Текст книги "Остановите печать!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ostanovite-pechat-117330.jpg)
Автор книги: Майкл Иннес
Жанр: Классические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Паук ожил?! – воскликнул он. – В этом заключен глубочайший философский смысл. Бентон, мой дражайший собрат по науке, скажите: ваше литературное невежество распространяется и на Франкенштейна?
Бентон, в момент безотчетной агрессивности приравнявший чтение к алкоголизму, попал в затруднительное положение.
– Ректор, – ответил он, – давайте позволим Уинтеру поведать нам свою историю до конца, каким бы он ни оказался. А что касается Франкенштейна, то имя мне представляется знакомым. Это не он проводил раскопки гробниц Седьмой династии?
Буссеншут важно покачал головой.
– Речь идет о совершенно другом Франкенштейне, Бентон. Абсолютно другом. Франкенштейн, о котором мы говорим, изучал в Женеве натурфилософию.
– И постиг секрет, – подхватил Уинтер, которому порой нравилось вместе с Буссеншутом дразнить Бентона, – как вселить жизнь в мертвую материю. Из костей, собранных по склепам на кладбищах, он соорудил подобие человеческого существа, а потом оживил его!
– Причем существа сверхъестественных размеров, наделенного невероятной силой. – Буссеншут неожиданно постучал пальцем по винному пятну на груди Бентона. – Но настолько отвратительной наружности, что оно внушало страх и отвращение всем, кто его видел. – И посмотрел на Бентона в упор. – А голос его звучал просто отталкивающе.
– Ну, знаете, – заерзал на стуле Бентон, – не стоило бы опять…
– Одинокое и глубоко несчастное, – продолжил Уинтер, – это существо возненавидело своего создателя. Оно убило брата Франкенштейна и его невесту.
– А потом и самого Франкенштейна, – подвел итог Буссеншут. – К тому же никто не знает: быть может, монстр до сих пор шатается где-то по белу свету. Но хотелось бы услышать дальше вашу историю, Уинтер.
– Как я уже сказал, – снова взял слово Уинтер, – Паук ограбил дом миссис Бердвайр. А еще, – он сделал театральную паузу, – Пауку все известно.
Простое повторение слов Тимми стало кульминационным моментом вечера. Бентон вскочил на ноги и с хриплым криком бросился вон из комнаты.
Буссеншут потянулся за сигаретой и жестом показал официанту, что перед ним можно поставить чашку с кофе.
– Все это, – произнес он, наслаждаясь каждым звуком своего голоса, – самое интересное, что произошло за долгие годы. Какие непостижимые связи образуются порой между разрозненными, казалось бы, вещами! – Он бросил полный лукавства взгляд на возвышавшегося над ним доктора Гропера. – Мы часто спорим, дорогой Уинтер, о странных ассоциациях между идеями. Но насколько же более значительной и таинственной оказывается скрытая связь фактов. Реакция Бентона на ограбление, о котором вы случайно упомянули, поистине достойна пера самого мистер Элиота. А теперь поделитесь со мной – а тем самым и с Маммери – подробностями превращения Паука в реального человека.
И Уинтер в деталях повторил рассказ Тимми Элиота.
Уже под утро он снова воспроизвел его в памяти со всеми искажениями, домыслами и логическими натяжками, свойственными сну. Он вновь очутился в преподавательской гостиной, но только пол в ней почему-то оказался жидким и перекатывался под ногами подобно студеным морским волнам. Присутствовали Буссеншут, Маммери и Бентон, но была и какая-то смутная четвертая фигура – должно быть, отец Тимми Элиота. И его задача заключалась в том, чтобы свести эту четверку вместе за столом, поверх которого пристроился еще более смутный силуэт. В нем, тем не менее, без труда угадывался Джаспер Шун, знаменитый коллекционер и оружейный магнат, державший в руке афинский папирус. Стол плавал то в одном месте, то в другом, но при этом, словно подчиняясь недавно открытым физическим законам, не оказывался в одной и той же точке пространства. Как не хотели сходиться вместе и люди, хотя именно это от них и требовалось. А над камином доминировал портрет доктора Гропера, изображенного в виде огромного мохнатого паука, одна из лап которого в гротескном изломе опиралась на кипу из тридцати семи книг. И Уинтер понимал, что его собственные усилия, в сущности, сводились к созданию тридцать восьмого романа, вот только его части не желали соединяться, а расползались по четырем отдаленным углам сознания.
А затем доктор Гропер, так и не дождавшись воцарения милых его сердцу порядка и математической последовательности во всем, ударил лапой; книги начали стремительно расти в размерах, словно молниеносно приближавшиеся к тебе снаряды, и разлетелись в стороны. Потом не осталось ничего, кроме самого Уинтера, плававшего в холодном море, волнение на поверхности которого полностью улеглось. И его мозг – тоже холодный и спокойный, отстранившийся от наносных фантазий – поддерживала в рабочем состоянии лишь одна интеллектуальная проблема, отчего создавалось впечатление, будто он вовсе не спит.
Откуда мог шутник, развлекавшийся за счет мистера Элиота, знать о литературных замыслах, которые были похоронены, так и не покинув сознания автора?
Ответ мгновенно сформировался сам собой, но сразу же оказался заглушен бормотанием и болтовней. Все говорили разом. С кем-то оживленно беседовал Тимми. Ученые разговаривали в типичной для себя манере, то есть как люди, которым в жизни остается лишь разговор ради самого разговора. На какое-то время он вновь оказался в стенах преподавательской гостиной, заполненной голосами так, словно целью собравшихся было переговорить друг друга. Марафон болтливости. Причем доктор Гропер (снова в обличье, приданном ему Реборном) благосклонно взирал на происходившее. Уинтер постарался вновь заставить рассудок работать, но его сознанием уже прочно владел сон. Его ум превратился в мозг творца, в мозг творца романов. А сам он стал Пауком. Но одновременно ассоциировал себя с теми людьми, для которых Паук ткал паутину. Это напоминало средневековые проповеди, где человеку могла одновременно отводиться роль и пирующего, и поедаемого другими в момент последней и самой великой трапезы Судного дня.
А потом появилась миссис Бердвайр. Она возникла из темного угла сна и превратилась в огромную тропическую паутину, из которой бессилен был выбраться любой самый могучий мужчина. Но уж эта участь его не постигнет! Такое столкновение станет фатальным. И он побежал, а миссис Бердвайр, прорубая себе путь сквозь джунгли телефонов и пишущих машинок, последовала за ним. Он бежал, бежал, бежал. Пока не проснулся.
2
Оксфорд – сам по себе восхитительный сон, в котором эхом отдаются крики кукушек, перезвоны многочисленных колоколов, раздается пение жаворонков, мельтешат в воздухе грачи, плавно несет воды река. И сейчас этот Оксфорд накренился, задрожал, и образ его исказился в изменчивости параллакса. Но продолжалось это всего несколько секунд, а потом все встало на свои места и обрело устойчивый ритм. С разной скоростью стали вращаться вокруг своей оси шпили церквей, крыши домов, барабаны газгольдеров. Именно таким танцевальным движением, замысловатым, как фигуры в сарабанде, Оксфорд встречает вас и точно так же прощается с вами. Город, уступая темпу движения локомотива железнодорожной компании «Грейт вестерн», открывает свои прелести во всей наготе подобно античной богине, а потом на ваших глазах подбирает повседневное бельишко, когда праздник прощания кончается: неряшливую юбку из кирпича здесь, неухоженные заросли кустов там. А поезд уже уносит вас ближе к кондитерским фабрикам Рединга или, быть может, тащит на запад в самое интимное чрево Англии.
Тимоти Элиот, уютно устроившийся в углу купе с разрешением на отпуск в кармане, как выяснилось, прекрасно осознавал символику, содержавшуюся в набиравшем скорость поезде, покидавшем Оксфорд.
– Всего через год, – в серьезной задумчивости произнес он, – я стану выпускником и уеду отсюда, быть может, навсегда.
И прямым мундштуком своей изящной трубки указал на постепенно исчезавшие в отдалении башни.
Уинтер, чей завтрак тем утром пришлось сделать более поспешным, чем ему бы хотелось, оторвал взгляд от разворота «Таймс».
– И вы – безусловно, лучшее из всего, что производит Оксфорд, – сказал он. – Вот только благодарите бога, что уедете отсюда, и ни о чем не жалейте. Надеюсь, вы не затаили мечту вернуться в университет преподавателем?
Тимми принялся набивать трубку той безымянной, но дорогой смесью, которую, как подметил Уинтер, владельцы оксфордских табачных лавок с удовольствием готовили по договоренности со студентами, считавшими это вопросом принципа. Потом он посмотрел на куратора с некоторым вызовом.
– А знаете, я пока ни в чем не уверен. Ваша жизнь представляется мне достаточно приятным существованием в кругу коллег и друзей, хотя несколько скучноватым.
– Так и есть, – Уинтеру сразу вспомнились Буссеншут, Маммери и Бентон.
– И, мне кажется, способностей у меня вполне достаточно.
– Вне всякого сомнения.
– Мне послышался сарказм в вашем голосе. Так достаточно или нет?
– По крайней мере, вы для этого в нужной степени ленивы. И проблема здесь не столько в способностях, сколько в темпераменте. А теперь дайте мне, пожалуйста, минут десять, чтобы закончить с газетой, и мы поговорим о чем-нибудь гораздо более интересном.
– Разумеется, о Пауке.
Заручившись компанией Уинтера, Тимми уже не слишком торопился посвящать его в дальнейшие детали своей домашней ситуации. Он порылся в карманах.
– Послушайте, нет ли у вас спичек? Я собирался стащить коробок в студенческом общежитии, но как-то забыл об этом.
С недовольной гримасой Уинтер достал из кармана спички.
– Насколько я понимаю, вы вполне обеспеченный молодой человек, и потому не вижу причин в необходимости красть спички у людей, которые их оплачивают для всех студентов.
Тимми сонно улыбнулся. Он позавтракал у Уинтера, умяв порцию копченой рыбы, омлет из двух яиц с беконом, свой собственный поджаренный хлеб, а заодно и ломоть, предназначавшийся для хозяина, причем намазал на них добрую треть банки джема.
– Мне кажется, – сказал он, – я тоже в какой-то степени оплачиваю покупку спичек для всех.
– Вы оплачиваете едва ли одну спичку из десятки. На остальные идут деньги, завещанные колледжу давно усопшими благодетелями вроде Уильяма Чалфонта, Ричарда Лиса, сэра Хэмфри Боуна и некоторых других. Оксфорд берет с вас в качестве платы за обучение пенни, отдавая втрое большую сумму.
– Tant mieux[15]15
Тем лучше (фр.).
[Закрыть], – не без нахальства бросил Тимми. Этот юнец в точности знал границу того, что прощалось по молодости лет. И потому добавил не без ехидства: – Некрологи они обычно печатают на шестой полосе.
А сам взялся за свежий номер журнала «Современная поэзия».
Уинтер, действительно имевший привычку первым делом просматривать некрологи, демонстративно принялся знакомиться с новостями юриспруденции. Но прошло совсем немного времени, и Тимми, внимательно прочитав несколько стихотворений, а потом с любопытством и не без внутренней насмешки изучив рецензии на них, решил вернуться к прежней теме. Он отложил журнал в сторону и неожиданно жестко спросил:
– Que faire?
– Не совсем понял, в чем суть вопроса.
– Que faire? Это означает: «Что делать?»
– Спасибо за перевод.
– Я вот что имею в виду. Предположим, вы действительно даете мне так называемое «либеральное образование». Но что в итоге я приобретаю? Какие, черт побери, получаю реальные знания? На тот случай, если мне вдруг вздумается найти себе работу. На что я годен?
Выигрывая время, Уинтер поднялся и сунул «Таймс» в свой чемодан, лежавший на багажной полке.
– Вы считаете, – спросил он затем, – что это имеет отношение к цели нашей нынешней экспедиции?
– Не знаю. Но вопрос задаю совершенно серьезно. Мне интересно, зачем, если верить вашему объяснению, вы вкладываете столько налички в мое образование и что из меня получится в итоге? Вот и все.
– А как мне показалась, я объяснил, что, выражаясь на вашем жаргоне, «наличку» в вас вложили Уильям Чалфонт и Ричард Лис. Они сделали все, чтобы вы могли жить в комфорте, наслаждаться обществом достойных людей, иметь в своем распоряжении два-три миллиона книг и учебников, получая по разработанной веками системе сугубо индивидуальное образование, печать которого пребудет на вас всю оставшуюся жизнь и – да простит меня господь! – ляжет вместе с вами в могилу. А теперь, если вам не сложно, расскажите мне подробнее о Пауке.
Но Тимми упрямо помотал головой.
– Всему свое время. Продолжайте, будьте любезны, перечислять все то, что я получаю в колледже. Это очень приятно слушать.
– Что ж, извольте. В ту же могилу, – Уинтер выразительным жестом указал в пол вагона, – вы унесете, помимо прочего, привычку разговаривать со всеми нервным тоном, ставшую продуктом изысканного, но избыточного питания, а также злоупотребления вином, для обеспечения вас которым изо дня в день тяжело трудятся шахтеры Уэльса и Калгурли[16]16
Город в Австралии, в прежние времена центр добычи золота и никеля.
[Закрыть]. В мире, где многим приходится во всем себя ограничивать, вы, как уважаемый выпускник Оксфорда, будете наслаждаться привилегией путешествовать на все более комфортабельных средствах передвижения, разрабатываемых уже не одним поколением талантливых инженеров…
Тимоти вздохнул.
– Как же красиво вас научили говорить! Вы умеете делать паузы в нужных местах, чтобы вдохнуть и только потом продолжить фразу.
– Вы наглый молодой человек, и вашу наглость в большинстве случаев сдерживает только хорошее воспитание, которое тоже стоило приличных денег. Что же касается полученных вами знаний, то благодаря моим усилиям вы овладели греческим языком и латынью, а материальное благополучие семьи Элиотов, открывшее для вас Европу, позволило усвоить на хорошем уровне французский, немецкий и итальянский. Если говорить о возможной работе, то любое туристическое агентство примет вас на должность переводчика при крупном лондонском железнодорожном вокзале.
Тимми прикоснулся к шляпе и подкрутил воображаемые усы.
– Неплохая идея! Должен признаться, что строю планы примерно в указанном вами направлении. Возможно, стану дипломатом. Хьюго тоже стремится к этому.
И Тимми расплылся в улыбке. Он был постоянно в кого-то платонически влюблен. В данный момент, насколько было известно Уинтеру, предметом увлечения служил молодой человек из Нового колледжа, придерживавшийся безнадежно ортодоксальных взглядов.
– Вы о Хьюго Топлэди? Но, как я полагаю, он учился в Итоне, верно? Вам не кажется, что лучше было исполнить желание отца и тоже получить аттестат зрелости там, если вас манит к себе дипломатическое поприще?
– В наши дни стали допускать много отклонений от прежде общепринятых правил. И, как я подчеркнул, это только план, одна из возможностей. Но я в любом случае не хотел бы связывать себя занятиями наукой. Вот папу она увлекает в редкие часы, когда он свободен от Паука. И Белинду тоже.
– Белинду?
– Да, мою старшую сестру. Отец поглощен творчеством Поупа. И даже назвал дочь именем девушки, которую изнасиловали в одной из его поэм[17]17
Имеется в виду поэма «Похищенный локон».
[Закрыть].
Уинтер в ответ издал невнятный звук, напомнив самому себе Маммери.
– Расскажите об этом на собеседовании в Министерстве иностранных дел, – сказал он. – Совету из седовласых отставных послов такой подход едва ли придется по душе. Но мы, по крайней мере, сдвинулись с мертвой точки. Итак, у вас есть сестра по имени Белинда. Продолжайте же знакомить меня с остальными членами семьи Элиотов. – Он сделал паузу. – Хотя при условии, что вам это нужно. Поскольку, как я начинаю подозревать, вы вовлекли меня в эту увеселительную прогулку только потому, что рассчитывали с моей помощью получить разрешение на отлучку из колледжа.
Тимми совершенно детским жестом показал, что готов перерезать ладонью собственное горло.
– Клянусь, это не так. Но, между прочим, вам было трудно добыть его?
– Чрезвычайно. В полночь я вынужден был беседовать на эту тему в спальне Бентона, и это после напряженного обсуждения ее в гостиной. Пришлось пустить в ход лесть, а потом и подкуп. Я посвятил его в одну лингвистическую проблему, которой прежде хотел заниматься единолично.
– Бедный мистер Бентон. Я, увы, не стал одним из его любимчиков. Кстати, об упомянутом вами оксфордском нервном тоне. Бентон, вероятно, типичный его носитель?
Уинтер задумчиво посмотрел на своего воспитанника.
– Нет, Бентон для нас скорее предмет импорта. Но нервишки у него шалят как положено. Почему вас это заинтересовало?
Тимми лишь неопределенно пожал плечами.
– Именно потому, что он меня не любит, а это показатель духовного смятения. Спасибо, что пожертвовали ради меня волнующей вас научной задачей. Спешу заверить, что искренне заинтересован в вашей помощи. – На мгновение в глазах Тимми действительно застыло выражение обманчивой искренности, но он тут же добавил: – Впрочем, мы так или иначе отлично проведем время. Хьюго ведь тоже приедет.
– Вы меня дурачите! Он не сможет.
– Смог запросто. Скажу больше, он едет с нами одним поездом. Но, разумеется, у него место в мягком вагоне.
– Ну, конечно!
Тимми потянулся, удобнее устроился в кресле и придал лицу нарочито дурашливое выражение.
– Чудно, не правда ли, что у нас в компании будет столь славный малый?
Уинтер оглядел купе с таким видом, словно ему в нем чего-то не хватало.
– Скажите, Тимми, в вашей школе для мальчиков и девочек было принято пороть нерадивых учеников?
– Боже упаси! В этом смысле моя задница девственна. Она не ведает, что такое розга.
– В таком случае мне кажется, что никогда не поздно познакомиться.
– Но давайте все-таки вернемся к Пауку, – поспешно сказал Тимми.
Паук – оживший и внушавший страх – сначала дал о себе знать по телефону. И, переключившись на разговор о нем, Тимми вполне связно и детально поведал о том инциденте. Однажды вечером они с отцом играли в пикет[18]18
Карточная игра.
[Закрыть], когда зазвонил телефон. Мистер Элиот снял трубку, поскольку аппарат находился возле него, и собирался что-то сказать, но резко осекся и несколько секунд слушал со все возраставшим негодованием. Он уже собрался было повесить трубку, но передумал, послушал еще недолго, после чего дал отбой с раздраженным восклицанием. Затем повернулся к Тимми, небрежно заметил, как ему жаль, что секретарям тоже приходится предоставлять отпуск, словно они – нормальные человеческие существа, и продолжил игру.
Обычно на все звонки отвечал секретарь мистера Элиота, но поскольку он уехал отдыхать, телефонный аппарат в библиотеке напрямую подключили к городской линии. По ядовитой шутке отца Тимми заключил, что звонок был из серии глупых выходок читателей, с которыми знаменитым авторам приходится мириться, и потому не стал вдаваться в подробности. И его сдержанность получила достойную оценку, ибо тем же вечером мистер Элиот сам рассказал о случившемся. Стоило ему лишь снять трубку, как кто-то произнес: «Я – Паук. Мне известно все». Именно в этот момент мистер Элиот ощутил порыв прервать беседу, но воздержался. И незнакомец продолжил: «Я звоню, чтобы предостеречь вашу возлюбленную миссис Бердвайр». После чего мистер Элиот в гневе повесил трубку. На третью ночь после этого происшествия дом миссис Бердвайр подвергся ограблению.
После чего Паук вошел во вкус. В один прекрасный день к ним зашел викарий местной церкви, с трудом скрывавший охвативший его ужас. По всей видимости, ему тоже позвонил Паук и пригрозил, что ему все известно. Перед мистером Элиотом встала весьма затруднительная задача успокоить своего посетителя, не вызвав его на излишнюю откровенность. Как он объяснил Тимми, несложно было понять, что на совести викария тяжким грузом лежит грех сомнения. Затем наступил черед женщины – директора школы в их городке. Паук (очевидно на этот раз выступая в роли Паука-сыщика) сообщил ей, что мистер Элиот, и только мистер Элиот, может раскрыть ей страшную тайну о том, кто ее настоящий отец. У самой начальницы школы на этот счет никогда не возникало ни малейших сомнений, но Паук выбрал жертву, продемонстрировав отменное знание человеческой психологии, и мистеру Элиоту пришлось пройти через целый ряд пренеприятных объяснений, прежде чем недоразумение было улажено. Потом Паук с видимым наслаждением пускался в еще несколько столь же абсурдных авантюр. Такой характер носила первая фаза его деятельности.
Второй этап оказался значительно более тонко рассчитанным, и, по логике вещей, ему следовало бы стать первым. Потому что если поначалу Паук сразу выступил в роли совершенно независимого существа, действовавшего как ему заблагорассудится, то чуть позже он создал иллюзию, будто сумел вырваться из бумажных оков, в которых его прежде удерживали. Создавалось впечатление, и здесь Тимми дал полную волю своей фантазии, что неодушевленный сборник сочинений его отца вдруг задрожал, треснул, и из него, как из кокона, вылупилось нечто живое. Это напомнило ему также рекламную картинку, запавшую в душу еще в подростковом возрасте: нечто вроде прообраза нарождавшегося сюрреализма – рисунок изображал знаменитостей прошлого, выходящих из глухой стены, чтобы отведать популярный сорт виски.
Мистеру Элиоту потребовалось некоторое время для полного осознания происходившего. Дело в том, что у него выработалась достаточно необычная манера создавать свои произведения. Ему, как правило, нравилось работать над двумя романами одновременно, а кроме того, на его столе всегда лежали черновики нескольких рассказов, на которые он переключался лишь спорадически. Причем уже многие годы литературный труд не доставлял ему удовольствия, и он нередко отзывался о нем с заметным раздражением. Легко представить, насколько подобное отношение усугубилось, когда начались события, главным из которых стало ограбление миссис Бердвайр. А потом наступила нежданная перемена. Было замечено, как несколько раз подряд мистер Элиот говорил о своей текущей работе с удовлетворением; ему казалось, что его сочинения наполнились необычной жизненной силой и правдоподобием. Персонажи получались действительно похожими на живых людей и вели себя соответственно, то есть диктовали автору собственные сюжетные линии. Да, воистину писательский труд – благодарное занятие, пусть это стоит тебе бессонных ночей, когда ты заново перекраиваешь не слишком удавшуюся фабулу. А мистер Элиот, населивший свои предыдущие тридцать семь романов множеством достаточно ходульных героев, явно переживал период радостного удивления от этого нового чувства, ведь под его рукой ощущался трепет реальной жизни. Но вот продлился этот период не слишком долго. Все же новизна не только радовала мистера Элиота, но и повергала в недоумение, что не укрылось от близких к нему людей. Однажды утром у него состоялся тяжелый разговор с секретарем, в ходе которого вскрылась истинная причина перемен в творчестве писателя, воображение которого стало порождать персонажей, как будто не зависевших от воли создателя. Рукописи мистера Элиота загадочным образом сами собой переписывались, оставаясь в папках и никем не тронутые.
Когда Тимми дошел в своем рассказе до этого момента, Уинтер протестующе поднял руку.
– Мне кажется, молодой человек, что это как раз вы слишком хорошо обучились искусству красноречия. И фантазия у вас работает превосходно. Не стать ли вам продолжателем семейной традиции? Интересно, вы хоть сами понимаете, до какого абсурда доходите в драматизации событий? Рукописи, переписывающие сами себя! Это уже чересчур!
Тимми, безусловно, стремился придать своему повествованию как можно более драматический характер, однако посмотрел на куратора честными и округлившимися от удивления глазами, услышав недоверие в голосе Уинтера.
– Но именно так все и происходило! Ночами рукописи изменялись сами собой. Когда Паука направляли куда-то, а ему это не нравилось, он попросту вычеркивал на странице либо предложение, либо целый абзац, а потом переписывал фразу в соответствии со своими соображениями.
Какое-то время Уинтер выглядел ошеломленным. Затем покачал головой.
– Вынужден повторить: в вас говорит наследственная склонность сочинять небылицы. И это делает вас совершенно никуда негодным свидетелем для расследования реальных событий. Как выглядят рукописи? Где они хранятся? Сколь часто в них тайком вносились изменения? И главный вопрос: почему ваш отец сразу не заметил, что происходит?
– Могу я вас попросить не задавать больше одного вопроса одновременно? Я стараюсь показать вам, как случившееся повлияло на папу. Подобный подход представляется наилучшим, или вы не согласны?
– Полностью согласен. Так как выглядят рукописи?
Но именно в этот момент их размеренное движение остановилось во всех смыслах: и в физическом, и в умственном. Разговор прервался, а поезд прибыл в тупик.
– Паддингтонский вокзал, – сказал Тимми. – Как видите, перемены подстерегают нас всех. А для начала – пересадка.
Нередко бывает, что с людьми, которых не заметил при посадке в поезд, сталкиваешься, сойдя с него. Пока Тимми искал на платформе носильщика для своего непомерно большого чемодана, Уинтер неожиданно заметил Буссеншута.
– О, мой уважаемый коллега! Продолжаете путешествие дальше? – Взгляд Буссеншута, самым отвратительным в котором всегда было сияние, казалось бы, искренней благосклонности, устремился на Тимми. – А это случайно не тот самый юный Элиот, о котором мы разговаривали?
– Да, это он. Я приглашен провести выходные у него дома.
– И поймать Паука, верно? – Буссеншут сделал в воздухе ловкий жест, но не выразил ни малейшего неудовольствия. – Soyez heureux, mes enfants; vous êtes encore jeunes[19]19
«Будьте счастливы, дети мои; вы еще молоды» (фр.).
[Закрыть].
Уинтер, чьи сомнения относительно участия в экспедиции пока только усугублялись, ответил не слишком дружелюбной улыбкой.
– А вы собрались провести вечерок в столице, ректор? – И он понизил голос до малоправдоподобной имитации конфиденциальной беседы. – Мой двоюродный дед Эдвард постоянно твердит мне, что так называемый кордебалет в «Вэнити» хорош как никогда.
Буссеншут в ответ улыбнулся с видом человека, умеющего ценить даже такую степень доверия, но одновременно несколько снисходительно.
– Нет, – сказал он, – я направляюсь на встречу с Шуном. Меня чрезвычайно заинтересовал его папирус. Надеюсь, он окажет мне любезность и сделает для меня фотокопию. Мое поколение, дорогой Уинтер, видимо, недостаточно талантливо, чтобы решать все научные проблемы и укладываться в отведенные сорок часов работы в неделю. Будьте осторожны, ввязываясь в это дело. А мне пора взять такси. Au revoir.
Уинтер снял шляпу.
– Au revoir, ректор, – произнес он немного веселее. – Кстати, видите ту машину? Это как раз такси.
И отошел в сторону с приятным чувством, что в этом небольшом поединке последний раунд остался за ним.
Тимми в дальнем конце платформы уже крутился рядом с рослым молодым человеком, весьма странно снаряженным в путешествие. На нем был котелок, перчатки ядовито желтого цвета, а под мышкой он держал зонт. Тимми явно испытывал в его обществе тихий экстаз.
– Кстати, Уинтер, вы знакомы с Хьюго Топлэди? Хьюго, рад представить тебе Джеральда Уинтера.
Топлэди, напустив на себя вид человека, умеющего оперативно принимать важные решения, изрек:
– Рад знакомству.
Обмениваясь ничего незначащими любезностями, все трое разместились в салоне такси. И машина вывезла их из недр вокзала в постоянный и неумолчный шум лондонских улиц.
– Я успел рассказать Уинтеру о деле Паука, – сказал Тимми. – Он уверен, что сумеет разгадать эту головоломку.
Уинтер открыл рот, чтобы возразить, но его опередил Топлэди.
– Ужасающая глупость, – изрек он. – Нельзя воспринимать это иначе как шутку, но если вдуматься, то у этой шутки есть какой-то смысл, который пока невозможно понять.
Он постучал в пол такси стальным наконечником зонта.
– Смысл, который пока невозможно понять, – Тимми повторил эти слова, как особенно милую его сердцу строчку из Данте, но при этом с силой наступил Уинтеру на ногу, намекая, что говорит несерьезно. Все влюбленности Тимми, к счастью, сдерживали присущие ему чувство юмора и ирония. Но когда-нибудь, отметил про себя Уинтер, из него получится великолепный любовник: он обладал редким качеством влюбляться не в нечто придуманное в мечтах, а в имеющееся на самом деле.
– Лично я считаю, – продолжил Топлэди, явно ободренный восхищенной репликой своего обожателя, – что твоему отцу следует всерьез подумать о телефонном звонке. Да, уверен, лучшим ходом с его стороны станет звонок.
Он повернулся к Уинтеру, чтобы, по всей видимости, прикинуть возраст собеседника, и спросил:
– Вы со мной согласны, мистер Уинтер?
Тот поспешно поджал ноги под сиденье.
– Да, но только… э-э… кому он должен, по-вашему, позвонить?
Топлэди нахмурился.
– А это, – ответил он, – уже следующий вопрос, который нам необходимо обдумать.
В этот момент их машина мягко уперлась бампером во впереди стоящее такси.
Миновав реку, а затем несколько действительно уникальных достопримечательностей английской столицы, поезд погружается в серое однообразие домов с миллионами каминных труб, каждая из которых наводит на мысль об их унылом однообразии. Эти кварталы наглядно свидетельствуют, что городская жизнь не имеет ни цели, ни единого плана. «Огромное счастье, – подумал Уинтер, – находиться в вагоне, представляющем собой совершенно отдельный мир, пребыванию в котором придает смысл хотя бы то, что у всякой поездки есть определенная цель. И, хочется надеяться, вполне рациональная». Он наморщил лоб и поднялся, чтобы снова достать из чемодана свою «Таймс». Оставшиеся непрочитанными некрологи могли воздвигнуть временный барьер между ним и сложностями, с которыми столкнулись Элиоты.
– Я думаю, – сказал Топлэди, проделывая со своим телом разного рода эксперименты в надежде удобнее устроиться в купе вагона третьего класса, – о старшем констебле.
– Простите, что вы сказали?
– Я о звонке мистера Элиота. Старший констебль – самая подходящая кандидатура.
Тимми, снова свернувшийся калачиком в углу и с детским увлечением поедавший плитку молочного шоколада, вставил свою реплику:
– Между прочим, Уинтер, наши планы разоблачили. Вы знали об этом? Когда мы садились в поезд, я заметил, что в один из задних вагонов вошел ректор колледжа.
– Вы о Буссеншуте? Знаю. Он едет, чтобы встретиться со старым приятелем по фамилии Шун.
– Он встречается с Шуном? Уж не с тем ли самым…
– Старший констебль, – вежливо, но твердо перебил их Топлэди. – Или кто-нибудь другой. Быть может, даже рангом повыше.
Тимми, все еще занятый снятием фольги с последнего кусочка сладости, покачал головой.
– И старший констебль, и куда более важные полицейские чины приезжали к нам после ограбления дома Бердвайр. Но папе это не понравилось. Понимаете, в его книгах от полицейских прохода нет. Но сначала Паук регулярно оставлял их в дураках. А теперь он неизменно действует быстрее и умнее. И в обоих случаях они выглядят, мягко говоря, людьми не слишком умными и сообразительными. Порой до смешного тупыми. А потому, когда возникла необходимость обратиться к реальным полицейским, чтобы они приехали и расследовали… Расследовали нечто, прямо вытекающее из содержания романов, папе это, естественно, показалось несколько…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?