Читать книгу "Плохая девочка. 2 в 1"

Но Витек сокращает это расстояние и обнимает ее на прощание.

– Буду скучать. – Произносит он, явно пытаясь «метить территорию».

Мне хочется высказать ему все, что я о нем думаю, когда она уйдет в дом, но, видимо, предусмотрев это, Мариана сначала дожидается, пока он сядет в машину, затем машет ему рукой на прощание и только потом поворачивается ко мне.

– Соберу сумку. – Говорит она растерянно.

И сбегает от меня в дом.

Не знаю, что у них за отношения, что Сереброву приходится предъявлять на нее свои права прилюдно, а она при этом выглядит удивленной его прыти, но мне это определенно нравится.

* * *

Я решаю не заострять внимания на том, что произошло во время их занятного прощания, и, молча, беру ключи от машины, которые протягивает мне Мариана.

– Ехать долго, может, что-то взять в дорогу? – Бросает она взгляд на кухню.

– Я взял воды, а поесть можно будет где-нибудь по пути.

Мне не хочется задерживаться в доме дольше: скоро вернется Эмилия, и ей не придется по вкусу новость о том, что мы уезжаем из города вдвоем с Марианой. Лучше сообщу ей об этом позже, когда она не сможет нам помешать: ехать в машине втроем – испытание не для слабонервных, подобного я не выдержу.

– Тогда отправляемся. – Поцеловав кота, командует Мариана.

– Давай. – Я беру с пола ее сумку и иду к выходу.

– Спасибо. – Благодарит она.

Спускает с рук Хвостика и наказывает ему вести себя хорошо в наше отсутствие.

Мы садимся в автомобиль Харри и выезжаем за ворота. Беспокойство за бабушку не мешает мне ощущать радость от того, что мы с Марианой отправляемся в путешествие и остаемся наедине на какое-то время, и я ощущаю чувство вины за это.

– Это все я виновата. – Вдруг говорит она.

Мы уже выехали за пределы города.

– В чем?

– В том, что здоровье бабушки Хелены пошатнулось.

– Брось, все мы видели, в каком она была состоянии. – Качаю головой я.

– Нет. Я выгнала твою мать из дома, а получилось, будто выгнала и ее.

– Бабуля все равно уже ничего не понимает, она потеряна в пространстве. Ты же видела сама.

– Ты первый раз ее так ласково называешь – бабуля. – Вдруг замечает Мариана.

Ее печальное лицо озаряется робкой улыбкой.

– Я обнаружил в себе много разных особенностей. – Признаюсь я. – Оказалось, если иногда проявлять слабости, никто автоматически не посчитает тебя тряпкой.

– Да. Иногда мужчины даже могут пустить слезу. – Улыбается Мариана. – Представь себе.

– Нет, до такого я не опущусь. – Усмехаюсь.

– И все равно. – Она украдкой бросает на меня заинтересованный взгляд. – Мне непривычно видеть такого Кая. Я все время жду, что ты скажешь какую-нибудь гадость, чтобы уколоть меня. Есть ощущение, что ты постоянно сдерживаешься и вот-вот сорвешься.

– Так и есть. – Соглашаюсь я. – Ты точно прочитала мои эмоции. Очень трудно что-то пытаться менять в себе, без срывов не получается, но если ты понимаешь, зачем это делаешь, то преодолевать трудности становится легче.

– Ты пытаешься измениться? Серьезно?

– Понимаю, почему тебя это удивляет. – Ухмыляюсь я.

И мне кажется, она задерживает дыхание в этот момент.

– Не спросишь, ради чего? – Говорю я спустя целую минуту.

Вижу, как Мариана напрягается, затем откашливается.

– Нет.

Не стоило мне заводить этот разговор вот так сразу, едва мы выехали за город.

– Черт, да я просто хотел, чтобы ты знала! – Я ударяю руками по рулю. – Я не собираюсь от тебя отказываться. Я не хочу! И не отдам тебя ему. Никому не отдам!

Она сглатывает, явно нервничая. Но остается недвижимой, смотрит прямо перед собой. И молчит.

«Я что, орал только что на нее?»

У меня внутри все сжимается, пальцы, белея, впиваются в руль.

Нельзя так. Нужно успокоиться. Я не хочу, чтобы Мариане было плохо со мной, чтобы она нервничала. Чтобы боялась меня.

– Я просто люблю тебя. – Этим признанием я словно сдираю с себя кожу и начинаю кровоточить.

– А я тебя – нет. – Выдыхает она. И спустя десять мучительных секунд добавляет. – Мне жаль.

Я делаю глубокий вдох, чтобы не взорваться. И медленно выдыхаю.

– Ты сама в это не веришь.

Никто меня не переубедит.

– Опять разгонишь машину до двух сотен километров в час, чтобы доказать, что прав? – Спрашивает Мариана, внимательно посмотрев на меня. И ее слова рвут мне душу. – Закричишь погромче, чтобы до меня быстрее дошло? Взвалишь на спину и унесешь? Так ты собираешься меня переубедить?

– Только потеряв тебя, я осознал, каким уродом был. – Мой голос дрожит, к глазам подступают слезы.

– Знаю. – Примирительно и очень тихо говорит Мариана. – И понимаю, как тебе трудно: ты всю жизнь действовал инстинктивно. Я знаю, как тебе трудно, Кай. Потому что люблю тебя – и в этом ты прав. Но именно из-за этой любви я больше не подпущу тебя к себе. Никогда.

– Ничего бредовее никогда не слышал. – Рычу я, пытаясь совладать с гневом.

– Ты очень многое значишь для меня, Кай. Но проблема в том, что я больше тебе не верю. Зато знаю, что ты обязательно причинишь мне боль, если мы будем вместе. Можешь считать меня сумасшедшей или дурой, но я просто хочу защитить себя от тебя.

– А ты? Ты не причиняла мне боль? – Вспыхиваю я. – Говоришь, как святоша. Будто не трахаешься с моим другом! Черт, да я готов закрыть на это глаза, лишь бы быть с тобой!

– Я не спала с Виктором. – Вдруг признается она. – Но собираюсь сделать это. И мне не нужно ни твое одобрение, ни разрешение. Да, я не святоша, Кай. Но шанса у нас с тобой нет не из-за этого, ты ведь сам все понимаешь.

Я ошарашен. Кубарем лечу по ступенькам своего сознания. Мне хочется смеяться и плакать одновременно, но не получается ни то, ни другое. Волнение, страх, печаль, вина, радость – сам не знаю, что испытываю.

– Чего ты улыбаешься? – Мариана смотрит на меня в удивлении.

Пусть думает, что я свихнулся. Так и есть. Мне словно открылись все ответы. Все злое во мне и все нежное, все отчаянное, упрямое, сильное – это все пробудила она. Мы сломали друг друга, мы стали совсем другими. Так и было задумано.

Так и было задумано.

– Радуешься, что я не спала с Серебровым? – Разочарованно вздыхает Мариана. – Не надо было тебе говорить. Потому, что это не имеет значения. Он мне нравится, и я могу сделать это, когда захочу.

Оправдывается. Себя уговаривает.

Значит, и я не должен переживать о тех, кто хочет ее. Ведь она всегда будет хотеть только меня. Мы созданы друг для друга.

– Оставь идею вернуть меня, ладно? – Она отворачивается к окну. – Чтобы мы больше не ссорились из-за этого. Лучше сосредоточься на том, что для тебя сейчас важнее. Я, кстати, горжусь тобой. За то, что ты не бросил Эмилию, не отказался от отцовства.

– Оно, кстати, никак не мешает нам быть вместе. – Замечаю я.

Мариана задумчиво теребит прядь волос, накручивает на палец, терзает зубами нижнюю губу.

– Мы ведь едем… проститься с бабушкой, да? – Тихо произносит она через минуту. – Скажи мне правду.

– Мать сказала, мы можем не успеть. – Честно отвечаю я.

– Мы должны успеть, так что тебе лучше поднажать.

* * *

Палата наполнена светом до самых краев. И этот свет такой резкий, что чувствуешь себя под ним обнаженным. Мы входим, мама встает со стула и подходит ко мне. Короткое объятие, она опускает руки и переводит взгляд на Мариану. Хмурится, медлит, но, не встретив сопротивления, подходит ближе и заключает ее в объятия. Между ними устанавливается короткое перемирие.

– Как она? – Спрашивает Мариана, приближаясь к постели бабушки.

Провода, приборы, белые простыни. Бабуля кажется крохотной, ее голова тонет в подушке. Глаза закрыты, вены на руках выпирают неравномерными синими нитями, кожа кажется серой и полупрозрачной.

– Вчера отказалась пить и принимать пищу, и я забила тревогу. – Голос матери звучит виновато и тихо. – Она лежала и почти не реагировала на меня, как будто сильно устала. Ее дыхание едва прослушивалось, и я вызвала скорую. Уже в больнице она впала в беспамятство, и сегодня врачи сказали, что она уже не поправится, и ей осталось несколько часов.

– Бабуля. – Зовет ее Мариана, усаживаясь возле постели. – Бабуля Хелена? – Берет ее сухонькую ладонь, сжимает в своей руке. – Ты слышишь меня?

Мать отворачивается и украдкой смахивает слезу.

– Что мы можем сделать? – Спрашиваю я, опускаясь на стул с другой стороны от кровати.

– Ей не больно, так сказал врач. – Мама стискивает челюсти, подбирая слова. – Просто побудьте рядом, поговорите с ней, поделитесь новостями. Хелена должна знать, что не одна в такой момент.

Я беру бабулю за руку, ее кисть прохладная и почти невесомая.

– Бабушка, мы так виноваты. – Всхлипывает Мариана. – Нельзя было оставлять тебя одну.

А я молчу, уставившись на ее умиротворенное, расслабленное лицо. Бабуля начала угасать уже давно, и мы действительно виноваты, что были так невнимательны к ней. Мне следовало приходить чаще, помогать ей с садом, нельзя было, в конце концов, отпускать ее обратно в Сампо – в ее одинокую квартиру. Возможно, Хелена осознала, что ей больше незачем жить, и решила уйти.

– Принес тебе воды. – С этими словами в палате появляется Лео.

– Поставь. – Мать забирает у него бутылку и оставляет на тумбочке у изголовья кровати. – Пойдем, пусть дети побудут с ней.

Он лишь успевает поздороваться с нами взмахом руки, и затем она его выталкивает из палаты.

– Я жалею, что мы не познакомились с бабушкой раньше. – Стирает влагу с щек Мариана. – Если бы мы общались все эти годы, все могло быть по-другому. Так мало времени у нас было, так мало!

– Харри тоже мог бы навещать ее чаще. – Тихо произношу я. – И я мог бы, только мне это в голову почему-то не приходило.

От подступающих слез жжет глаза.

– Бабушка, это Мариана. Я люблю тебя, слышишь?

Ее грудь приподнимается на вдохе – медленно и едва заметно.

Если бы все в мире вовремя говорили «люблю», то он не был бы таким жестоким.

Я закрываю глаза, и передо мной проносятся все самые яркие картинки из раннего детства: мы с бабушкой на рынке, покупаем саженцы, мы с бабушкой в ее саду – наблюдаем, как божья коровка забирается на самый верх подсолнуха и взлетает с краешка солнечного лепестка, мы с бабушкой во дворе ее дома – она велит мне не реветь из-за разбитой коленки и обещает, что до свадьбы все заживет.

Она кормит меня любимой ухой, блинами со сметаной, стряпает манник или калитки – такие маленькие открытые пирожки из пресного теста. А вот мы вместе с ней пускаем кораблики, встречаем закат на поле, вырезаем снежинки из белой бумаги и прилаживаем к ледяному окну.

Я вспоминаю все ее шутки-прибаутки, ее карельские сказки на ночь и, конечно же, йойк – эти народные песнопения особенно красиво звучали у озера, там, где эхо разносило ее голос далеко по бесконечной глади воды и среди тонких макушек сосен.

«Ёйга» – так она звала эти песни на наш местный манер. Порой они больше походили на причитания или плач, а иногда она выпевала повторяющиеся гласные с такой силой, будто внутри нее жил огромный колокол, от звона которого пробуждалось все вокруг, быстрее наступала весна, и шире разливались реки.

– Ты была такой сильной, что я думал, ты будешь жить вечно. – Произношу я, вдруг осознав, что все это говорил ей вслух.

В этот момент мне кажется, что ее рука сжимает мою – настолько, насколько хватает тускнеющих сил. А затем ее кожа бледнеет и становится холоднее.

– Ты всегда будешь жить в моем сердце. – Шепчу я, стирая испарину с ее лба.

Наклоняюсь и целую ее ладонь дрожащими губами. Слезы Марианы безостановочно текут по ее щекам. Бесконечный ливень. Мы оба словно не знаем, что делать дальше со всеми невысказанными словами, что еще остались у нас внутри.

А бабушка уходит, и меня трясет оттого, насколько это очевидно: из нее буквально выветривается разом вся жизнь. Ее лицо разглаживается, его выражение меняется на беззаботное, счастливое, и она будто отпускает вместе с жизнью все переживания и боль.

– Прости. Прости меня, пожалуйста, прости. – Причитает, захлебываясь в слезах, Мариана.

Для нее это уже третья смерть близкого за последнее время, и мне даже страшно представить, что творится у нее в голове, и как ей сейчас плохо.

– Надо. Надо позвать кого-то. Пусть что-то сделают, пусть помогут ей! – Ее трясет все сильнее.

В глазах паника, она не в себе.

– Иди сюда. – Я обхожу кровать и заключаю ее в свои объятия. – Я с тобой, я здесь. Все хорошо.

– Бабушка, бабушка… – Пищит Мариана, сопротивляясь.

Но уже через мгновение обмякает в моих руках, зарывается носом мне в грудь и рыдает так, будто горе разламывает ее пополам.

* * *

– Она проспит несколько часов, – шепчет мать, когда я вношу Мариану в свою спальню, кладу на кровать и укрываю одеялом.

В больнице ей дали успокоительное, и она уснула прямо в машине. Мне не хотелось ее будить, поэтому я поднял Мариану в квартиру прямо на руках.

– Где так она боевая, а где так опять расклеилась. – Глядя, как я убираю волосы с ее лица, хмыкает мама.

Я оставляю ее замечание без комментариев. Любуюсь сонным лицом Марианы и с ужасом думаю о том, как она проснется в этой ужасной комнате, в этой обшарпанной квартире, как изумится тому, где я жил все это время, и какая жизнь меня окружала. Эта спящая красавица совсем из другого мира, и такая обстановка может ее напугать.

– Идем, накормлю тебя. – Зовет мать.

Я встаю, оставляю лишь ночник, чтобы Мариана не испугалась темноты, как проснется, выхожу и прикрываю за собой дверь.

– Я не голоден, мам. – Говорю, заходя на тесную кухню.

– Уже полночь, а ты, наверняка, с утра не ел. – Она ставит на стол жареную картошку прямо в сковородке и салат из капусты. – И исхудал как.

– Да. – Соглашается Лео, подвигая меня и протискиваясь в кухню. – Ты после нашего отъезда вообще, что ли, не ел?

Он садится на табурет, и мать подает ему вилку. Места на кухне так мало, что, сидя за столом, можно было есть и с плиты.

– Нет аппетита, честно. – Мотаю головой я.

– А ты сделай усилие и все равно поешь! Поковыряй вилкой, аппетит сам и придет. – Она повышает тон так, будто мне все еще шесть лет. Ставит чайник и поворачивается ко мне. – Думаешь, я не переживаю? Думаешь, мне ее не жалко? Я хоть и обижалась на Хелену всегда, но не ненавидела. Не будь мы с Харри молодыми идиотами, живи бы мирно, и общались бы мы с ней нормально.

– Что теперь будет?

Мать пожимает плечами.

– Организуем похороны, все честь по чести.

– А деньги?

– Старые люди – мудрые, Хелена на похороны еще давно отложила. А неделю назад сказала мне об этих деньгах. Я еще такая, пошутила: «Не помирать ли ты собралась?», а она говорит: «Сынок мой, Харри, зовет меня к себе». Или ты про какие деньги? Про наследство ее?

– Мам. – Мое лицо становится жестким, мышцы напрягаются.

– Молчу-молчу. – Устало бросает она. – С Марьянкой все поделите, Харри же ее усыновил.

– Мама. – Я привожу ее в чувство одним лишь взглядом. – Может, хватит, а? Делить то, что тебе не принадлежит. Мариана тебе и так все простила, а могла заявить на вас двоих.

Киваю на Лео, который уже вовсю уминает картошку с салатом.

– Угу. – Отзывается тот. – Отделались малой кровью.

– Любишь ее, да? – У матери обрывается голос.

Смотрю на нее и не могу понять эмоций, бушующих у нее внутри. Усталость, горе, сожаление. Радость, надежда. Какая-то смесь из сумрачного неба и пульсирующего дикого солнца. Не понимаю, она уколоть меня хочет, или ей меня жаль.

– Люблю. – Отвечаю я твердо.

Даже Лео перестает жевать и смотрит на меня пораженно.

– Что? – Мне так неуютно под их взглядами, будто органы внутри меня меняются местами. – Да что?

– Ничего. – Мать возвращается к излюбленному холодному тону. – И как думаешь быть?

– Никак. – Честно говорю я. – Мариана в курсе ваших делишек. В курсе, что я все знал, и больше не хочет иметь ничего общего со мной.

– Если девочка тебя любит, то простит. – Влезает в разговор Лео.

– А еще Эмилия: она теперь живет с нами в доме Харри.

– Эмилия какая? – Таращится на меня мать. – Та, что таскалась за тобой тут, в Сампо?

– Да, мама, ты видела ее пару раз со мной в городе. Домой я ее не приводил, она из обеспеченной семьи, и… ну, ты понимаешь, ее бы шокировало то, как мы живем.

– Я не поняла, а почему она живет с вами у Харри?

У меня ком встает в горле.

– Потому, что беременна от меня. – Признаюсь с неохотой. – Сюрпри-и-из.

Мать опускается на стул, который приготовила для меня.

– Поздравляю! – Восклицает Лео.

Но его улыбка сползает с лица, как только он напарывается на ее недовольный взгляд.

– Что значит «беременна»? – Хмурится мама. – У тебя что, не нашлось мелочи в кармане на презервативы?!

– А кто, говоришь, ее родители? – Решает уточнить Лео.

– Да помолчи ты! – Рявкает она на него.

– Он сказал, обеспеченные люди. – Бормочет он под нос, возвращаясь к еде. – Чего расстраиваться…

– Сейчас уже не важно, как так вышло. – Отвечаю я матери. – Эмилия беременна, и я должен ей помочь.

– Поселив в дом Харри? – Она приподнимает одну бровь.

– Ну, да. Ей некуда было пойти.

– И с чего ты взял, что она беременна? Эмилия тебе справку показала?

– Мам, давай, не будем, ладно? Я со своими проблемами сам разберусь.

– Я же переживаю, ты – мой сын!

– Что-то поздно ты вспомнила, что ты – моя мать. – Усмехаюсь я. – Я еще лет в семь отвык докладывать тебе о своей жизни. Помнишь? Тебе было плевать на все, кроме бутылки?

Мать бледнеет, ее зрачки расширяются.

– Рита, у нас будет внук. – Жуя салат, говорит Лео. – Будем молодые бабушка с дедушкой.

– Леня! – Вскрикивает она, впервые назвав его настоящим именем. – Заткнулся бы ты!

– А как же хоккей? – Игнорирует он ее выпад. – Некому будет девке помогать с пеленками, ты ж все занят будешь.

– А не будет никакого хоккея. – С улыбкой говорю я и развожу руками. – Все. Завязал. Вылетел из команды.

Мать сидит, будто замороженная.

– М-да, обидно. – Кряхтит Лео. – Маргося, может, мы того-й, помянем Хелену? Заодно за внука будущего выпьем?

Сначала она не реагирует, затем резко вскакивает, достает из шкафа початую бутылку водки, рюмку и обрушивает с грохотом на стол перед ним.

– Пей! – Разворачивается и уносится из кухни, бросив мне напоследок: – А с тобой утром поговорим!

– Давай, бабушку-то помянем, ставь рюмку. – Улыбается Лео, будто не произошло ничего из ряда вон выходящего.

– Нет, спасибо, я пойду спать.

– Грех. – Ворчит он себе под нос, наполняя рюмку. – Надо помянуть.

Я оставляю его на кухне и иду на балкон, чтобы позвонить Эмилии без свидетелей. По пути замечаю на столе сумку Марианы и телефон. Провожу по экрану пальцем – куча пропущенных от Сереброва. Ну и хорошо. Пусть поволнуется. Выхожу на балкон, достаю сигарету и убираю обратно – даже курить не хочется. На экране моего мобильного та же картина: пропущенных от Эмилии не счесть.

Набираю ее и рассказываю, что бабушка умерла. Она сочувствует, но, узнав, что Мариана сейчас со мной, в доме моей матери, выходит из себя – кричит так, что у меня закладывает уши. Напомнив, что ее это не должно беспокоить, так как мы с Эмилией давно не пара, прошу присмотреть за котом, затем завершаю разговор, выключаю телефон и возвращаюсь в свою спальню.

Мариана спит, отвернувшись к стене. Она выглядит такой хрупкой и беззащитной во сне. Время от времени вздрагивает. Я долго слушаю ее дыхание, затем решаю прилечь рядом ненадолго. Аккуратно устраиваюсь с краю, крепко обнимаю, и некоторое время мои мысли бьются в такт с ее сердцем. А потом я засыпаю.

* * *

Я слышу, как она что-то говорит, и ее тихие слова растворяются в ночи. Мне самому еще трудно вырваться из сна.

– Ты принес меня сюда? – Ее голос звучит взволнованно.

– Да, мы у меня дома. – Я с трудом открываю глаза.

Ее небрежная красота, подсвеченная ночником, заставляет замирать мое сердце. Мариана осматривается, затем роняет голову мне на грудь.

– Ладно.

Мы лежим, но сон не спешит возвращаться.

– А бабушка? – Шепчет она через минуту.

– Завтра оповестим ее соседей, знакомых, будем решать вопросы, связанные с похоронами. – Отвечаю я в тишине.

– До сих пор не верю.

– И я.

Обнимаю ее крепче, как в те минуты, когда мы были счастливыми и вот так же лежали, обнявшись вдвоем. И куда же делось наше счастье? Как я позволил ему исчезнуть?

– Сколько я проспала?

– Совсем немного. Я перенес тебя из машины и лег рядом, чтобы тебя не мучили кошмары. Еще вся ночь впереди, спи.

– Мне снилось, что я бегу за мамой, Харри и бабушкой, которые уезжают от меня на машине. Я плачу, прошу, чтобы они остановились и взяли меня с собой, но они машут мне на прощание, и автомобиль удаляется все дальше и дальше.

– Ты плачешь. – Я замечаю, что она всхлипывает, шмыгает носом.

И я сам тоже плачу. Не хочу, но это все равно происходит. Мои слезы превращаются в ее слезы, и мое горе смешивается с ее горем. И мы вместе будто летим в какую-то бездну, где держаться не за что – можно только хвататься друг за друга. Что мы и делаем.

– Я так люблю тебя, – шепчу я.

И ее губы соприкасаются с моими, и мой стон врывается в ее приоткрытый рот вместе с моим языком. Моя хорошая, любимая девочка. Которая любит и ненавидит меня, прощает и отталкивает, отдает всю себя и проклинает, уходя. Я превращаю свои поцелуи в мольбы о прощении и забираю ее сомнения в том, что она делает что-то неправильное. Нас слишком сильно влечет друг к другу, чтобы задумываться о том, как мы сожалеем о своей слабости.

Я поглощаю ее, делая поцелуи глубже – до лихорадочных ударов зубами, до привкуса горячей крови во рту, до синяков. Придавливаю ее собой, и Мариана обвивает меня ногами. Я исследую ее тело везде, куда могу дотянуться: стискиваю пальцами бедра, скольжу по животу, сминаю грудь. Задыхаясь, срываю с нее одежду, а она – с меня.

Мариана обводит пальцами мои татуировки, гладит спину, царапает шею. Мы не можем друг другом надышаться – как после тяжкой длительной разлуки. У нас одно на двоих сердцебиение. Мы знаем, к какой цели идем и не собираемся останавливаться. Она откидывается на подушки, и я одним рывком стягиваю с нее трусики.

А затем беру ее лицо рукой и сжимаю, вытягивая из нее новый поцелуй. Мариана смотрит мне в глаза, когда я приподнимаю ее согнутую в колене ногу и вхожу в нее резким толчком.

– Ах… – Она вдыхает, вцепляясь в меня крепче.

Ее пальцы оставляют царапины на моей спине. Я повторяю движение, не разрывая наших взглядов, и замираю. В ней влажно и тесно. Боже. Мой член пульсирует от приятной боли, требуя продолжения, и я чувствую, как дрожит Мариана, когда ее мышцы напрягаются. Она вжимается в меня, требуя продолжения. Я отстраняюсь и погружаюсь в нее снова, и Мариана стонет. На этот раз громче, так, что мне приходится закрыть ей рот рукой.

– Больше никогда не ври мне, что не любишь. – Шепчу я в ее губы.

Убираю ладонь и припадаю к ее рту с глубоким поцелуем. И вонзаюсь в нее до самого основания. Мариана задыхается в новом стоне, и эти звуки еще только больше распаляют меня. Как звуки шлепков наших тел и жалобный скрип кровати под нами, когда мы начинаем раскачиваться в быстром темпе. Я безжалостно погружаюсь в нее, и Мариана двигается бедрами навстречу. Ее руки мечутся по моей спине, плечам, по груди, а сердце колотится возле моего сердца.

Мы сливаемся в единое целое.

– Ничто. Нам. Не мешает. – С жаром шепчу я, выбирая самый неподходящий момент из всех, когда глаза Марианы полузакрыты, и ее тело начинает дрожать подо мной. – Мы можем быть вместе. Мы будем. Мы уже.

Мои слова бессвязны, похожи на бред сумасшедшего, но та, для кого они предназначены, и так все понимает.

– Кай, – срывается с ее разгоряченных губ мое имя.

И каждый толчок становится острием ножа – опасным, резким. Я любуюсь капельками пота на ее совершенном лице и не вижу в нем сомнений: в постели мы не враги, здесь мы лучше понимаем друг друга, нам даже слова для этого не нужны. Она сильно сжимает меня внутри себя, и я чувствую, что сам вот-вот кончу.

Движения становятся более настойчивыми, и я рычу, вбиваясь еще глубже. Бедная кровать. А о том, что кто-то может нас слышать, я и думать не хочу. Мне стыдно, но не настолько, чтобы перестать наслаждаться процессом. Мариана запрокидывает голову назад, обвивает меня сильнее и прижимает к себе, словно боясь упасть.

Когда темп становится совсем безумным и диким, она приподнимается и кусает меня в плечо, чтобы не выкрикнуть, кончая, мое имя еще раз. Я чувствую, как она пульсирует и дрожит изнутри, и как гулко бьется ее сердце. Я вхожу в нее еще раз, и еще, глотая воздух, которого становится в комнате все меньше.

Выскальзывая из Марианы, я чувствую, как наслаждение вместе с жаром разливаются по моему телу.

Ложась с ней рядом, я замечаю слезы на ее лице. Вытираю их и касаюсь губами ее соленой кожи – под глазами, у носа, на подбородке. Целую ее шею, торчащие соски, живот, затем развожу ее ноги в стороны, и все повторяется снова.

И снова.

Мариана

Я просыпаюсь, все еще ощущая горе от ухода бабушки Хелены. Смотрю на спящего рядом на узкой кровати Кая, затем разглядываю скудную обстановку его мальчишеской комнаты со следами взросления: от спортивных наклеек с символикой хоккейных клубов на тумбочке до пыльной гитары, брошенной в углу. Внутренний конфликт подростка читается во всем: рядом с клюшкой на стене кожаные байкерские перчатки, на полке с юношескими книгами диски с «жесткой» панк-рок музыкой, стены с выцветшими обоями оклеены поверх плакатами с изображениями музыкальных групп.

Шкаф с поломанной дверцей, засохший цветок на подоконнике с воткнутыми в землю окурками, рваный кроссовок под столом, край потертых джинсов, торчащий из ящика. Личное пространство парня, чей внутренний мир всегда состоял из конфликтов и противоречий – такое беспорядочное и в то же время уютное.

За окном мерцает свет, и уже дышится легче, чем вчера. Я приподнимаюсь на локтях и любуюсь рукой Кая на своем бедре. Загорелое на белом. А затем взгляд падает на татуировку ниже – NO MORE. «Больше никогда». Не зарекайся, как говорится. Я смотрю на лицо Кая – умиротворенное, расслабленное, и любовь к нему колет меня, точно иголки. Кай меняется, становится совсем другим. Не тем, что истязал и унижал меня.

Но надолго ли? Можно ли ему верить?

У меня болит сердце. Болит все тело. Я словно смотрю в конец коридора, стены и потолок которого сужаются вдали, и не вижу выхода. Кай – мой хаос и моя тихая гавань. С ним не бывает просто, но когда мы вместе, я не ощущаю себя потерянной в океане собственного одиночества.

Мы могли бы быть счастливы, если бы никогда не покидали пределов этой постели, не вылезали бы из-под этого одеяла. Я рисую пальцем сердечко на простыне и уже знаю, что жизнь опять его разобьет. Стоит ли пробовать снова и снова? Стоит ли доверять словам о любви того, кто никогда не знал, что такое любовь?

– Доброе утро. – Произносит Кай, открывая глаза.

Смотрит на меня с такой очаровательной застенчивостью, что я теряюсь – тот ли это Кай? И на какие еще эмоции он способен наедине со мной?

– Привет. – Смущенно отвечаю я.

После происшествия на кухне еще как-то можно было ставить под сомнение природу чувств между нами, но этой ночью, готова поклясться, между нами происходил акт любви, и другими словами вроде «секса» или «сношения» его назвать нельзя.

Он придвигается ко мне и дотрагивается до моей щеки пальцем. Мы лежим лицом друг к другу, и наши тела соприкасаются по всей длине – иначе на этой кровати и не получится.

– Мне стыдно выходить из комнаты. – Признаюсь я.

– Мы можем этого не делать. – Говорит Кай, поглаживая мою щеку.

– Придется.

– Тогда давай насладимся тем временем, которое у нас еще осталось.

У меня колет в груди, потому что я понимаю его слова по-своему. Для меня в них звучит обреченность. Я обвожу взглядом его удивительное лицо, полное несовершенств и такое красивое одновременно и запоминаю каждую черточку: шрам на брови, морщинки возле глаз, след от синяка, что уже почти прошел, и любимую щербинку, делающую его улыбку невероятно дерзкой и сексуальной. Я словно готовлюсь к тому, что больше никогда их не увижу.

– Я запуталась в наших отношениях окончательно. – Шепчу ему в губы.

Кай смотрит на меня так откровенно, что у меня кружится голова, и, слава богу, что мы лежим, иначе, возможно, я бы упала.

– Главное, что ты должна понять, это то, что не обязательно меня снова отталкивать. Мы можем разобраться во всем – вдвоем.

– А ты что должен? – Улыбаюсь я.

– Любить тебя.

Ему не нужно было это говорить: я и так чувствовала, что он скажет. Его глаза признались мне в этом раньше.

– Мы можем начать все сначала. – Бормочет он, придвигаясь плотнее.

И я чувствую у своего бедра его твердый член.

– Не заставляй меня принимать сейчас какие-то решения. – Прошу я, обвивая его руками.

– Я больше никогда не буду тебя заставлять, – обещает Кай, – только просить.

Я целую его, прижимаюсь сильнее и через мгновение уже не помню ни про смерть бабушки, ни про обещание, набитое на моей коже, ни про обстоятельства, которые против нас. Мое тело взмывает над землей и парит. А затем до нас доносится шум: настойчивые звонки в дверь, затем стук, голоса.

Мы с Каем отрываемся друг от друга и слушаем. Я машинально тяну на себя одеяло, предчувствуя что-то неприятное, нехорошее.

– Эмилия. – Произносит он спокойно. Садится на кровати, берет одежду, натягивает трусы. – Подожди меня здесь, я все улажу.

Что он собирается уладить? Его девушка бросилась за ним в другой город и вот-вот застанет с другой. Она слишком хорошо его знает – вот в чем беда. Каю нельзя доверять, и как раз в этом он очень предсказуем.

– Все хорошо. – Говорит он, касаясь моего плеча.

Я вздрагиваю.

– Ничего хорошего, – хочется ответить мне, но голос застревает где-то в горле.

– Что вы мне врете? – Звенит ее голос за дверью. – Вот его обувь, вот куртка! Как это его нет?!

Я лихорадочно собираю свою одежду, натягиваю белье, футболку – черт с ним, с лифчиком, не представляю, где он. Меня мутит, когда она кричит на весь коридор:

– Пустите, я сама посмотрю!

И через секунду Эмилия уже здесь. Кай встречает ее на пороге комнаты, когда распахивается дверь: на нем джинсы, но торс остается голым. Я сижу на его мятой постели в одной футболке с остатками одежды в руках и взъерошенными волосами.

– Ух, ты. – Ее лицо вспыхивает гневом и болью при виде меня.

– Решила устроить сцену? – Холодно спрашивает ее Кай, загораживая проход в комнату плечом. – Кто позволил тебе врываться без стука?

Эмилия отталкивает его и заходит – в верхней одежде, в обуви, с большой коробкой в руке. Через секунду я понимаю, что это переноска для животных.

– Ты сказал, что твоя бабушка при смерти. – Дрожащим голосом произносит она, возмущенно разглядывая меня.

Я остаюсь без движения, не зная, то ли мне продолжать, как ни в чем не бывало, одеваться, то ли убежать отсюда.

– Выйди, поговорим снаружи. – Кай подхватывает ее под локоть.