть бумаг юрист. – Это вам. – Он возвращает дежурному ручку и вторую половину бумаг. – Спасибо.

Разворачивается, и дежурная улыбочка слетает с его лица, точно шелуха.

– Идем. – Говорит он, брезгливо взглянув на меня. И подталкивает в спину. – Давай. Дверь справа.

Устало вздохнув, я повинуюсь. Медленно бреду к выходу.

– Неужели, нельзя засунуть в задницу свои понты, когда тебе пытаются помочь? – Бормочет себе под нос юрист. – Хотя бы, ненадолго.

– Эй, полегче. – Бросаю я через плечо. – Я вас помогать не просил. – Усмехаюсь, пожав плечами. – Да я даже вашего имени не знаю!

– Мне тоже, честно говоря, насрать на вас, молодой человек, но госпожа Турунен очень за вас просила. Пришлось подключить все мои свя…

Он врезается мне в спину, потому что я резко останавливаюсь.

– Где она? – Спрашиваю я.

Тип в костюме смотрит на меня снизу вверх, чешет нос:

– Не стойте в дверях. Давайте выйдем, и я все объясню. – Предлагает он.

Мы покидаем отделение и спускаемся с крыльца. Осенний утренний ветер не собирается нас щадить: царапает кожу ледяными иголками так сильно, что мне приходится обхватить себя руками, чтобы не задубеть, а юрист торопливо обматывает вокруг шеи клетчатый шарф.

– Держите. – Он протягивает мне маленькую упаковку влажных салфеток. – У вас засохшая кровь на лице, приведите себя в порядок.

Я беру салфетки и смотрю на бумаги, зажатые в другой руке. Как-то не сподручно мне тут наводить марафет – может, и так сойдет. Вряд ли, я настолько хреново выгляжу, что прохожие станут разбегаться в стороны, завидев меня. Кому не нравится, потерпят.

– Что в них? – Трясу бумажками.

Юрист Марианы все еще смотрит на меня, как на кусок дерьма. Очевидно, я ему противен, и он вряд ли взялся бы вызволять меня из отделения добровольно.

– Ваше медицинское освидетельствование. Следов алкоголя в крови не обнаружено.

– Магия… – Говорю я, вглядываясь в листок.

– Такие фокусы обходятся не дешево.

– Сколько я вам должен? – Поднимаю на него взгляд.

– Вы ничего мне не должны. – Серьезно отвечает он и бросает взгляд на наручные часы. – Разве что обещание.

– Какое? – Сощуриваюсь.

Юрист впивается в меня острым, проницательным взглядом:

– Сделайте выводы, юноша, и подумайте, как жить дальше. Совершенно очевидно, что вы – мастер влипать в подобного рода неприятности, и если продолжите в том же духе, то в следующий раз профилактической отсидкой в камере предварительного заключения не обойдется.

– Я рос без отца, так что не привык к тому, что кто-то читает мне нотации. – С ухмылкой затыкаю его. – Но я вас понял.

– В следующий раз залетишь по уголовке. – Сменив тон с отеческого на непримиримо жесткий, говорит мужчина. – И это не нотации, это дружеский совет. От того, кто тоже рос без отца и понимает, какой отпечаток это накладывает на психику подростка.

Я сглатываю.

– Понял я. Понял.

– Жизнь – не хоккей, тут нельзя распускать руки всякий раз, когда хочется. Ясно? – Он умудряется смотреть на меня сверху вниз, хоть ниже почти на голову. – Сначала думай, потом делай.

– Угу. – Киваю я. – Так это… она вас попросила? Ну, решить вопрос. Мариана?

– Ты даже мизинца ее не достоин. – Качнув головой, произносит юрист. – И если хочешь знать мое мнение…

– Нет, спасибо. – Отказываюсь я. – Уже догадываюсь. И в чем-то даже разделяю ваше мнение, которое вы можете не озвучивать потому, что мне вряд ли приятно будет его услышать. Так…

– Спроси у нее сам. – Кивает он в сторону.

И я оборачиваюсь.

Мариана стоит на другой стороне дороги. В своем тонком пальтишке, с развевающимися на ветру волосами, она притопывает от холода. Сильно замерзла – понимаю я по ее покрасневшим щекам и ушам. Наши взгляды встречаются, и внутри меня вспыхивает. Огонь. Пламя любви к ней и ненависти к себе – за все, что я наделал. За то, каким был с ней.

– Спасибо. – Бросаю я через плечо юристу и перебегаю дорогу.

Улыбаюсь, как дурак. Сердце бьется бешено.

Она смотрит на меня во все глаза. Говорит что-то. А я смотрю, как ее алые мягкие губы двигаются, производя какие-то слова. Вся боль – физическая и душевная – отступает на задний план вместе с усталостью от бессонной ночи в темной, холодной камере. Зверь, что завел логово в моем сердце, и с яростью всякий раз вырывался наружу, поджимает хвост и опускает голову, чтобы выказать ей свою преданность.

– Господи, на кого ты похож… – Доносится до меня как через пелену.

Мариана забирает у меня пачку салфеток, достает одну и прикладывает к пространству над моей верхней губой. Аккуратно протирает. Потом берет вторую, водит по носу, по щеке. А я вдыхаю аромат сладостей, исходящий от ее кожи, и чувствую, как подступают слезы. Так глупо.

– Нос вроде не сломан. – Щебечет она. – Хотя, тебя бы не испортило. Твое лицо и так полностью состоит из несовершенств.

– Звучит как плохой комплимент. – Пытаюсь шутить я.

– А еще тебе нужно принять душ. – Подытоживает Мариана. – Воняешь.

И я ловлю ее на опасении смотреть мне в глаза. Она избегает зрительного контакта.

– До меня на этой лавке спали бомжи, так что не удивительно.

– А еще ты замерз. – Мариана выбрасывает салфетки в урну и все-таки встречается со мной взглядом. – Идем домой.

– Да. – Киваю я.

Мое сердце сжимается. Мне хочется обнять ее, хочется взять ее за руку, хочется, чтобы это «домой» имело совсем другой смысл, но я рад уже тому, что после всего, что было между нами, она вообще не отвернулась от меня. Что мы можем хоть как-то общаться друг с другом и идти рядом, словно старые друзья.

– Не подскажешь, что делал в отделении твой юрист? – Первым делом спрашиваю я, когда мы начинаем движение по пешеходной дорожке в сторону дома.

– Попросила его проконтролировать юридическую часть твоего освобождения из КПЗ. – Со смущенной улыбкой отвечает Мариана. – Боялась, что тебя продержат все пятнадцать суток.

– Думала, за это время к моим татуировкам добавятся неприглядные тюремные наколки, и я перестану быть таким сексуальным? – Усмехаюсь я.

Она беззвучно смеется, затем напряженно сцепляет руки перед собой.

– Я пришла тебя встретить, чтобы мы могли поговорить по-человечески по пути домой. И… чтобы нам никто не помешал.

И снова я ощущаю эту тяжесть. Эмилия. Я так часто думаю о Мариане, что забываю о том, что она ждет меня дома, и что у нас… новые обстоятельства.

– Зима все ближе. – Говорит Мариана, кутаясь в пальто.

Ее слова звучат двусмысленно. Будто она имеет в виду разлуку, а не природное явление.

– Тебе холодно?

– Нет. – Отвечаю я.

На мне тонкая толстовка, но я не ощущаю холода. Мне тепло рядом с ней, я взволнован, точно мальчишка. Мне хочется обхватить ее, легко поднять и покружить, но груз вины и понимание того, что такие проявления чувств для меня больше не доступны, не дают сделать этого.

Еще ночью, сидя в камере, я много думал о том, как злюсь на нее за то, что она спала с другим, а теперь – увидев перед собой Мариану, не могу ее ни в чем винить. Она более мудро живет свою жизнь, яснее понимает, чего хочет, и достойна гораздо больше того, что я смог бы ей дать.

Можно ли еще что-то исправить?

Или назад пути уже нет?

– Спасибо. – Говорю я.

– За что? – Она ступает на бордюр.

Идет, покачиваясь на ветру, а я пинаю сухие листья.

– За то, что побеспокоилась обо мне. Никто другой не делал для меня ничего подобного прежде.

– Не за что. – Губы Марианы трогает легкая улыбка.

– Давно я не видел, как ты улыбаешься.

Глупые слова. Ее улыбка тут же меркнет. Это я лишил ее способности улыбаться, и мне хочется вернуть все обратно.

– Я решила сделать это в последний раз. Ради тебя. – Она перепрыгивает через препятствие в виде колодезного люка и продолжает. – Ради твоей карьеры и учебы. Возможно, суровое наказание пошло бы на пользу твоему характеру, но лишило бы тебя мечты получить образование и играть в престижной команде.

Мариану покачивает, и я подхватываю ее за руку. Кожа горит в месте прикосновения, в груди все сжимается, мы вновь неловко пересекаемся взглядами, и она быстро убирает руку. Спускается на дорожку. Теперь мы идем некоторое время, молча, и холодное осеннее солнце смеется над нами, освещая путь, но не давая тепла.

– Я не знаю, как жить дальше. – Вдруг признаюсь я.

Волнение, страх, безысходность – все разом опять наваливаются стеной.

– Я понимаю. – Говорит она, остановившись.

Замираю рядом с ней. Мы стоим, глядя друг на друга посреди улицы, и расстояние в метр между нами кажется непреодолимым.

– Я не знаю, как мне жить дальше – без тебя. – Тихо говорю я.

Мариана кивает.

– Ты справишься. – Почти шепчет она в ответ.

Это уже не та перепуганная хрупкая девчонка с большими голубыми глазами, которая не могла или не хотела дать мне отпор. Не та, что верила, не та, что видела сквозь тьму что-то светлое во мне и хотела вытащить это наружу и показать всем. Та Мариана исчезла. В моих объятиях она превратилась в другую – в женщину, полную страсти и точно знающую свои желания. Той девчонки, которой так легко было вскружить голову любовью, уже нет.

– Я научусь. – Обещаю я. – Стану другим – для тебя.

Еще сам не верю в то, что это возможно, но точно знаю, что ради нее мог перевернуть бы весь мир.

– Не нужно для меня. – Говорит она. – Сделай это в первую очередь для себя.

Мой пульс оглушительно стучит в висках.

Это все. Конец.

– Научись сдерживать свой гнев. – Мариана делает шаг и подходит вплотную. – Голова, рот, руки. – Она кладет свои пальцы на мой лоб. – Все начинается здесь. В голове. Будто кто-то чиркает спичкой. Пщ! И дальше ты уже не можешь остановиться, в ход идет остальное. – Ее взгляд затуманивают слезы. – С твоих губ срывается брань, летят обидные слова, и ты чувствуешь облегчение, если они, как острые дротики, попадают в цель.

Я зажмуриваюсь и стискиваю челюсти, когда ее холодные пальчики касаются моих губ. Ужасно, но Мариана знает меня лучше всех. Она понимает меня лучше меня самого.

– И, наконец, руки. – Звенит ее голос. – Они сжимаются в кулаки, и ты пускаешь их в ход. Это приводит к тому, что редко можно исправить. Не позволяй своим рукам решать за тебя. Старайся, чтобы эти мысли оставались в голове: туши их, как тушат пожар, прикусывай язык, если чувствуешь, что не можешь сдержаться. Ты не должен терять контроль, Кай.

Мое имя на ее языке это самое волнующее, что я когда-либо слышал. Не могу поверить, что она это всерьез – про то, что у нас нет будущего. Про то, что я должен стараться себя сдерживать и научиться жить. Ради кого? Ради чего? Все это кажется таким пустым и нелепым.

– Я напугал тебя вчера. – Выдыхаю я в ожидании, что она коснется моих рук, но этого не происходит.

Я открываю глаза. Мариана держит дистанцию.

– Нет. – Шепчет она.

– Тебе было стыдно. – Догадываюсь я, припоминая эпизод с задержанием.

– Мне было жаль. – С сожалением признает Мариана.

– Все изменится.

Я вспоминаю, как мы были счастливы за мгновение до того, как все рухнуло. Как лежали в постели, и она улыбалась. Я перебирал ее волосы, гладил ее кожу, целовал ее плечи и шею, и Мариана смеялась от щекотки. Мы засыпали, глядя на тени за окном, и я впервые ощущал себя полноценным и нужным кому-то.

Нам нельзя расставаться.

Я наклоняюсь, чтобы поймать губами ее губы, но она, делая вид, что не прочла моих намерений, крепко меня обнимает и прижимается лицом к моей груди. Я смыкаю руки на ее спине, отказываясь соглашаться с тем, что это в последний раз. Этого не может быть, это неправильно. У меня не получится. Расстаться с Марианой навсегда это не грязную одежду снять, это как содрать с себя кожу.

Я обнимаю ее крепко, зная, что дома уже не смогу так обнять. Если бы Мариана сейчас предложила любой другой выход, я бы согласился – лишь бы не отпускать ее. Мне больше не хочется поступать по-своему и упрямиться, я готов сделать так, как нужно ей – только бы не прощаться навсегда.

А именно это и происходит. Я чувствую.

Если даже нам придется жить в одном доме, я больше ее не увижу.

Мы слишком разные, и всегда такими были.

– Ты теперь с Серебровым? – Шепчу я ей в макушку.

Шум города разносит мои слова по ветру, но Мариана все равно слышит.

– Нет. – Отвечает она. – Я ни с кем.

Осторожно высвобождается из моих объятий.

– Что ты к нему чувствуешь? – Не могу не спросить я.

Без ее тепла становится еще холоднее, чем прежде.

– Ничего похожего на то, что было с тобой. – Признается Мариана.

И это выглядит так, будто она действительно так считает.

– Что с нами происходит? – Спрашиваю я, не отрывая от нее глаз.

Мариана пожимает плечами и продолжает движение:

– Тебя ждет дома твоя девушка. Я не сказала ей, что тебя задержали.

– Она не моя девушка. – Спешу за ней следом.

– Ты прав. Она – больше. Мать твоего будущего ребенка.

Я отстаю на полшага, и так мы доходим почти до самого дома – не сказав больше ни слова друг другу.

– Увидит нас вместе, взбесится. – Говорит Мариана, повернувшись ко мне. – Так что ты иди, а я приду позже.

– К чему это?

– Иди. – С теплой улыбкой она хлопает меня по плечу.

Переходит дорогу и скрывается на перекрестке.

А я так и остаюсь стоять, глядя ей вслед и не понимая, во что я превратился. Чувства к Мариане пережевали и выплюнули меня, и теперь я лишь продукт, оставшийся на выходе после этой экзекуции.

Кто я вообще? Зачем живу?

Мариана

Я решаю держаться от Кая подальше. Не попадаться ему на глаза. Мы живем в одном доме, поэтому осуществить это непросто, но ради его же блага я должна постараться. Расстояние поможет нам не фокусироваться друг на друге. Не знаю, как долго получится его избегать, но других выходов для нас обоих я пока не вижу.

Совру, если скажу, что меня не тронули его слова, но отдаю себе отчет: они были сказаны на эмоциях. Кай не готов меняться, его психика не стабильна, он еще не научился контролировать эмоции, и ему неведомы простые человеческие отношения, в которых люди, проговаривая проблемы, учатся находить выходы из жизненных ситуаций.

Ему нужна помощь, но я не психотерапевт, и остаться с ним, несмотря на обстоятельства, значит, принести себя в жертву.

Ничего хорошего из нашей связи не вышло, и новые обстоятельства явно складываются против того, чтобы мы попробовали еще раз. К тому же, мне трудно будет забыть о том, что он действовал по указке своей матери и умалчивал об отношениях с Эмилией. Кай просто использовал меня, и что бы он ни говорил потом на этот счет, я буду идиоткой, если стану верить каждому его слову, каким бы сладким оно не было.

Что по деньгам?

Я собрала все украшения матери, часы из коллекции Харри и заложила их в ломбард. Добавила к полученным средствам остатки наличности из сейфа и передала эти средства Руслану Тимуровичу. Этого хватило на взятку полицейским, чтобы те отпустили Кая без предъявления обвинений, но самому юристу я осталась должна крупную сумму из своей доли наследства.

Теперь у меня не осталось средств к существованию, и приходится соображать, как бы подзаработать. Даже если активно взяться за учебу, стипендия вряд ли покроет расходы на содержание дома, питание и прочее. Половину возьмет на себя Кай – тут ему никуда не деться, нужно будет взять себя в руки и вернуться на работу: надеюсь, он так и сделает, иначе, мы потеряем все.

Обсуждая финансовые и наследственные вопросы в будущем, все равно придется с ним видеться. И общаться. Стоять рядом, смотреть ему в глаза, краснеть, как прежде – и как всегда, дрожать всем телом, испытывать чудовищную душевную боль. Не знаю, затянется ли эта рана когда-нибудь. Возможно, стоит снять квартиру и переехать: моя половина дома никуда от меня не денется – по документам. До момента, когда нам придется его продать.

Мысль о том, что нужно будет отпустить последнее воспоминание о родителях – жилище, в которое они вложили частичку души, становится невыносимой.

Я возвращаюсь в дом после нашего разговора уже только под вечер, когда начинает смеркаться. Вхожу через гараж, замираю, прислушиваясь к звукам, и, воспользовавшись тишиной в гостиной, быстро преодолеваю расстояние до своей спальни. Закрываюсь и только тогда понимаю, как же это глупо – жить в одном доме и прятаться друг от друга, делать вид, что меня не существует, что я ушла из его жизни насовсем. Какая-то извращенная игра. Хотя, мы с ним только к таким и привыкли: по-другому у нас не было.

Нужно подготовиться к занятиям, но у меня не получается сосредоточиться. Мучительно прислушиваюсь к звукам и голосам, раздающимся на первом этаже. Безнадежно вспоминаю, как мое сердце замирало некоторое время назад, когда Кай вот так же точно проходил по коридору, разговаривал с матерью или общался по телефону с друзьями. Дрожь пробегала по телу от желания, чтобы он вошел в мою комнату и дотронулся до меня – пусть грубо, но даже такому вниманию я была бы рада.

Ушедшая радость, мгновения неистовой страсти, крадущие дыхание, пламенная ненависть и не менее горячая любовь – все это сменилось одиночеством. Но стоит представить, как его руки обнимают меня, и безумие наших отношений снова ощущается вполне реальным.

Ночью я осторожно спускаюсь, забираю котенка, и мы вместе уминаем в спальне купленный мной по дороге домой скромный ужин. Заснуть у меня не получается – стены давят. Куда ни ткнись, везде воспоминания, а там – за дверью повсюду запахи, следы и голос другой девушки, которая теперь имеет на него больше прав, чем я.

Эта ситуация абсолютно не нормальна. Мне нужно бежать отсюда, как только появится возможность.

Но все, что я могу – лежать, кусая губы, и смотреть в потолок. Стараться не думать, что Кай будет заниматься с ней любовью, или уже занимается. Я сама дала ему добро на это, так что не имею прав предъявлять претензий.

Все кончилось. Кончилось.

Я уговариваю сама себя, но мое сердце отчаянно сопротивляется этой простой правде. Не хочет верить. Не желает соглашаться.

Возможно, я еще долго буду корить себя за принятые решения. Буду жалеть, что не стала бороться, что уступила его другой.

Алинка бы сказала сейчас что-то умное, поддержала бы меня пошлой шуткой, а Ник рассказал бы пару историй из жизни, и мне сразу стало бы легче, но они далеко, и наша дружба закончилась из-за меня – винить больше некого. Для всех вокруг жизнь продолжается, а для меня будто стоит на месте, и я шепотом разговариваю с мамой в темноте спальни, глажу кота и плачу от того, что мне никто не отвечает.

Я разговариваю сама с собой – вот, до чего я докатилась.

Больше так не могу.

Мне хочется, чтобы Кай отдал ту часть меня, которую навсегда забрал с собой. Но я не знаю, что это – душа, сердце или что-то еще. Возможно, он заменил собой кровь в моих венах. Отчего-то же мне так больно. Отчего?

– Отпусти меня, пожалуйста. Отпусти. – Шепчу я.

И, наконец, вся в слезах засыпаю под утро.

* * *

– Мне нужно найти работу. – Делюсь я своими переживаниями с Витей утром перед первой парой в универе. – Есть мысли?

Мы забрались с ногами на подоконник, и ему явно не очень удобно сидеть – он вытягивает и разминает не до конца зажившую ногу.

– Зачем тебе?

– Платить по счетам. – Отвечаю я, разглядывая проходящих мимо студентов. – Планирую со временем съехать из дома.

– Что так? Гнетущая обстановочка? Или неприятно смотреть на будущих родителей?

– Стараюсь не сталкиваться с ними. Если честно, Кая вообще не слышно. Он не возвращался на тренировки?

– Не-а. – Мотает головой Серебров. – И пусть не возвращается. Я каждый день провожу в спортзале и на физиотерапии, мне совсем немного осталось до полного восстановления. Пара недель, и выйду на лед, зачем мне конкурент в команде?

Я не могу злиться на Витю, он прав.

– А что с твоим интенсивом? – Интересуется он. – Я слышал, что за стажировку платят: пусть и немного, но зато сможешь совмещать с учебой. Разве не за этим ты так рвалась к Двинских?

– Я пропустила уже пять занятий. – Признаюсь я. – Пропал интерес.

– К литературе?

– Вообще ко всему. – Устремляю взгляд за окно, где вижу Макса Лернера, воркующего с очередной первокурсницей, попавшей под его обаяние. – Ведение ежедневника кажется мне сейчас такой же глупостью и потерей времени, как все эти интенсивы и занятия, на которые нельзя опаздывать. Даже чтение не радует, а ведь раньше книги спасали меня от любых переживаний. Попыталась почитать, поняла, что смотрю на буквы и тупо думаю о своем. Первый раз со мной такое.

– Тебе нужно развеяться. – Он ловит направление моего взгляда. – Вечеринка, танцы, прогулка на свежем воздухе – что угодно.

– Может, дашь мне пару уроков вождения?

Я не рассказывала ему о том, что случилось с Каем, и что внедорожник Харри теперь одиноко стоит в гараже, а ключи я держу у себя.

– У тебя нет прав?

– У меня нет опыта. Харри учил меня водить, и я даже получила водительское удостоверение, но еще ни разу не ездила одна по городу. Страшно даже подумать, что я окажусь за рулем в незнакомом районе, и что-то вдруг пойдет не так. Или, например, автомобиль заглохнет посреди дороги. Или я припаркуюсь и не смогу выехать обратно. Это так глупо, знаю…

– Типичные страхи новичка. – Успокаивает Серебров, улыбаясь. – Не переживай, это излечимо. Нужно выбрать короткий маршрут – например, от дома до магазина, и каждый день ездить по нему, пока не почувствуешь уверенность, затем съездить до университета, например. Посмотреть, как ощущения. Повторить.

– Мне бы для начала вообще вспомнить, где газ, тормоз, и как тронуться. – Смущенно говорю я.

– Не волнуйся, тут как с великом – один раз научилась, уже не забудешь. После пар поедем покатаемся за город, сразу все вспомнишь.

– Спасибо. – Оживляюсь я. – Смотри, у меня ладони вспотели: это я уже заранее волнуюсь, как бы не разбить твою машину.

– Что? Все так плохо? – С опаской интересуется Серебров.

– Угу. – Вытираю ладони о юбку.

– Тогда поищи кого-нибудь другого для первого урока! – Говорит он, вскинув руки.

Я поникаю, а Витька хохочет.

– Ну, тебя. – Улыбаюсь я, толкая его в плечо.

– Смотри, вон Алинка со своим парнем. – Показывает Витя в окно. – Вы с ней так и не помирились?

Я бросаю взгляд вниз, на скамейку, где эти двое присели, чтобы выпить кофе, взятое в университетском кафе. Ник смеется, обнимает ее за плечи, притягивает к себе. Что-то говорит на ухо, и Алина его целует – куда-то в область подбородка. Они действительно выглядят, словно счастливая пара. Хорошо смотрятся вместе.

– Не помирились. – Отвечаю. – Но я больше и не пыталась к ней подходить.

– Думаешь, Вика тогда наврала мне? Про нее. – Спрашивает он осторожно.

– А сам ты как думаешь? – Усмехаюсь я. – Похожа Алинка на ту, что гуляет со всеми подряд?

– Не знаю. – Витя морщит лоб. – Они тогда с Викой были подружками. А Лернер… сама знаешь.

– Как ты вообще не… побрезговал ею? – Недоумеваю я. – Всегда удивлялась, что вам парням все равно, в кого…

Осекаюсь и смотрю на него. Витька хохочет.

– Об кого мараться. – Тоже не удерживаюсь от смеха я. – Это же… ну… физиология. Чужой пот, слюни, бактерии. Это же не товаром на деньги в магазине обмениваться и мыть потом руки, это… близкий контакт!

– Парни действительно, наверное, немного по-другому это воспринимают. – Давится смехом Серебров.

– Не смешно. – Серьезно говорю я. – Фу вам.

И тоже хохочу.

– Черт, на фига ты мне это сказала? – Плюется Витя. – Никак теперь не идет из головы!

– Это очевидные вещи. – Пожимаю плечами я.

Раздается звонок, приглашающий на занятия, и мы спускаемся с подоконника.

– Ладно, до встречи после учебы. – Бросает он.

– Ага. – Машу ему на прощание.

И еще раз смотрю в окно. Алина положила голову Нику на плечо и, не торопясь, допивает кофе.

– Мне так вас не хватает. – Вздыхаю я.

Кай

– Как думаешь, я уже поправилась? – Кружит вокруг меня Эмилия. – Грудь точно налилась, уже не в один лифчик не лезет. Нужно, наверное, купить новое белье. Отец денег выслал. Черное или красное, как думаешь? Эй, ты вообще слушаешь меня, Кай?

– Что? – Отзываюсь я, даже не пытаясь открыть глаза.

– Да что с тобой такое? – Она ложится рядом на диван, придвигается ближе. – Будто случилось что.

Я молчу.

– Хватит уже страдать. – Фыркает Эмилия, ее пальчики дергают край моей футболки, пробираются к животу. – Лучше раздели мою радость. Хочешь пойти завтра со мной в поликлинику?

– Это обязательно?

– Нет. – Отвечает она обиженно.

– Тогда нет. – Говорю я. – Не хочу.

– Я не обижаюсь, тебе нужно время привыкнуть. – Слышно, как она вздыхает, и ее дыхание щекочет мне шею.

Эмилия прекрасно знает, что мне все равно – обидится она или нет.

– Ты планируешь бросить учебу? – Спрашиваю ее.

– Еще не решила. – Она кладет голову мне на грудь. – А ты? Забросил университет, не ходишь на тренировки, в телефоне у тебя куча пропущенных. Решил забить на все? Делаешь вид, будто тебе и дела ни до чего нет.

– Так и есть.

– О ней думаешь? – После паузы спрашивает Эмилия.

Усилием воли я выдираю из горла и выталкиваю наружу подобие голоса:

– Нет.

– Ты должен потребовать от нее съехать, иначе я сама это сделаю. – Говорит она холодно. – Ушла утром, а ее кот навалил в лоток. И кто должен убирать? Я? А кормить его кто будет? Орет, как недорезанный, стоит зайти на кухню.

– Тебе сложно дать ему корм из пакета? – Я открываю глаза и кошусь на нее.

– Нет, но почему я должна это делать? Это ее кот!

– Если тебе сложно убрать лоток, я сам это сделаю. – Пытаюсь подняться, но Эмилия хватается за меня:

– Кошачьи фекалии! Ты в своем уме? Фу, пусть сама убирает!

– Это и мой кот тоже. – Я все же убираю ее руки и поднимаюсь.

– Ты теперь записался в любители животных? – Эмилия подрывается вслед за мной.

– Это просто котенок, Эм. – Устало говорю я, направляясь в уборную, где стоит лоток. – Не раздувай скандал. И говорить об этом с Марианой я тебе тоже запрещаю. Поняла?

– Святая Мариана, – бормочет она, плетясь за мной. Встает в дверях и наблюдает, как я убираю за котом. – Ты готов ей поклоняться, а ее какой-то хахаль забирает по утрам! Недолго она тебе верность хранила, да?

Я продолжаю, молча, убирать, не удостаивая ее резкие слова ответом.

– И взрослыми папиками твоя святоша тоже не брезгует. – С усмешкой произносит Эмилия. – Привез ее тут один вечером на внедорожнике, поставил машину в гараж! А ты ее превозносишь до неба, деперамбы поешь!

– Дифирамбы. – Говорю я, включая воду.

– Да мне плевать, какие там «рамбы»! – Взрывается она. – Обложилась книжками, скорчила невинное личико, губки надула, а ты и повелся. Да такая же как все – у кого больше бабла, тому и даст, а ты для нее – голодрань, и никогда выше не поднимешься!

Я закрываю воду, вытираю руки и поворачиваюсь к ней.

– Это не папик, это юрист, который вытащил меня из дерьма. Она ему заплатила. Вероятно, последнее, что у нее было. Поэтому я здесь, с тобой. Успокойся, пожалуйста, и не закатывай больше истерик.

– В какое дерьмо ты опять вляпался? – Ее глаза испуганно округляются.

– Это неважно. – Я обхожу ее и выхожу из уборной. – Это дом Марианы, и ты не будешь требовать от нее съехать. Ты вообще больше не подойдешь к ней. Обещай мне.

– Да плевать мне на твою Мариану! – Бросает она мне в спину.

Захлебывается в бессмысленных словах, угрожает, потом догоняет, извиняется, льнет к груди, и все по кругу. Пустая болтовня, замешанная на ревности и желчи. Попытки приручить меня, контролировать. Открытый шантаж. Уговоры. Ласка, манипуляции – полный набор рычагов давления, нужно успеть испробовать каждый: какой-нибудь да сработает.

Эмилию, как обычно, швыряет из крайности в крайность в попытке добиться цели: чтобы я ее услышал, понял и сделал так, как нужно только ей. Об искренности даже речи не идет. И как я раньше справлялся со всем этим? Ума не приложу.