Читать книгу "Плохая девочка. 2 в 1"

Я иду в бассейн и ныряю прямо в одежде, оставляя ее слова и ее саму снаружи. Мне не хочется всплывать и снова слышать это. Я опускаюсь на дно, вспоминая лицо Марианы. Помню каждую его черточку. Ее глаза, ее улыбку. Слышу ее смех.

Она поставила себе цель забыть меня и добьется ее. Мариана очень старательная и упорная, она никогда не отступает от задуманного. Жизнь без нее – кошмарный сон, пугающая пропасть, в которой не действует закон притяжения. Ты застываешь в пространстве, в зачарованном равновесии, в вечном свободном парении между небом и землей и становишься пленником собственных мыслей, что также бесконечны и бессмысленны.

И я не верю, что есть какая-то другая жизнь – там, в будущем. Где я смогу дышать нормально, выглядеть нормально и делать вид, что чувствую себя нормально, как все остальные люди.

Как можно просто жить, зная, что где-то в мире есть она – вдалеке от меня, от воспоминаний о нашей короткой, но такой яркой истории? И она также улыбается, отбрасывает от лица светлые волосы, кусает карандаш за чтением книг, подпевает глупой песенке в душе или болтает с друзьями в парке на траве.

У Марианы больше шансов на нормальную жизнь. У меня их почти нет. Я не верю ни в Бога, ни в черта, но знаю, что чувства могут перевернуть твой мир. Любовь – это точка, в которой схлестнулись божественное и земное. Поэтому только она может пробудить тебя от вечного сна. Или убить.

– С ума сошел?! – Подняв меня на поверхность, орет Эмилия.

Я хватаюсь за бортик, кашляю, а она колотит меня по груди и щекам. Плачет. Я вылезаю из воды и помогаю подняться ей. Она садится рядом, рыдает, отжимает волосы.

– Ты напугал меня! Напугал!

– Прости. – Говорю я, подсаживаясь рядом.

Обнимаю ее за талию, прижимаю к себе. У меня не было в мыслях кончать с жизнью, не знаю, что это было. Со мной сейчас вообще все впервые, я только учусь понимать свои чувства.

– С тобой всегда так тяжело. – Всхлипывает Эмилия, отжимая длинные темные пряди.

– Мне жаль. – Отвечаю я.

Никто и никогда не будет так важен в моей жизни, как Мариана. По телу проходит электрический разряд, как в момент засыпания: мозг проверяет, жив ли я, дает сигнал сердцу: «Бейся». Оно сопротивляется, но восстанавливает ритм.

Вместе со всем темным и грязным Мариана пробудила во мне и что-то настоящее, человеческое, которое могло бы спрятаться обратно в глубины души после нашего расставания, но уже не может и не хочет. Уже пора снова становиться собой прежним – неряшливым, пугающим, безразличным, грубым. Но что-то изменилось, надломилось в прежнем мне и потеряло смысл.

Можно быть каким угодно, но это ее не вернет.

Кем бы я ни был, как бы себя не вел, она больше не будет со мной.

И больше нет ни ярости, ни гнева. Ничего.

* * *

Я ложусь в постель и закрываю глаза. Эмилия устраивается рядом. Несмело придвигается, обнимает меня и облегченно выдыхает – ее не оттолкнули.

Но сон не идет.

Дождавшись, когда она заснет, я поднимаюсь с постели и подхожу к окну. Вижу, как Мариана стоит возле куста с гортензиями и глядит в небо. Свет фонаря позволяет разглядеть ее лицо – по-детски восторженное, слегка наивное: она ловит ртом снежинки и улыбается. Подставляет ладони.

Идет первый снег.

* * *

– Может, сходим куда-нибудь? – Эмилия суетится у плиты.

Ставит перед мной тосты: ломти хлеба, которые она умудрилась сжечь по краям и затем намазала маслом. Наливает кофе в чашку.

Пока из чайника льется кипяток, мне труднее прислушиваться к звукам на лестнице, поэтому я инстинктивно хмурюсь. Мой разум пытается вырвать из тишины дома звуки шагов, хотя, я прекрасно знаю – Мариана ушла еще до того, как мы спустились: тихо, почти беззвучно, она не хотела столкнуться со мной, чтобы избежать неловкой сцены.

– В кафе? Кино? Может, на танцы? – Продолжает перечислять Эмилия.

– Не хочу. – Говорю я, глядя на размытое отражение своего лица на поверхности кофе в чашке.

– Ты и так лежишь уже больше недели, как труп! – Вздыхает она. Придвигает ко мне жженый хлеб, от него воняет гарью. – Хочешь, чтобы я покрылась плесенью? Я и так сижу взаперти в этом доме круглые сутки.

Я поднимаю на нее взгляд. Эмилия поджала пухлые губки, которые она регулярно подкалывает какой-то химией в косметическом салоне. Ей бы уже пора остановиться, но, похоже, эта химия воздействует напрямую на чувство меры – верхняя губа уже слегка оттопырилась, обнажив зубы.

– Так сходи, погуляй. В парк, по магазинам, в салон красоты – я ведь тебя не держу.

– Пф. – Она корчит рожицу. – Одна? У меня нет подруг в этом городе, я ничего тут не знаю.

– Тут я не могу тебе помочь.

– Ты можешь сходить со мной куда-нибудь. – Эмилия наклоняется на стол, выгибает спину. – Мы с тобой тысячу лет не отрывались вместе.

– А ты не думала, что в твоем положении лучше сменить образ жизни на более… хм, спокойный? – Выпрямляюсь я.

– Я хочу жить полной жизнью, пока могу. – Улыбается она. – Потом вылезет пузо, и уже никуда не сходишь, а после рождения ребенка я вообще буду отвратительной и жирной. Представляешь, пока мы найдем няню, пока я приведу себя в форму в спортивном центре: это может и целых полгода пройти! А я еще не старая, чтобы так долго нигде не отдыхать.

– Я не пойду. Не сейчас. – Холодно говорю ей и опускаю взгляд на кофе.

– М-да. Не такого Кая я знала. – Хмыкает Эмилия. Обходит стол, становится сзади и начинает массировать мне плечи. – Если честно, не понимаю, с чего это вдруг ты не можешь взять себя в руки. Что такого страшного в твоей жизни произошло? С арестом все обошлось, даже права вернули! Еще несколько месяцев, и получишь наследство: поделите все с… этой, и мы купим квартиру в центре. Может, и на машину хватит. Ты не думал о том, чтобы забрать у нее внедорожник? Он, кстати, кому достанется? Или придется пилить за него бабки пополам?

– Об этом рано думать. – Напряженно отвечаю я.

– Расслабь плечи, ты так зажат. – Продолжая разминать мои мышцы, говорит Эмилия. Наклоняется и дышит прямо в ухо. – Пора возвращаться к жизни, Кай. Начинать думать, планировать, что-то делать, а то протухнешь на этом диване. Что насчет возвращения в команду? – Томно произносит она.

– Как раз собирался. – Дернув плечами в попытке прекратить массаж, вру я. Залпом выпиваю горячий кофе и, еле ворочая онемевшим от боли языком, сообщаю. – Все. Мне пора.

Встаю из-за стола и покидаю кухню.

– Ты даже не поел! – Сетует она.

Взлетаю наверх, собираю сумку, хватаю коньки, клюшку и вихрем спускаюсь вниз. Она права. Нужно что-то делать. Нельзя все время лежать и бояться будущего. Бояться того, как будешь жить без Марианы. Нельзя оставаться без смысла, нужно искать его. Или делать вид, что ищешь.

– Если ты на машине, может, подкинешь меня в центр? – Спешит за мной Эмилия. – Прогуляюсь, поищу хороший салон, уже пора сделать маникюр, обновить покрытие.

– Нет, я на автобусе!

Я чуть не сшибаю кота. Хвостик отскакивает, выгибает спину, его шерсть вздымается от испуга.

– Прости, дружок. – Останавливаюсь, треплю его по башке, глажу спину, подхватываю сумку, клюшку и вылетаю за дверь.

Сбавляю скорость, только отойдя метров на сто от дома.

Устраиваю сумку удобнее на спине и, обняв клюшку, медленно плетусь по улице. Дует ветер, лужи замерзли. Нужно было надеть шапку. Я иду, разглядывая дома, и удивляюсь тому, что все то время, пока мне было плохо, мир продолжал жить, люди ходили на работу и по делам, а природа готовилась к зиме.

Мне нравится ощущать жизнь. Такое чувство, будто я впервые замедляюсь для того, чтобы посмотреть по сторонам и увидеть происходящее вокруг.

Веселые ребята в палатке у здания торгового центра режут мясо здоровенными ножами и делают шаверму: запах стоит на весь квартал, рядом бабулька продает кофе с лотка – наливает из термоса в маленькие бумажные стаканчики прохожим из числа туристов. Цена – сущие копейки. Рядом, в ресторане быстрого питания в пять раз дороже.

Даже я не удерживаюсь: рыщу по карманам, выскребаю мелочь и подхожу к ее лотку.

– Варю по своему рецепту. – Гордо заявляет она, и ее рот растягивается в улыбке от уха до уха. Эта не идеальная улыбка делает ее симпатичной и рассказывает мне целую историю ее жизни: наверное, бабушка когда-то была невероятно красивой и прожила долгую, счастливую жизнь. Ну, не могут так выглядеть несчастные люди: она буквально сияет, заряжая светом всех вокруг. – Вот увидишь, это самый вкусный кофе, который ты пробовал. – Подмигивает мне она.

Я пытаюсь всучить ей больше денег, чем требуется, но бабулька ни в какую не соглашается.

– Потом придешь еще. – Отмахивается она. – Все возвращаются.

Ей удается заставить меня улыбнуться.

– Когда-то я знала парня с такой же щербинкой, как у тебя. – Улыбается бабуля, наливая кофе в мой стаканчик. – Ох, сколько он сердец разбил. И я тоже не убереглась от его щербатой улыбки.

Мне хочется знать, чем закончилась ее история, но она не досказывает ее:

– Держи, спортсмен.

Открываю рот, чтобы спросить, откуда она знает, что я занимаюсь спортом, но тут же догадываюсь – клюшка в моей руке.

– Спасибо. – Киваю ей.

– Ох, девки по тебе, наверное, сохнут! – Качает головой бабуля.

Я не привык смущаться, но ее слова заставляют меня застенчиво пожать плечами.

– Выбирай ту, с кем сам становишься лучше. С которой чувствуешь себя орлом, а не павлином. – Лукаво подмигнув мне, она обращает внимание на подошедшую парочку студентов. – Что, ребятки, замерзли? Сейчас мой кофе живо вас согреет!

Ловко орудуя своим термосом, она разливает горячий напиток, и через полминуты парочка уже греет руки о стаканы и пробует его. К этому времени я уже отхожу на приличное расстояние и тоже делаю глоток.

– Ого. – Вырывается у меня.

Приходится обернуться, чтобы показать ей «большой палец вверх». Бабулька смеется: она и так знала, что я оценю. Не удивительно, что возле нее всегда тут толпа.

Через десять минут, согревшийся и взбодрившийся ее чудесным кофе, я беру курс на университет. И пока иду, набираю номер матери. Она ругает, что не звонил, чуть не проклинает за мои поступки, а потом рыдает – по-настоящему. Рассказывает, как было стыдно, когда ее уличили в воровстве, и как тяжело было возвращаться в Сампо. Я спрашиваю про бабушку Хелену, и она отвечает, что та не расстроилась возвращению – она уже все меньше понимает, где находится, и что с ней происходит.

И тут уже рыдать хочется мне.

* * *

Ян и Леха с радостью встречают меня на тренировке.

– Уже совсем тебя не ждали.

– Ты где был? Что стряслось?

Я увиливаю от ответов, здороваюсь с остальными парнями, переодеваюсь, и мы выходим на лед. Не сказать, что я в хорошей форме, но тренер на меня сегодня не орет. Он даже глазом не ведет, когда видит меня в ряду с остальными, хотя, мог послать подальше, абсолютно не стесняясь в выражениях. По-хорошему, я должен был вначале явиться к нему на разговор, объяснить длительное отсутствие и попросить разрешения заниматься с командой. Но он не обращает внимания на условности, и в этот момент я ему искренне благодарен.

Зато после тренировки, когда уже почти все расходятся, и я остаюсь в раздевалке один, он заходит и жестом показывает, что нужно поговорить без посторонних глаз и ушей.

Вхожу в его кабинет и тяжело опускаюсь на стул.

– Как дела, Турунен? – Спрашивает он, обводя меня взглядом. – Что с рожей?

Сначала я думаю, что это он про мое выражение лица, затем вспоминаю, что не до конца сошел след от удара.

– Да так. – Хмурюсь и мотаю башкой.

Тренер проводит рукой по своим редким волосам и цокает языком.

– Ох, сколько ж в тебе дури, сынок.

Я пожимаю плечами. В принципе, он прав, и тут не возразишь.

– Зачем пришел сегодня? – Интересуется он, усаживаясь за свой стол.

– Я хочу вернуться к тренировкам. – Неуверенно отвечаю я.

Тренер крутит в пальцах какой-то листочек, затем сворачивает его трубочкой и постукивает им по столу.

– А зачем мне нужен в команде такой, как ты? Не скажешь?

Я молчу, закусываю губу и сверлю его напряженным взглядом.

– У меня куча других ребят, кто хочет играть. Беспроблемных, азартных, четких. Только свистну, и на твое место прибежит с десяток таких.

– Я виноват. – После тяжкого вздоха подаю голос я. – Но если вы дадите мне шанс, обещаю, больше такого не повторится.

– Что было с тобой сегодня на тренировке? – Спрашивает он, упирая локти в стол и хмуря кустистые брови. – Коровья лепеха больше может сделать на льду, чем ты сегодня. – Его губы презрительно кривятся. – Я привык видеть другого Кая – с огоньком в глазах. Того Кая, который на льду вытворял вещи. Был мастером. Был задирой – в хорошем смысле слова.

– У меня был сложный период. – Ерзая на стуле, оправдываюсь я.

– Ты элементарно не способен выбрать, спортом тебе заниматься или херней! – Ударяя ладонью по столу, вдруг орет тренер. – Так что, иди – занимайся ею дальше!

– Простите. – Я не придумываю ничего лучше, кроме того, как потупить взгляд, подобно нашкодившему школьнику.

– Ты меня за кого принимаешь, мать твою? – Уже спокойнее говорит он. – Почему я должен обрывать телефоны в поисках тебя? У нас тут не детский сад, здесь люди дорожат местом, которое занимают! Они, черт тебя раздери, пашут, как проклятые, чтобы каждый день оправдывать свое нахождение в команде!

– Вы правы. – Выдавливаю я.

И замолкаю, не в силах придумать ничего другого в свое оправдание.

– Ты прекрасно знаешь, что я ценю своих игроков. Особенно тех, кто показывает результат. Нечасто, но даю им поблажки и прощаю мелкие промахи. Но ты, Турунен, исчерпал уже все свои последние шансы.

– Знаю.

Тренер сцепляет пальцы в замок и буравит меня глазами. Я под его взглядом предпочитаю разглядывать свои колени.

– Подумай, нужен ли тебе хоккей. И чего ты вообще хочешь от жизни. Если хочешь связать ее со спортом высших достижений, а не так, чтоб дурака повалять на льду, то нужно что-то менять вот тут. – Он стучит пальцем по своей макушке.

– Да. Знаю.

– Реши свои проблемы и тогда приходи. А пока тебе в команде делать нечего.

– Но… – Смотрю на него с надеждой.

– Извини, Кай, но только так.

* * *

Я покидаю его кабинет с тягостным ощущением: вроде меня лишили чего-то важного и ценного, но у меня даже расстроиться и переживать полноценно не выходит. Внутри пустота какая-то. Апатия ко всему. Разве хоккей может залечить мои раны? Тогда к чему это все? Зачем упираться, бороться? Зачем играть, если даже не хочется жить?

– Кай! – Окликает меня кто-то в коридоре.

А я уже выдохнул с облегчением от того, что все ушли, и никто не увидит меня в таком состоянии, но не тут-то, видимо, было.

– Кай…

Я оборачиваюсь. Это Серебров. Стоит в дверях тренажерного зала, переминается с ноги на ногу. Видимо, на автомате меня окликнул, а теперь приходит осознание того, что в текущих обстоятельствах общение у нас, мягко говоря, простым не выйдет. На его лице рождается смесь смущения и досады.

– Да?

При виде него у меня обратная реакция – голову накрывает черной пеленой ярости. Неудержимо тянет всадить кулак ему в живот.

– Ты… приходил на тренировку? – Он чешет затылок.

Я подхожу ближе, мои пальцы с силой впиваются в твердое основание клюшки.

– Можешь не делать вид, что мы старые добрые друзья. – Говорю ему. – Это не так.

– И не собирался. – Насупливается Виктор.

Делает вдох, слишком явно собирается с духом и вдруг выдает:

– Я хотел тебя предупредить.

– О чем?

Он прочищает горло, тоже подходит ближе:

– Я не дам тебе ее обидеть.

Я застываю с открытым ртом.

Не знаю, что сказать. Он сбил меня с толку. Одновременно хочется вломить ему и… вломить!

Да, мне просто хочется порезать его на кусочки. Но одновременно я ему завидую. Мозг начинает лихорадочно гадать, насколько серьезны их отношения, раз Серебров лезет на рожон, пытаясь мне угрожать.

– Это все? – Уточняю я после паузы.

И вижу, как он опешил.

– Я… надеюсь, ты меня понял. – Говорит Виктор, создавая на своем лице еще большее напряжение, должное создавать впечатление серьезности его намерений и заявлений.

– Вы встречаетесь? – Решаю спросить его в лоб.

И вижу еще большую растерянность в его взгляде.

– Мы… мы не… мы это не обсуждали. – Отвечает он, беря себя в руки.

– Ясно. – Ухмыляюсь я.

Очевидно, ему бы этого хотелось. И это неприятно. Возможно, если бы он ее поимел, и на этом у них все кончилось, мне бы было сейчас легче.

– Слушай, давай на чистоту. – Останавливает меня Серебров, когда я уже собираюсь развернуться и уйти. – Я не хотел с тобой ссориться.

– Но. – Подсказываю я с усмешкой.

Он расправляет плечи:

– Но Мариана – та девушка, из-за которой я готов буду ввязаться в противостояние с любым, даже с тобой, если пойму, что у меня есть хоть малейший шанс на ее счет. В смысле… Я буду бороться за возможность быть с ней, если она этого захочет.

– То есть, она не хочет? – Меня охватывает дикое, пьянящее облегчение.

Боюсь, даже улыбку скрывать не получается, потому что Виктор мрачнеет, глядя на меня.

– Я просто хотел тебя предупредить. – Не отрывая от меня злого взгляда, цедит он. – Если тронешь ее – ответишь передо мной.

– Ты кто, ее рыцарь, что ли? – Смеюсь я.

Но мне ни хера не смешно. Его слова царапают меня изнутри, рвут на части.

– По крайней мере, как друг, я смогу ее защитить. – С вызовом говорит Серебров. – А там будет видно.

Я прикусываю язык, чтобы не сказать все, что о нем думаю. И стискиваю клюшку в руке, чтобы не пустить в ход против него. Ощущение такое, будто меня сжигают заживо, но я не хочу затевать новую драку: не сейчас, не в двадцати метрах от кабинета тренера.

Витек уходит, а я провожаю его раздраженным взглядом. Вот он – высокий, крепкий, хорошо сложенный и способный здраво мыслить. Такого ей и следовало выбрать сразу. Хорошего парня без тараканов в голове. Того, что будет красиво ухаживать и сделает ее счастливой. Того, кто вступится за нее перед циничным, травмированным уродом, вроде меня.

Он даст ей все, чего она заслуживает, и даже больше. А я не способен давать, я только отнимаю. Разрушаю, уничтожаю, ломаю, порчу.

Я не буду достоин Марианы никогда. И что самое плохое: Серебров знает об этом.

Мариана

Мне кажется, чем дольше мы не видимся, тем я больше думаю о Кае. У меня ломка. Хочется взглянуть на него хоть глазком. Пусть даже увидеть с другой – может, так будет легче помнить о том, что стоит держаться подальше. Все время хочется позвонить ему, написать – хотя бы, отправить улыбающийся смайлик, и получить в ответ какую-то реакцию.

А иногда случаются порывы простить его: такими ничтожными и ничего не значащими кажутся его поступки. Сердце нашептывает сказки о том, что Кай все осознал и изменился, и стоит дать ему еще один шанс – ради его поцелуев, прикосновений, горячих ласк. Ради короткого мига, на который можно будет снова оказаться в его объятиях и ощутить обманчивое счастье.

А все мелочи мы преодолеем: его неконтролируемую агрессию, жестокость, эгоистичность, неверность. Забудем про боль, что причинили друг другу. Но затем вступает разум, напоминая про Эмилию, про его родных, что собирались использовать меня в своих целях, про других девушек в его объятиях, про все обидные слова.

И меня отпускает.

На время. До следующего приступа, за который мне потом станет невыносимо стыдно.

И я вдруг понимаю, что все делаю правильно. Нужно только немножечко потерпеть: пройдет время, и обязательно станет легче. Возможно, по истечении лет я даже смогу спокойно смотреть на Кая и разговаривать с ним, не дрожа при этом всем телом, не краснея и не испытывая мучительное, постыдное возбуждение, истязающее все тело. И очень хочется верить, что тогда мое желание бросить все и вернуться в его объятия, принеся себя в жертву его порокам, сойдет на нет.

– Ты заходишь или так и будешь подпирать стену? – Обращается ко мне худенький парнишка в толстенных очках.

Мы стоим возле аудитории профессора Двинских. Большинство посетителей его курса уже в помещении, я одна топчусь возле двери, не зная, стоит ли мне войти, или лучше пройти мимо, так как мечта о стажировке уже не так привлекательна, как раньше. Сейчас я ощущаю совершенную растерянность, и подработка, например, в кафе или аниматором в торговом центре кажется мне более разумной, чем трата времени на интенсив в свободное от учебы время.

– Не знаю. – Отвечаю я, бросив на него мимолетный взгляд.

Наверное, такой же зубрила, какой всегда была я – засыпает и просыпается в обнимку с умными книжками.

– Сегодня «Алло, мы ищем таланты».

– Что? – Вопросительно поворачиваюсь к нему.

Признаюсь, незнакомцу удалось привлечь мое внимание.

– Опять какие-то отборочные. – Говорит тощий парнишка, поправив очки. – Кто лучше всех напишет тест, получит направление на стажировку.

– Тест?

Он пожимает плечами:

– Сочинение, ребус, сканворд, задачка на логику. Каждый год Двинских придумывает что-то новенькое.

– Понятно. – Задумчиво тяну я.

– Так ты не пойдешь?

Теперь моя очередь пожимать плечами.

– Не знаю.

– Тебе не интересна стажировка?

– Еще не решила.

– И правильно. Не ходи. – Усмехается он.

– Почему? – Настораживаюсь я.

– Моя старшая сестра в прошлом году проходила стажировку по направлению профессора, в этом году уже работает на полставки младшим редактором. – Парень морщится.

– Как-то ты не весело об этом говоришь.

– Да. – Улыбается он. – Ее стол в углу, за шкафом. Работает с рукописями, на которые вечно не хватает бюджетов, и завидует коллегам, что издают третьесортную научпоп галиматью – у тех зарплата выше, почет от начальства и столы у панорамного окна.

– Кисло. – Вздыхаю я.

– Все хотят стол с видом на город.

– Если для этого нужно работать с галиматьей, то я – пас.

Мы улыбаемся друг другу.

– Даже за шкафом можно с любовью делать то, во что ты веришь. – Подмигивает мне он.

– Советуешь попробовать?

– Конечно. – Парень кивает на дверь.

И я вхожу первой, даже не спросив, как его зовут.

В помещении куча народа, и мне приходится пробираться на галерку, чтобы найти место, где можно присесть. Тощий парень тут же теряется в массе студентов, заполнивших аудиторию. Шум стихает, едва профессор подает знак.

– Приветствую всех. Ого, как сегодня вас много. – Говорит он, оглядывая ряды. – Вероятно, из-за этого и испортилась погода.

По кабинету проносится гул смешков.

– Но перед тем, как мы приступим к обсуждению новой темы, я попрошу вас достать листочки и подписать в правом верхнем углу фамилию и номер группы. – Профессор берет со стола книгу и открывает на том месте, где она заложена бумажкой. – Сейчас я прочту вам стихотворение Иосифа Бродского «Я памятник воздвиг себе иной». У вас будет пятнадцать минут на то, чтобы коротко, в виде эссе, выразить свои мысли о нем на ваших листочках. – Он также берет со стола стопку бумаг и передает девушке с первого ряда. – Раздайте текст стихотворения всем присутствующим, Марина.

Та бросается помогать профессору. Листы с текстом быстро расходятся по рядам. Я получаю свой одновременно с тем, как Двинских начинает зачитывать его вслух:

 
Я памятник себе воздвиг иной!
К постыдному столетию – спиной.
К любви своей потерянной – лицом.
И грудь – велосипедным колесом.
А ягодицы – к морю полуправд.
Какой не окружай меня ландшафт,
Чего бы ни пришлось мне извинять,
Я облик свой не стану изменять.
Мне высота и поза та мила.
Меня туда усталость вознесла.
/…/
 

Пока профессор дочитывает, у меня мурашки бегают по спине. В голове – ни одной мысли, и миллион одновременно. Как будто все это обо мне, о современных людях. С горечью и иронией, о жизни и личных переживаниях. О лицемерии, потерях, независимости.

Дослушав, я впиваюсь глазами в печатный текст.

Чего профессор ждет от нас? О чем хочет прочесть в этих коротких, сумбурных попытках постичь смысл стихотворения?

Я раздумываю около пары минут, затем ныряю косым взглядом в листочек соседки. Она пишет про социалистическую действительность, убивающее собственное «Я» и презрение к властям. Смотрю в листочек соседа с другой стороны – там про эмиграцию Бродского и его нежелание отказываться от убеждений. Все, что и так видно в строках без лупы.

И мне становится неуютно. У меня недостаточно жизненного опыта, чтобы написать что-то большее в противовес тому, что будет содержаться в эссе всех остальных слушателей курса, но и быть как все – тоже не мое.

И тогда я беру ручку и начинаю писать про противопоставление постыдного прошлого потерянной любви. Рассуждаю о том, как важно оставаться самим собой при любых обстоятельствах и сохранять чувство собственного достоинства. А потом говорю об искренних чувствах, о любви, к которой мы становимся лицом, и, когда время заканчивается, меня словно прорывает: я смахиваю слезы, сложив листок пополам и глядя, как его передают по рядам.

У меня такое чувство, будто, наконец, я поделилась с другом частью боли. И в этот момент ощущаю еще большую пустоту – рядом со мной никого, с кем можно поговорить по душам. И собой я тоже, увы, не осталась.

* * *

По пути из столовой в раздевалку меня кто-то окликает.

– Мариана!

Я оборачиваюсь. Это Макс Лернер. Он улыбается, и, похоже, неловкость в общении тут испытываю только я.

– Привет. – Он продирается ко мне через толпу первокурсников, оккупировавших подходы к гардеробу.

– Привет. – Отвечаю я, заправив пряди волос за уши и нервно облизнув губы. – Как твой нос?

«Молодец. Не нашла никакой другой темы для разговора».

– Неплохо. – Широко улыбается он и стучит пальцем себе по носу. – Все зажило.

– Ты сказал, что у тебя перелом. – С усмешкой напоминаю я. – За это Кая отстранили на две недели от занятий.

– Был сильный отек. – Тут же находит он, что ответить. – Но обошлось. Неужели, ты обиделась, что ему за это попало?

От Макса приятно пахнет парфюмом с нотками сандала и кожи, и я невольно вспоминаю, как мы с ним проводили время и чуть не начали встречаться.

– Я думала, ты обиделся и, словно девчонка, решил ему отомстить. – Парирую я.

Лернер округляет глаза, замирает на секунду, а затем разражается смехом.

– А ты изменилась! – Говорит он, оглядывая меня с головы до ног.

– Вовсе нет. – Отвечаю я, подернув плечами. – Просто могу быть разной, но не все это с ходу замечают.

– Такой ты мне нравишься даже больше. – Признается Макс.

– У меня похожее ощущение. – Подмигиваю ему и продолжаю путь.

– Мариана. – Он догоняет меня, мы равняемся.

– Да?

– Не ударишь, если спрошу?

– Я же не Кай. – Усмехаюсь.

Макс останавливает меня, положив ладони на мои плечи.

– Буду дураком, если не задам этот вопрос.

– Давай, валяй. – Говорю, глядя на него снизу вверх.

– В универе говорят про вас с ним всякое…

– Веришь сплетням? – Разочарованно качаю головой. – Тогда заранее «да» на все вопросы. Все, что говорят обо мне – правда.

– Черт, я знаю, что нет. – Он делает вдох и бросает взгляд в потолок, будто ищет там ответы, затем возвращает взгляд на меня. – Мы с тобой неплохо успели узнать друг друга, и я не идиот, чтобы верить всем этим слухам про твою богатую личную жизнь. Прости, что завел разговор об этом.

– Нет проблем. – Хмыкаю я. – Мне даже нравится, что все считают меня грязной шлюшкой: столько внимания, комплиментов, шепотков в коридорах. Получила бы я столько внимания, оставшись серой мышкой?

– Никогда не поверю, что тебе нравятся такие разговоры за спиной. – По-доброму улыбается он мне.

Я решаю оставить его замечание без ответа. Не буду же я доказывать ему, что у меня сейчас в душе дыра размером с океан, которая никак не хочет затягиваться, и мне действительно все равно, что говорят обо мне в универе.

– Короче, к черту злые языки, – взмахивает руками Макс, – Кай – парень заметный, девчонки ревнуют и, ясное дело, будут говорить всякое. Мне нужно знать для себя: что там у вас? Было или есть.

– Хочешь знать, получишь ли снова по морде, если продолжишь со мной общаться? – Прищуриваюсь я.

– Вот сейчас было грубо. – С улыбкой произносит он, автоматически касаясь носа. – Но да. Не знаю, что там у вас с Каем, но если у меня есть шанс…

– Ты серьезно? – Мне становится смешно, и я хлопаю его по плечу.

– Да. – Теряется Макс.

– Мне кажется, я еще лет сто никаких отношений не захочу. – Обхожу его и оборачиваюсь. – Прости, Макс. Мы с Каем не вместе, но после того, что у нас было, у меня иммунитет на мужчин на всю оставшуюся жизнь.

– А Серебров? – Не сдается он.

И я не удерживаюсь от улыбки:

– Не согласился даже на секс по дружбе – просто бесполезен!

Макс сначала теряет челюсть, затем трясет рукой, будто обжегся:

– А ты – горячая штучка!

Я лишь отмахиваюсь.

– Я бы тебе не отказал! – Раскинув руки как для объятья, кричит он.

– Знаю. – Подмигиваю ему. – Всегда знала, что на тебя можно положиться!

– Положиться… – Смакует он на языке это слово. Затем взмахивает рукой. – Обожаю тебя!

Я ухожу, смеясь.

– Может, все-таки сходим вместе куда-нибудь? – Бросает Макс, не стесняясь посторонних ушей.

Но я лишь пожимаю плечами, собирая их косые взгляды. И поднимаюсь по лестнице, виляя бедрами в короткой плиссированной юбочке. Не скажу, что мне реально нравится, как воспринимают в универе новую меня, но, по крайней мере, в этой уверенной девчонке с лукавой улыбкой никто точно не увидит меня настоящую – несчастную, потерянную, забившуюся в самый дальний угол реальности и заставляющую саму себя просто жить дальше.

* * *

– Ты что, меня избегаешь? – Спрашивает Витя, преграждая мне путь, когда я спускаюсь с крыльца.

– С чего ты так решил? – Краснею я.

– Там, в холле, ты же видела меня? Я махнул тебе рукой.

– Правда? – Мне плохо удается врать.

– Видела. – Расстраивается он, догадавшись обо всем по моему лицу.

– Ладно. Ладно! Видела! – Я дергаю его за рукав, пока он не ушел. Заставляю посмотреть мне в глаза. – Прости.

– Не хочешь, чтобы нас видели вместе? – Спрашивает он в лоб.

– Ну… в общем, да.

– Так и понял. – Все же разворачивается Виктор.

– Вить! – Я оббегаю его и больше не даю и шагу ступить. – Постой.

Но, заметив, как я воровато озираюсь по сторонам, он не выдерживает и пытается вырваться.

– Это все из-за Алинки. – Объясняю я. – Ну, не могу я так.

– Как? – Рычит Серебров.

– Мы с тобой просто дружим, а она наверняка воспринимает это все по-другому!

– А, ясно. – Хмурится он. Его зеленые глаза сверкают обидой. – Тогда да – будем прятаться. Обожаю тайную дружбу.

И, покачав головой, сбегает со ступенек.

– Да, блин. – Вздыхаю я.

Мне хочется окликнуть его, но вокруг столько народа, а я не хочу, чтобы о нас продолжали судачить. Обо мне пусть хоть что сочиняют, но только бы не связывали с Виктором – это причинит боль Алине.

И я иду за ним следом, отстав на десяток шагов.

– Вить! – Зову его, когда мы приближаемся к стоянке.

Он оборачивается. Мое сердце пускается вскачь.

– Не сердись. – Говорю, подходя ближе.

Серебров смотрит на меня сверху вниз и часто дышит.

– А что, если я не захочу просто дружить? Тем более, тайно?