Читать книгу "Плохая девочка. 2 в 1"

– Кроха! – Подползает к нам Алина.

Малышу всего пара недель от роду, глазки только открылись, но гноятся, а лапки тонкие, и шерстка на них совсем короткая, редкая. Зато коготки – длинные и очень острые: от страха котенок сразу впивается в мой плащ и начинает жалобно пищать.

– Одно пузо и башка, – качает головой Алина, – а лапки – тонехонькие! Наверное, потерял мамку.

– Думаю, он голоден и напуган.

– Не вижу поблизости кошку с выводком котят. – Хмыкает подруга, оглядываясь. – Куда нам его теперь?

Кроха так крепко вцепился в меня и так протяжно мяукает, что мое сердце сжимается.

– Возьму его себе. – Провожу ладонью по мягкой шерстке, и котенок утыкается носом в мою подмышку. – У мамы была аллергия, поэтому мы никого не заводили. А сейчас… сейчас вроде как можно.

– Тогда предлагаю отменить поход в магазин за вкусняшками и наведаться к ветеринару. – Улыбается подруга. – Этому сорванцу понадобятся капельки для глаз, глистогонное и корм. Ну, и, может, какие-то обследования проведут. Хотя, в целом он выглядит здоровым. Вот увидишь, вымахает, как лошадь! Не пожалеешь, что взяла его себе!

– И лоточек купим. – Улыбаюсь я, прижимая к груди теплое кошачье тельце.

– И совочек. – Хихикает Алина, поглаживая спинку малыша.

– У него пятнышко на лбу в виде сердечка. – Умиляюсь я, разглядывая нового питомца.

– Все, это любовь. – Стонет подруга. – Назови его Максиком.

– Ну тебя! – Смеюсь я.

Меня переполняет какое-то неизвестное чувство. Я снова становлюсь ребенком, который радуется появлению друга. Раньше взрослые мне не разрешали заводить животных, а теперь я сама – взрослая.

– Почему бы тебе не подать на эмансипацию? – Словно читая мои мысли, спрашивает Алина, когда мы подходим к ветеринарной клинике. – Оформишься вспомогательным персоналом в фирме, в которой наследуешь долю акций от родителей, и сможешь управлять своими делами сама. Зачем нужно терпеть в своем доме чужих, по сути, людей?

– Я думала об этом. – Говорю, вспоминая про Кая и то, как он меня принял. – Но знаешь, они замечательные люди. Вчера, заплетая мне косы вечером, Рита сказала, что всегда хотела дочку, а Лео иногда дает мне уроки танцев. Они ужасно милые и добрые, и… с ними весело. К тому же, мне приятно заботиться о бабушке Хелене. Я чувствую от нее тепло, и она относится ко мне как к родной.

– Ты слишком добра. – Фыркает Алина. – Тебе нужна вакцина от излишней доверчивости!

– Да и осталось всего несколько недель до моего совершеннолетия! Мне исполнится восемнадцать, и что? Что это изменит?

– Ты сможешь не терпеть их в своем доме. – Улыбается подруга. – Они получат к нему доступ только ближе к весне, когда можно будет начинать дележку имущества твоих родителей. Как вообще, по-твоему, это справедливо, что ты должна делиться с кем-то тем, что твои родители нажили тяжким трудом?

Мы входим в клинику, и я поворачиваюсь к Алине.

– Кай, может, и высокомерная задница, но он – кровный сын Харри, потому имеет полное право на свою долю наследства. А Хелена – мать моего отчима.

– А тебе хватит и того, что останется после дележки, да? – Хмыкает она.

– А деньги – не главное в жизни.

– Скажи это тому, у кого их нет.

– Кай был лишен отцовской заботы, это не справедливо. – После паузы говорю я. – Нужно это хоть как-то возместить.

– А ты, стало быть, мать Тереза? – Морщится Алина. – Рождена, чтобы сеять справедливость на земле за свой счет?

– Может быть, я слегка наивна.

– Слегка. – Разводит руками подруга. – Зато, когда эти цыгане растащат твой дом по винтикам, тебе точно придется очаровывать Лернера, чтобы не побираться по углам и не кричать: «Свободная касса!» Да, Максик? – Она чешет подбородок котенку, который выполз из-под моего плаща, чтобы посмотреть, что за шум. – Да, мой дорогой.

– Чем могу вам помочь? – Спрашивает девушка на ресепшене.

И я с облегчением выдыхаю: неприятный для меня разговор подошел к концу.

* * *

Нагруженные сумками, мы возвращаемся домой.

– Кто это? – Встречает нас Рита. И, заметив найденыша, рассыпается в нежностях: – Какой хорошенький! Дай-ка его сюда!

– Вот видишь, – говорю я Алине, глядя, как мои новые родственники носятся с котенком. – Как их не любить?

– Действительно. – Хмыкает она.

Вечер мы проводим, отмывая кота шампунем от блох и проводя прочие необходимые манипуляции. Когда восторги постепенно стихают, я спешу поднять питомца в свою комнату – пока не вернулся с тренировки Кай. Алина поднимается вслед за мной.

Малыш выбился из сил, поэтому моментально засыпает, свернувшись клубочком под окном на старом махровом полотенце. А мы лежим вдвоем на моей кровати в пижамах и смотрим новый молодежный сериал от Нетфликс.

– Я бы тоже хотела, чтобы меня любили по-настоящему. – Мечтательно произносит Алина.

– А разве не важнее любить самому? – Кладя в рот маршмеллоу, спрашиваю я.

– В паре всегда кто-то один любит, а другой позволяет себя любить. – Задумчиво произносит подруга. – Первый всегда страдает больше.

– Потому, что второй однажды может встретить того, кого сам будет любить сильнее?

– Да.

– И все равно я хочу любить. – Говорю я.

– Пойду, принесу попить. – Усмехается Алина, встает и выходит из комнаты.

Я лежу, глядя, как на экране мальчишка влезает в комнату к девчонке через окно. Он – матерый герой-любовник, разбивший не одно девичье сердце, самый популярный парень, встречаться с которым мечтает каждая. Она – неопытная старшеклассница, новенькая в их школе. Он ложится к ней в постель, не спрашивая, она – не противится происходящему. После – полнейшее недопонимание. Оказывается, она была девственницей и хотела любви, а он – лишь развлечений.

Тот момент, когда понимаешь, что все неправильно, но поступить по-иному не можешь. Разве в жизни такое не случается? Довольно часто.

В какой-то момент я понимаю, что Алина долго не возвращается, и иду за ней. Спускаюсь по лестнице, направляюсь к кухне и останавливаюсь. Потому что слышу их голоса: ее и Кая.

– Значит, тебе нравится хоккей? – Спрашивает он.

Я делаю шаг и вижу их. Подруга сидит на столе, а Кай стоит рядом, нависая над ней.

– Может быть… – Хихикает она.

* * *

И тут они замечают меня.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а затем Кай насмешливо дергает уголком губ.

– Мариана! – Спохватывается подруга, спрыгивая со стола.

Но я уже разворачиваюсь и спешу наверх.

– Погоди ты! – Она догоняет меня на лестнице.

У нее в руке бутылка воды.

– Напилась?

– Что? – Алина продолжает бежать за мной по ступеням.

– Напилась, говорю? Ты же пошла за водой.

– Злишься?

Черта с два я отвечу, пока мы не окажемся в спальне наверху: мой сводный брат стоит в дверях и провожает нас взглядом. Наслаждается тем, что так легко вбил между нами клин.

– С чего бы мне злиться? – Говорю я, когда мы оказываемся в комнате. – Ты ушла попить, черт знает сколько не возвращалась, а затем я застаю тебя едва ли не лежащей на столе перед Каем!

– Это неправда. – Она закрывает дверь.

– Ну, конечно. – Вздыхаю я. Запрыгиваю на постель, разворачиваю к себе экран ноутбука с замершим на нем кадром сериала и нажимаю «Воспроизвести». Комната наполняется голосами актеров дубляжа. – И ты не хихикала, как дурочка, и не улыбалась ему?

Алина ставит бутылку на стол, забирается ко мне и натягивает на себя одеяло.

– А ты ревнуешь?

– Что-о-о? – Меня передергивает. – Я просто пытаюсь защитить тебя! Он…. Он – монстр! Невоспитанный, озабоченный, грубый. Да он воспользуется тобой и забудет, как только снимет долбанный презерватив! Тебе это нужно?

– Вау… – Подруга поднимает руки. – Тише, тише.

– Я не думала, что ты такая легкомысленная.

– Спокойно. – Алина кладет руку на мое колено. – Во-первых, я просто подыгрывала ему. Во-вторых, после отношений с Витей у меня достаточно опыта, чтобы отличать сироп, который парни льют в уши, от нечистот.

– Подыгрывала, значит? – Успокаиваюсь я.

– Естественно. – Она поднимает руки. – Клянусь! Видишь? – Кладет ладонь на свое сердце. – Мне просто было интересно, как он это делает. В смысле, как это делают такие, как они.

– И как же?

– Он очень уверен в себе. Понимаешь? – Алина расправляет плечи, изображая Кая. – Секунду назад он казался тебе грубым, а тут на полную мощность включаются обаяние, наглость и красноречие. Пам! – На ее лице загорается самодовольная ухмылочка, явно срисованная с лица моего сводного брата. – И он подходит к тебе, точно зная, что ты его не оттолкнешь. Говорит так, что уверен – ты услышишь именно то, что нужно. И когда такой парень целует тебя – он просто берет то, что уже и так принадлежит ему.

– Разве?

– Да. Потому что ты ослеплена его наглостью, точно божьим светом. И почитаешь за счастье его внимание. И готова на все, чтобы он сейчас остался с тобой.

– Но…

– Пам! – Подруга хлопает перед моим лицом ладонями. – Ты – муха под мухобойкой. Ясно? Жалкое насекомое, которое польстилось на сладкий миг самообмана в обмен на собственную жизнь. Вот как они это делают.

– И все же…

– Отключают мозги, а девчонки и рады! То короткое мгновение, пока мы находимся рядом с этими козлами, мы чувствуем себя самыми счастливыми и не думаем о том, что будет потом.

– Так как они делают это?

– Говорят нам то, что мы хотим услышать. – Улыбается Алина. – Что мы уникальны. Что больше таких, как мы, нет нигде – красивых, умных, идеальных. Забавно, правда? Будто никто, кроме них, этого не заметил. Хотя, это всегда было так. Каждая из нас – уникальна. И если бы каждая девушка знала это, было бы меньше разбитых сердец.

– Но ты тоже купилась. – Напоминаю я. – Я про Виктора.

Подруга кивает, потупив взгляд.

– Первый раз всегда покупаешься – это аксиома. – Она вздыхает. – Неважно, сколько тебе лет: пятнадцать или вдвое больше. Мы просто не ждем подвоха. Растем на сказках о спящей красавице, которую поцелует принц, и девушке в башне, за которой явится рыцарь на белом коне. Кто-то обязательно должен прийти и спасти. Сечешь? И все мы ждем этого момента, словно манны небесной, и каждый, кто обратит на нас внимание, становится этим спасением. Мы ждем любви и забываем про жизнь, которую нужно проживать в удовольствие уже здесь и сейчас – потому что никаких рыцарей и принцев нет!

– Так ты жалеешь, что встречалась с ним? – Спрашиваю я тихо.

– С Витькой? – Алина ложится на подушку и обнимает ее руками.

– Да.

– Нельзя ни о чем жалеть. Это был ценный опыт, и теперь я знаю, как бывает: ты любишь, ты веришь, ты смотришь на него широко открытыми глазами и не ждешь ножа в спину. Он раздевает тебя так трепетно и так робко, что ты понимаешь – для него это тоже самый важный в жизни момент. Расстегивая пуговицы на твоей одежде, он говорит тебе слова любви, и каждое новое слово – как ключик к твоему телу: ломает новые и новые преграды. Ты отдаешь себя всю, и он берет. А потом оказывается, что для него это не значило ровным счетом ни-че-го. И ты такая сидишь, смотришь, как твой мир разламывается на части, и не понимаешь, как же так вышло, что ты поверила?

– Значит, ты его любила.

– Я и сейчас постоянно ищу его взглядом в университете. – Она печально улыбается. – Сама не знаю, зачем. Наверное, отголоски прежней боли.

– Ты бы хотела все вернуть?

Алина ненадолго задумывается.

– Нет. Но я бы хотела отомстить однажды. – Алина уставляется в потолок. – Было бы справедливо, если бы однажды он узнал, каково это – чувствовать себя использованным.

Кай

Вернувшись с тренировки, бросаю одежду в коридоре и прохожу сразу на кухню. Открываю холодильник, достаю апельсиновый сок, небрежно срываю крышку и жадно припадаю губами к горлышку бутылки. Холодная жидкость больно обжигает горло и оставляет во рту кисло-сладкий привкус.

В последние дни хоккей выжимает меня буквально досуха и отбирает все последние силы, но у меня так и не получается показать все, на что я способен. Не хватает концентрации, собранности. В игре, действо которой происходит на сверх-скоростях, важно принимать решения за доли секунды. А это значит, что нужно прокрутить в голове все возможные варианты пасов еще до того, как получишь шайбу.

Необходимость думать о чем-то, кроме навязчивого влечения к сводной сестре, приводит меня в ступор, и я лажаю – раз за разом, снова и снова. Чертова Мариана засела точно заноза в моем мозгу, и свербит, мешая думать и соображать. Эти мысли и переживания заставляют терять сноровку и даже массу – из-за этого я налетел сегодня на мощного защитника, точно на противотанковый надолб, сделал крутой оборот в воздухе и мешком рухнул на лед.

Все тело до сих пор так ноет, хоть на стену не лезь.

Я убираю сок в холодильник и вдруг слышу голоса из гостиной. Медленно направляюсь туда.

– Замечательное фото. – Это голос мамы. – Ты тут такая хорошенькая.

– Это выпускной в детском саду. – Журчит голосок Марианы. – Мама почему-то решила, что зеленые банты будут шикарно смотреть с белым платьем.

– Но тебе идет.

– Вы просто очень добры ко мне!

– Я серьезно. Разве может хоть что-то испортить такую красоту?

Я приближаюсь к дверному проему, ведущему в гостиную. Они сидят вдвоем на диване спинами ко мне и листают большой старый альбом. Я замираю в пяти шагах от них и почти не дышу.

– А это первый класс. – Сводная сестра спешит скорее перевернуть страницу. – У меня было плохое зрение, поэтому приходилось носить эти страшные очки.

– Они не страшные, вполне себе милые. – Заверяет мать.

– Они ужасны, Рита.

– Нет же!

– А это уже второй класс, здесь у меня появились брекеты. А до этого почти год я носила расширитель для верхней челюсти и шепелявила. Представляете?

– Я не поняла, ты что, стесняешься?

– Вовсе нет. Или… Короче, это не лучшие мои фотографии.

– Брось!

Они смеются.

– А здесь ты такая кнопка… – Мама склоняет голову набок. – И почему же Бог не дал мне дочь? Умираю от нежности, глядя на твои косы!

– Мать с детства ни разу мне не постригала мне волосы. – Мариана проводит пальцами по снимку. – Говорит, я не разрешала. Боялась, что будет больно. Забавно: раз мне никогда не стригли волосы, я не знала, что это безболезненная процедура.

– Наверное, в школе приходилось туго? Мальчишки одолевали?

– Ох, да, – она слегка краснеет, – дергали за косы так, что в затылке трещало.

– Бедная.

– А тут мы в зоопарке. Я очень хорошо запомнила этот день потому, что мама впервые привела Харри. Он был таким заботливым и милым. – Девушка прикусывает губу, спохватившись. – Ой, вам, наверное, неприятно такое слышать…

– Что ты. – Мать перелистывает страницу и замирает, увидев снимок, на котором возле ограды зоопарка запечатлены все трое: Мариана, ее мать и мой отец. – Все уже давно прошло. – Она вздыхает, и я чувствую, как мама улыбается. – У меня было много лет для того, чтобы все обдумать и понять.

– А почему вы расстались?

Плечи матери вздрагивают.

– Я… глупой была. – Тихо говорит она. – Знаешь, я ведь не умела ничего, когда вышла замуж. С детства меня обучали лишь танцам, а тут замужество, быт, проблемы… А я еще девчонка – совсем как ты. Ни убирать, ни готовить не умела, ни управляться с ребенком. – Мать задумывается, глядя на выцветший снимок, а затем пожимает плечами. – Молодые мы были, постоянно ссорились из-за всякой ерунды. Это все моя вина, конечно – не сумела удержать Харри. – Она смотрит на Мариану с теплом, кладет ладонь на ее плечо. – Он ушел туда, где его душе было спокойнее, и я рада, что он был счастлив. Честно. Не стоит тебе об этом сейчас переживать.

Жгучая злость толкается в ребра.

Все эти годы я был всего лишь ее эмоциональным тампоном: выслушивал ядовитые речи об отце, бесчисленные жалобы, обвинения, рассказы о том, как ей было плохо, и как она страдала. А теперь что? Мать кормит эту девчонку баснями о молодости-глупости и собственной благородности? Тьфу!

– А ты? – Мать подпихивает ее локтем и лукаво оглядывает. – Как у тебя на личном фронте? Есть уже мальчик?

– Н-нет. – Отводит взгляд девушка.

– Да брось! Не может быть, чтобы у такой красавицы не было ухажеров? Наверняка, толпами за тобой ходят?

– Что вы, вовсе нет, я…

Мариана запинается, отвлеченная чьим-то жалобным мяуканьем. Оборачивается и вздрагивает, заметив меня.

Я опускаю взгляд: у моих ног трется белый в темных пятнышках мохнатый комок. Тощий весь, глаз из-за гноя не видно. Заморыш.

– Хвостик! – Вскакивает она.

Подходит, боясь взглянуть мне в глаза, наклоняется, подбирает этого зачуханного котенка и нежно прижимает к груди.

– Что это? – Морщусь я.

Теперь Мариана вынуждена посмотреть на меня.

– Не что, а кто. – Она воинственно задирает подбородок. – Это мой кот.

Ее губы дрожат. Девчонка поворачивается полубоком – так, словно собирается защитить заморыша от меня.

– Убери его отсюда, – тоном не терпящим возражений, произношу я.

– С чего это? – Рискует дерзнуть Мариана.

– С того, что у меня аллергия!

– С каких это пор? – Хмурится мать, захлопывая фотоальбом.

– С тех пор, как я увидел этот плешивый рассадник болезней. – Бросаю я, брезгливо кривя лицом.

– Знаешь что? Тебе придется смириться. – Заявляет сводная сестра, не без страха выдерживая мой взгляд. – В своем доме я делаю то, что хочу. Это мой кот, и… он будет жить здесь, нравится тебе это или нет!

– Я сказал, у меня аллергия. – Повторяю я, ощущая, как начинаю закипать изнутри.

– Тогда сиди в своей комнате! – Звенит ее голос.

Обняв кота, она разворачивается и отправляется прочь из гостиной.

– Может, лучше твой замарашка сам посидит в твоей комнате? – Бросаю я ей в спину. Но девушка поднимается по ступеням, так ничего и не ответив. Тогда я решаю добавить: – Не оставляй его без присмотра, вдруг я случайно наступлю на эту тварь и сломаю ей хребет!

Мариана скрывается на втором этаже, не удостоив меня ответом, и это бесит еще сильнее.

– Это уже слишком. – Рычит мать. Она откидывается на спинку дивана и принимается массировать виски пальцами. – Тебе не семь лет, Кай! Почему нельзя быть хоть каплю умнее?

– Умнее это как? Вылизывать ей зад, как ты? – Я подхожу к матери.

– Тебе давно следует повзрослеть. – Выдыхает она.

– Я уже достаточно взрослый.

– Спать с девками, курить и драться – это не взрослый, ясно? – Шипит мать, выпрямляясь и одаривая меня полным ярости взглядом. – Тебе следует научиться сдерживаться и поступать согласно общего плана.

– Это твой план, мамочка. – Отвечаю я, понизив голос. – Думаешь, она привяжется к тебе настолько, что вверит тебе распоряжение своими капиталами? Черта с два!

– Какой же ты еще сопляк… – Разочарованно качает головой мать. Она берет со стола высокий бокал на длинной ножке и делает небольшой глоток. – И как ты собираешься с ней разобраться?

– Это мое дело.

– Трахнешь ее? – Хмыкает она, делая еще глоток оранжевого напитка. – Думаешь, я не вижу, из-за чего ты так злишься? Обыкновенный спермотоксикоз! Реши уже свою проблему где-нибудь на стороне, а от этой девчонки отстань. Прикоснешься к ней, и все испортишь.

Последние слова мать говорит мне в лицо чуть ли не шепотом.

– Что это? – Я резко выдираю бокал из ее рук.

Принюхиваюсь к содержимому. Алкоголь. Ну точно!

Мать тут же натягивает маску невинности:

– Это просто аперолька! – Отмахивается от меня. – Остынь уже, умоляю.

– Значит, ты опять за старое?

Она вздыхает, закатывая глаза.

– Послушай-ка, сын, – говорит устало, – мне уже можно проводить свое время, как хочется. Я в красивом доме, на мне красивый наряд, я пью из красивого бокала приятный напиток. Разве я не заслужила всего этого?

Мать изящно закидывает ногу на ногу и лениво потягивается. Похоже, она пьяна. Или отлично входит в роль богатой владелицы дома. Теперь мне все ясно. Не будет никаких салонов красоты и студий танцев: они просадят все, что осталось от состояния Харри Турунена, за пару лет – на такие вот вечера с выпивкой и веселый отдых.

Я иду на кухню, выливаю содержимое ее бокала в раковину и мою бокал. Затем нахожу початые бутылки с алкоголем, из которого она делала коктейль, опорожняю их и выбрасываю тару в мусорное ведро. Потом открываю створки встроенного в стену бара и замираю: тот доверху набит различной выпивкой разной степени крепости и выдержки.

– Я поговорю с Лео. – Обещаю матери, вернувшись в гостиную. – Он не знал тебя такой, не видел всей этой мерзости, что творилась у нас в доме, и не представляет, на что ты способна, когда пьешь, не просыхая! Если ты снова вернешься к своим прежним увлечениям, от меня поддержки не жди!

– Сказал тот, кто еще полтора месяца назад возвращался домой «на рогах»! – Ухмыляется мать. В ее взгляде читается раздражение. Она не выглядит как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, дети просто обижаются и тут же прощают. Она выглядит, как взрослый, которому посмели перечить, и который исходит ненавистью, размышляя над ответным ударом. – Лучше пойди к своей бабке и вразуми ее, чем читать мне мораль!

Меня охватывает такое отчаяние, что, кажется, будто я начинаю задыхаться.

– А что с бабушкой?

Мама достает из кармана сигарету и прикуривает от дорогой зажигалки, которую я прежде у нее не видел.

– Хелена сказала, что ей нужно к нотариусу.

– Зачем?

Она поднимает на меня потемневший взгляд.

– Хочет отказаться от своей доли в пользу тебя и этой. – Мать кивает в сторону лестницы, по которой пару минут назад скрылась Мариана.

– И в чем проблема?

– С одной стороны, удобно. – Выпуская накрашенными губами дым, произносит мать. – Не нужно ждать, когда старая даст дуба, чтобы прибрать ее долю к рукам. А с другой, – она глубоко затягивается дымом и оглядывает меня с головы до ног, – почему эта старая сука не может отказаться от своей доли в пользу тебя одного?

– Не называй ее так. – Прошу я.

– Неужели, эта дрянь не заслужила? – Специально дразнит меня мать.

– Мам, прекрати.

– Лучше сходи к ней и поговори! – Вдруг рявкает она. – Может, ее старая совесть проснется!

Я долго смотрю на мать, и та, усмехнувшись, разводит руками и будто говорит взглядом: «Ну, а что ты хотел? Разве ты не знал, что я такая? Разве ты еще не привык?»

И мне не остается ничего, кроме как вздохнуть и убраться из гостиной прочь. Я не могу ее винить. Мы оба были там, когда Харри уходил. И оба стали жертвами его бессердечия. Отец ушел потому, что все однажды заканчивается. Особенно то, что зовется любовью.

Мариана

Хвостик будит меня, забравшись на кровать. Почти одновременно с этим срабатывает будильник. Утро начинается с того, что я глажу кота, кормлю и провожу ему обработку глаз.

Затем я спешу в душ, предварительно заперев питомца в своей комнате – может быть, Кай и преувеличивал, но теперь я опасаюсь, что он действительно может причинить ему вред. Лучше быть осторожной и не попадаться ему на глаза. Нам обоим – Хвостику и мне.

Но, к счастью, сводного брата не оказывается в его комнате: я понимаю это по тому, что дверь закрыта неплотно, а в получившуюся щель видно, что его кровать уже заправлена. Или не тронута с ночи – возможно, дома он не ночевал.

Мысль об этом волнует меня. Почему? Где бы Кай ни проводил время, меня это совершенно не касается.

Приняв душ, я укладываю волосы.

Затем глажу одежду и собираюсь в университет. Перехватив на кухне круассан, закидываю сумку на плечо и торопливо выхожу на улицу. С удивлением отметив, что машины отца в гараже нет, спешу на остановку.

В университет я приезжаю за полчаса до начала занятий и потому ощущаю удовлетворение – больше всего на свете не люблю опаздывать, и не люблю, когда что-то идет не по плану. Теперь, когда у меня получилось приспособиться к утренним поездкам в общественном транспорте, сборы на учебу и сами занятия даются значительно легче.

Алина любит повторять, что я могу позволить себе такси. Но я отказываюсь – слишком много бумажной волокиты для того, чтобы получить право на досрочное распоряжение хотя бы частью средств родителей. К тому же, поездки на автобусе отлично дисциплинируют и отвлекают от дурных мыслей.

Хотя, если честно… когда Алина с Ником вот так весело подъезжают утром на стоянку возле университета на его машине, я все больше склоняюсь к тому, чтобы попросить их заезжать по дороге и за мной.

– Э-хэй! – Машет мне в окно подруга, когда автомобиль останавливается у нанесенной на асфальте разметки.

Ник сигналит, и я поднимаю вверх подставку со стаканчиками кофе, которые только что взяла для друзей в кафе.

– Привет!

Мы обнимаемся, а затем идем с кофе по двору учебного заведения, обсуждая новости и мелкие местные сплетни. Смеемся, и я ловлю себя на мысли о том, что впервые тяжесть потери не грозится меня раздавить. Мне легко и спокойно, и я по-настоящему наслаждаюсь этим мгновением.

– Совместный сбор для всего потока. – Напоминает нам Ник, пропуская нас вперед в самую большую аудиторию Большого. – Пообщаться с нами придет декан.

– Будет увещевать по поводу серьезного отношения к учебе? – Делает притворно испуганные глаза Алиса. – Или прочтет лекцию?

– Скорее всего, расскажет про осенний бал и важность этого мероприятия. – Поясняет парень.

– А что с балом? – Интересуюсь я.

– Ну как же. – Пожимает плечами Ник. – Осенний бал Большого гремит на весь город, а то и на всю страну. Обычно о нем пишут в прессе и иногда показывают по телевидению. Руководство Университета привлекает известных спонсоров, проводит экскурсии, мастер-классы, открытые занятия и спортивные состязания, и все это длится целых три дня и две ночи, прикинь!

– Должно быть, участвовать в мероприятиях очень престижно?

– В точку. Сразу зарабатываешь несколько очков к будущей репутации.

– А… как это связано с учебой?

Алина и Ник задорно хохочут.

В аудитории уже полно народа, поэтому никто не обращает на нас внимания.

– Не все и не всегда должно быть связано с учебой, милая, – по-дружески обнимает меня за плечи Ник. – Иногда студенческая жизнь – просто жизнь.

– Через двадцать лет ты будешь вспоминать, как веселилась, – поддерживает его Алина, – а не как зубрила конспекты!

Мы занимаем места на трибуне и бросаем сумки.

– Привет, – вдруг подсаживается ко мне Макс.

– О, привет. – Смущенно улыбаюсь я.

Выпрямляю спину, одергиваю юбку.

Поздоровавшись с ним, Алина с Ником начинают болтать между собой, будто им и дела до меня нет. От неловкости я сцепляю пальцы в замок.

– Как твои дела? – Макс излучает дружелюбие и интерес.

– От-лично.

– С интенсивом, надеюсь, продвигается?

От его плеча идет тепло. Я не спешу отодвигаться.

– Готовлюсь.

– Тогда у меня для тебя есть важная информация. – Играя бровями, сообщает парень.

– Какая?

Он придвигается еще ближе.

– Ассистент профессора шепнул мне, что в тесте будет много вопросов по второй половине девятнадцатого века.

– Шутишь?

– Нет. – Лукаво подмигивает Макс. – Я добыл эту информацию специально для тебя.

– Но… Это ведь… нечестно!

– Что, прости? – Его глаза округляются.

– Мариана всегда следует правилам и никогда не жульничает. – Поворачивается к нему Алина.

Значит, они с Ником все-таки подслушивали.

– Вот как. – Неловко улыбается Лернер.

– Но так как в списке вопросов девятнадцатый век и так был, то это не считается подсказкой. – Вмешивается Ник. – Разве нет?

– Да, но всего вопросов было пятьдесят… – Бормочу я.

– Считай, что тебя мягко направили в нужную сторону. – Подбадривает меня Алина.

– Я что, все испортил? – Спрашивает Макс, глядя мне в глаза.

– Нет. – Отвечаю я уже спокойнее. – По правде говоря, с твоей стороны это было… очень мило.

– Я старался. – Кивает он. – Надеюсь, заслужил свидание?

– М-м-м, – не сдержавшись, стонет Алина.

Я толкаю ее локтем в бок.

– Как насчет пятницы? – Улыбаюсь.

– Я тебе позвоню. – Улыбается Макс мне в ответ.

В аудиторию входит декан.

Голоса студентов стихают, мужчина устраивается возле преподавательского стола, и как раз в этот момент в аудиторию входит Кай. Во всем черном, с взъерошенными темными волосами. Неряшливо-сексуальной, расслабленной походкой он пробирается меж рядов и занимает свободное место справа от нас.

Декан начинает что-то рассказывать, а я все никак не могу оторвать взгляда от Кая. Он задумчиво дотрагивается до смуглой шеи, и я сглатываю, когда кончики его пальцев касаются татуировки на коже.

– Люблю универ, – зевает Алина, – в отличие от школы, здесь до тебя никому и дела нет.

– Можешь поспать, дорогая, – предлагает ей Ник, – когда все закончится, я тебя разбужу.

– Спасибо, дорогой. – Мурлыкает она.

Кай поворачивается и замечает меня. На долю секунды его зрачки сужаются, а затем он тут же теряет ко мне интерес.

– Знаешь новенького? – Вклинивается в мои мысли Макс.

– Что? А… да, это Кай, – объясняю я, – мой сводный брат.

От меня не укрываются темные круги под глазами Кая. Он нервно барабанит ногами, а затем проводит ладонями по лицу и волосам. Наверное, не спал всю ночь. Был у какой-нибудь девушки. Например, у Вики, сестры Макса. Интересно, Лернер об этом знает?

Бросаю взгляд на Макса, но тот увлеченно слушает декана. Наверное, и мне следует заняться тем же.

– Он пялится на тебя без остановки. – Шепчет на ухо Алина.

– Кто?

– Кай, конечно. – Хмыкает она.

Я поворачиваюсь в сторону сводного брата, но тот занят исключительно своим телефоном. Наверное, ей показалось.

Кай

Сбросив после товарищеской игры экипировку и боксеры, я беру полотенце и отправляюсь в душевую. В спортивном комплексе она общая – одна на весь этаж, зато оборудована по высшему классу. Из минусов – невысокие перегородки между кабинками, но парней такие вещи не смущают, особенно, если ты с юных лет в спорте: душевая, как и раздевалка, становится помимо основного назначения еще и местом разбора полетов, где горячо обсуждаются прошедшие тренировки и игры.

Пока парни в нескольких метрах от меня обсуждают, кто, где и как сегодня налажал, я намыливаюсь гелем для душа, прокручивая в мыслях и анализируя прошедший матч – где следовало сыграть жестче, а где умнее, где можно было отдать пас, а где ударить по воротам самому.

Взбивая пену в волосах, я слышу, как в душевую входит несколько парней. Они проходят в глубину помещения и занимают места у дальней стены. Их шестеро, они достаточно крепки, но не настолько, чтобы можно было принять их за хоккеистов – их фигуры отличаются.

Когда ты годами отдаешься одному виду спорта, у тебя даже походка меняется. Опытный глаз всегда отличит хоккеиста от фигуриста или, например, от футболиста, или от того, кто не занимается спортом вовсе.

У этих ребят выделяется раскачанный верх – бицепсы, трицепсы, плечевой пояс, и я тут же догадываюсь, это – керлингисты. И только уже после этого замечаю среди них светловолосого Лернера с рыхлой бабьей задницей. Надо признаться, я не разглядываю парней в душевой, но данное обстоятельство просто не мог не отметить.

– И как у тебя с той красоткой? – Спрашивает его один из ребят. – Продвигается дело?

Я замираю, и большой комок пены падает с моих волос мне на лицо.