Текст книги "Остановите печать!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ostanovite-pechat-117330.jpg)
Автор книги: Майкл Иннес
Жанр: Классические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Да, дело весьма странное, – кивал доктор Чоун, – странное и тревожащее душу. Но мы, несомненно, найдем верное решение. – Он ободряюще посмотрел на мистера Элиота. – Для этого нам надо всего лишь внимательно оглядеться и выявить виновного.
– Мой дорогой Чоун, вы очень добры, уделяя время нашим необычным происшествиям. – Мистер Элиот глубоко погрузился в удобное кожаное кресло и в сгущавшихся сумерках мог и вовсе стать невидимым для собеседника, если бы доктор Чоун предусмотрительно не направил в его сторону свет настольной лампы. – Вы действительно считаете, что мы найдем верные ответы на все вопросы?
– Я считаю, – ответил Чоун, осторожно подбирая несколько иные выражения, – что мы сумеем все взять под контроль. – Мой опыт в подобного рода ситуациях, – он говорил так, словно учебники психиатрии пестрили примерами с отбившимися от рук Пауками, – подсказывает возможность каждый раз контролировать положение. Немного вдумчивого подхода, немного углубленного анализа, а потом принятие взвешенных и точно рассчитанных мер. Таким путем находится удовлетворительное объяснение для любой мистерии.
Мистер Элиот кивнул. Как показалось Чоуну, его глаза нервно бегали по затемненным углам комнаты.
– Чем старше я становлюсь, Чоун, тем больше укрепляюсь в распространенной точке зрения, что последствия наших действий непредсказуемы. Наши реальные поступки или порой даже не высказанные вслух мысли порождают силы, начинающие стучать в тысячи неведомых нам дверей. Наши фантазии вырываются на свободу и формируют судьбы совершенно посторонних людей. Так почему бы им тогда и не вернуться, чтобы ударить по нам самим тоже?
На лице Чоуна отразилось сочувственное понимание – а в некоторых аспектах актерской игры он мог дать сто очков вперед тому же Хольму.
– Очень верно подмечено, мистер Элиот. Верно подмечено и точно сформулировано. Тем не менее нам с вами следует отвлечься от всего и занять чисто объективную позицию. Мы должны отстраниться от обитателей этого дома, избавиться от заведомо предвзятого отношения ко всему, что нам слишком хорошо знакомо, и взглянуть на все глазами человека извне. Посмотреть на вещи так, будто видим их впервые. Давайте попытаемся, например, занять место одного из ваших гостей – человека совершенно беспристрастного. Он выходит на террасу и видит эту красную надпись. Что его особенно поразило бы при этом? Опасность затеи. Нанесший краску несомненно рисковал сломать себе шею. Но я не искушен в подобных нюансах и могу ошибаться. – Доктор Чоун бросил на мистера Элиота пристальный взгляд. – Зато, насколько мне известно, вы обладаете навыками альпиниста, не так ли?
– Да, и мне самому, и остальным в нашей семье нравятся походы в горы.
– В таком случае мне очень жаль, что мы не смогли устроить проверку для всех, находившихся в доме сразу после того, как это случилось.
– Проверить каждого? Господи! – Мистера Элиота явно поразило подобное предложение.
– И, как я предполагаю, при внимательном взгляде, – он подвинул лампу так, чтобы высветить черты лица мистера Элиота во всей их четкости, – мы бы заметили у кого-то отчетливые признаки шока. Если мы не имеем дело с профессиональным мойщиком стекол в высотных домах или скалолазом, приключение стало бы для злоумышленника чем-то совершенно новым, прежде неизведанным. Быть может, даже для альпиниста. А только что пережитая опасность неизбежно оставляет следы. Этого человека могли подвести нервы, стресс, даже отчетливая душевная травма.
– Травма? – встрепенулся мистер Элиот (быть может, тот мистер Элиот, который так любил легкие беседы на научные темы), и взгляд его просветлел. – Да, травма! Кажется, я начал понимать, к чему вы клоните.
Он вздрогнул, когда крупный уголек от прогоревших дров провалился сквозь каминную решетку.
– Но, к сожалению, – сказал Чоун, стараясь смягчить эффект своих слов, – теперь нам уже не удастся получить столь прямых и обличающих улик. Однако даже при этом мы сможем… э-э… взять ситуацию под полный контроль. Мы установим истину. – Он склонился и кочергой аккуратно поправил дрова в камине. – Помнится, вы сказали, что все началось с телефонного звонка?
Доктор Чоун прекрасно помнил, что лично ему Элиот ничего подобного не говорил, но опыт подсказывал, что при нынешнем состоянии пациента можно срезать пару углов, чтобы быстрее перейти к сути дела.
– И, по-моему, к телефону вас подозвал сын, первым снявший трубку?
– Да, так и было. – Но ответил мистер Элиот уже снова рассеянно.
Он вскинул голову, вслушиваясь. По коридору мимо двери библиотеки сквозняком носило гомон голосов. Чоун уже задумался, как продлить свою мысль дальше, когда мистер Элиот вдруг поправился:
– Нет. Это неверно. Простите, я отвлекся. Абсолютно четко помню, что на тот звонок ответил я сам. Тимми вообще ни о чем не знал, пока я не сообщил ему позже в тот же вечер о странном происшествии.
Чоун кивнул в сторону очага с видом глубокой задумчивости.
– А теперь давайте рассмотрим кандидатуры возможных подозреваемых.
– Подозреваемых? – Мистер Элиот оживился и заерзал в кресле. – За время своей работы я только и делал, что искал подозреваемых. Это, можно сказать, стало моей привычкой. – На мгновение его глаза вспыхнули веселым лукавством. – Мне в таком случае следует подозревать всех. Даже вас.
Доктор Чоун мгновенно сменил выражение лица на серьезное и мрачное. Он давно обнаружил, что ничто так не мешает проводить анализ состояния пациента, как приступы беспричинной эйфории, а потому всегда спешил сразу же притушить вспышки излишнего веселья.
– Мне жаль, – сказал он, – но мы не можем себе позволить столь легковесного подхода к делу. Поскольку, даже обещая, что сумеем взять его под контроль, я не хотел бы вводить вас в заблуждение. Это может оказаться трудной задачей, гораздо более серьезной, чем мы предполагаем. – Мистер Элиот отреагировал ожидаемо, сразу же снова погрустнев. – Так что я все же предлагаю пройтись по списку гостей вашего домашнего праздника.
– И понять, как, черт возьми, многие из них вообще сюда попали, – пробормотал Элиот, которого не привлекала перспектива вновь перебирать в памяти всю многочисленную свиту Паука. – Уже подали сигнал переодеваться к ужину или я ослышался?
– И все же, – с неумолимым упорством продолжил Чоун пятнадцать минут спустя, – обратимся к вашему непосредственному окружению. Начнем с того, что у вас два кузена: вы им полностью доверяете?
– Доверяю ли я Руперту и Арчи? – Мистер Элиот явно искал обтекаемый ответ. Но его усилия пропали впустую. С завидным умением и приобретенным с годами опытом Чоун создал в библиотеке атмосферу исповедальни. – Не могу сказать, что доверяю им безоглядно. То есть я имею в виду, что доверяю до известных пределов. Разумеется, оба они славные парни, хорошие и добрые, и я был несказанно рад, когда они приехали, чтобы поселиться у нас. В детстве мы с Рупертом воспитывались вместе – arcades ambo[31]31
Латинское выражение, соответствующее русскому «два сапога – пара».
[Закрыть]. И Арчи в последние годы хорошо влился в семью. У него есть литературный дар. И боюсь, он слишком творческая натура для своей профессии инженера. Одно время он добивался в ней успехов; многие его проекты даже называли «поэмами в стали». К сожалению, часто никуда не годился выбор материалов для строительства, а это очень важно.
– Но, как я понял, несмотря на все свои несомненные достоинства, сэр Арчибальд не слишком надежный человек и не пользуется вашим стопроцентным доверием?
– Да, вероятно, не стопроцентным. Несколько лет назад произошел прискорбный инцидент, когда я узнал, что Арчи сумел получить доступ в винный подвал с помощью отмычки. Хотя виноват отчасти я, поскольку сам выступил с подобной идеей. Видите ли, в моих книгах герои делятся с читателями самыми разнообразными знаниями и приемами. И Арчи просто позаимствовал уловку из моего романа. Что, конечно, только усилило взаимную неловкость в той ситуации.
Чоун кивнул. Похоже, мистер Элиот уже на практике узнал, каково это, когда, по его же выражению, наши фантазии возвращаются, чтобы ударить по нам самим.
– А что сэр Руперт? – поинтересовался он.
– Руперт? – Мистер Элиот чувствовал дискомфорт, но деваться было некуда. – Руперт – персона весьма основательная. Он многое повидал на своем веку. Человек действия, активности. Так он сам иногда себя называет.
– И что же, он проявлял активность в последнее время?
Услышав столь недвусмысленный вопрос, мистер Элиот, казалось, удивился.
– Странно, но если вдуматься, то нет. Ему просто нравится жить в Расте. – Он снова сменил позицию в кресле, словно искал положение, при котором вещи начнут представать в более радужном свете. – Здесь ему спокойнее, даже безопаснее. Поскольку, как я уже сказал, он тоже не абсолютно надежен.
– Если можно, подробнее.
Ощущение собственной беспомощности у мистера Элиота только возросло.
– Речь идет, главным образом, о деньгах. Он как-то никогда не умел обращаться с ними правильно. Помнится, в детстве произошло достойное сожаления недоразумение с ящиком для пожертвований в пользу бедных, установленным в местной церкви. Наш священник проявил крайнюю непримиримость в том случае. Он был склонен считать это скорее святотатством, чем обыкновенным мелким воровством. А сейчас проблема, главным образом, связана с чеками. Их так соблазнительно легко подделывать.
Получив, к своему удовольствию, достаточно интересную информацию, доктор Чоун слегка ослабил нажим. Он заговорил о том, как глупо рассматривать вскрытие ящика для пожертвований с криминальной точки зрения, не принимая во внимание все аспекты подростковой психологии; потом перешел на вред, который часто приносят служители церкви вместо того, чтобы во всем поддерживать свою паству. Мистер Элиот подбросил дров в камин, а доктор Чоун снова услужливо поправил поленья с помощью кочерги. На этом краткое перемирие подошло к концу.
– Теперь перейдем к вашим детям, – сказал Чоун. – Понимаю, это всегда очень сложный для родителей вопрос, но его необходимо рассмотреть. Поведение ваших детей я бы назвал амбивалентным, то есть весьма двойственным.
Мистер Элиот в глубокой задумчивости смотрел на огонь. Создавалось впечатление, что даже термин исключительно научного свойства сейчас не соблазнял его на обсуждение предложенной темы.
– Они любят вас, – мягко продолжил Чоун. – Любят истинной и преданной любовью. Но в то же время они вас ненавидят. И в первую очередь это относится к вашему сыну.
– Ну, знаете! – возмущенно воскликнул мистер Элиот, всерьез задетый словами собеседника. – Не думаю, чтобы вы достаточно хорошо разобрались в характере Тимми для подобного рода выводов…
Чоун властным жестом воздел руку.
– Я говорю сейчас как ученый, – прервал он возражения хозяина, – который основывается на данных обследования тысяч примеров взаимоотношения родителей с детьми. Мы можем воспротивиться этому. Но научный факт останется неопровержимым. Мы можем цепляться за иллюзию. Но реальность не изменится.
Чоуну даже нравилось вставлять нравоучительные антитезы в разговор с людьми, чье сознание упрямо противилось свету истины; его голос звучал сейчас так, словно он вещал с позиций высшей добродетели, непостижимой пока для пациента.
– Вы можете восставать против неугодной вам закономерности. Но гораздо мудрее было бы черпать в ней силу. Мы ранены, уязвлены. Остается лишь понять, что такие раны в порядке вещей.
Мистер Элиот нахмурился. Вероятно, он действительно припомнил полученные когда-то раны, о которых толковал Чоун, или же как литератору ему не нравилось, если столько фраз подряд начинались с препозиции.
– То есть вы хотите мне внушить, – спросил он, – что Тимми с Белиндой и разыгрывают меня? Что именно они стоят за всеми мерзкими шутками?
Эта реплика нарушила тщательно отрепетированную важность, с какой привык проводить свои сеансы доктор Чоун. Ему не нравилось, когда вопросы начинали задавать пациенты, но еще больше он не любил прямых переходов от абстрактных рассуждений к конкретике.
– Разумеется, нет, – ответил он. – Я далек от мысли, что мы хотя бы приблизились к той точке, когда уже можно строить хоть какие-то предположения… Но разве вы будете отрицать, что ваши дети ведут себя порой странно и эксцентрично?
– Не буду. Прежде всего потому, что они находятся в эксцентричном возрасте. Впрочем, если уж на то пошло, то лично я так эксцентричным и остался.
– Вот видите! – многозначительно воскликнул Чоун, сделав потом продолжительную паузу. – Но, как вы верно заметили, уже подали сигнал готовиться к ужину. И мы достигли точки, когда нашу беседу следует на время прервать, согласны?
– Прервать? – повторил Элиот, словно не сразу понял смысл сказанного Чоуном. – Да, возможно, нам лучше сделать перерыв. – И его голос стал почти извиняющимся. – У меня сегодня столько гостей, и каждому приходится уделять хотя бы немного внимания.
Чоун поднялся и направился к двери.
– Нам не следует торопиться, – сказал он. – Я сталкивался с такого рода случаями – тревожными, но ни в коем случае не трагическими, – для разрешения которых требовались буквально сотни бесед и сеансов. – Его глаза слегка затуманились, как будто он увидел перед собой игровой автомат действительно огромных размеров. – И с каждым разом, мой дорогой Элиот, я все полнее проникаюсь поистине чудесной глубиной и сложностью устройства человеческого сознания. Я бы описал это, не будь слово уже настолько затертым, как нечто священное.
У двери он на мгновение остановился, осененный, казалось, новой мудрой мыслью, но произнес всего лишь:
– Как приятно, однако, что пришло время поужинать. У меня разыгрался нешуточный аппетит. – И, со снисходительной улыбкой признав за собой столь приземленное желание, вышел в коридор.
6
– Это – мистер Кермод, – сказала миссис Моул.
Гости собрались перед ужином в просторном, но безликом помещении, куда, впрочем, большинство из них переместились сразу после обеда. И хотя комната выглядела обширной, как нечто вроде зала, собравшиеся помещались в ней с трудом, отчего она представлялась не соответствующей своему нынешнему предназначению. Причем нельзя было сказать, что мешал излишек мебели и прочей обстановки. Просто все здесь препятствовало свободному перемещению большой группы людей. Особенно если кто-то из них не приспособился заранее к ритму и правильным маневрам подобного перемещения. Только если вырос в Расте, ты знал, почему именно здесь на высоте пяти футов висела голова лося, когда-то подстреленного двоюродным дедушкой Ричардом. Во всем остальном доме для нее попросту не нашлось подходящего места. А так под ней можно было свободно проходить, не цепляясь высокой дамской прической и не рискуя удариться головой.
Хотя интерес к огромной коллекции бабочек, собранной Тимми, давно ушел в прошлое, огромная коробка под стеклом с нанизанными на булавки насекомыми по-прежнему стояла на почетном месте, куда ее водрузили лет десять назад. Она никому больше не мешала с тех пор, как случилась вошедшая в семейную историю драка между владельцем коллекции и приехавшим погостить двоюродным братом. И, кажется, всем уже было известно, что подушки на стоявших вдоль окон диванах имели тенденцию издавать громкий и несколько двусмысленный звук, едва сидевший вставал с одной из них. А потому это тоже никого больше не веселило, как в первое Рождество, когда новую мебель привезли и разместили. На звук никто не обращал внимания как на совершенно естественный и привычный, не пытаясь даже подшучивать над неопытными гостями. Если же говорить о прочих препятствиях, то при попытке пройти между софой, стоявшей перед камином, и расположившимся позади нее длинным обеденным столом следовало помнить о странной китайской подставке для ног, присланной когда-то в подарок тетушке Агате. А если вам хотелось от обеденного стола переместиться к серванту с напитками у дальней стены, то не мешало иметь в виду странный выступ в полу, непостижимым образом устроенный, чтобы проложить какую-то водопроводную трубу.
Вообще говоря, комнату следовало считать гостиной, несшей на себе печать того, что в прежние времена предписывалось иметь в своих домах представителям мелкопоместного дворянства. В ней ощущалось общее отсутствие вкуса, хотя ни один предмет обстановки в отдельности нельзя было счесть лишенным изящества. Здесь все выглядело достаточно солидным, в меру обшарпанным, но сюда уже проник дух процветания, привнесенный Пауком и постепенно становившийся все более ощутимым. Хотя если говорить о книгах, например, то все они появились задолго до того, как в семействе Элиотов завелся свой писатель и лингвист, изучавший творчество Поупа. Это были внушительные фолианты в кожаных переплетах на темы топографии, истории и генеалогии, к которым часто имели привычку обращаться представители уже ушедшего поколения Элиотов. Три полки занимали книжки, которые еще прадедушки и прабабушки читали детям и внукам. Взрослая литература исчерпывалась в основном романами Хаксли, Раскина, Карлайла и ранними произведениями Киплинга. Стены сплошь украшали акварели: классические работы английских мастеров в традиционном стиле висели бок о бок со скромными рисунками леди из числа обитательниц Раст-Холла. Сэр Руперт полностью занял один из углов чучелами рыб, а сэр Арчи установил витрину, в которой, ничуть не смущаясь, выставил на всеобщее обозрение модель своего давно рухнувшего моста. Словом, это была чисто семейная комната, отчего гости мистера Элиота и толкались в ней с неловкостью, не находя себе места.
Доктор Чоун, вполне в данном случае независимый наблюдатель, отметил про себя, что в подобных условиях толпа гостей выглядела более беспокойно, чем требовали и само по себе событие, и наступившее время. Это особенно бросалось в глаза, если ты стоял у большого французского окна в дальнем конце зала, откуда все происходившее выглядело поразительным контрастом безмятежному покою картины, служившей с этой точки фоном для зрителя. Значительную часть противоположной стены занимало большое полотно Ренуара, великолепный подарок, который мистер Элиот сделал дочери ко дню совершеннолетия. На нем была изображена обнаженная купальщица, чья пышная плоть, как всегда у Ренуара, не была испорчена своим главным врагом – глубокомыслием во взгляде женщины. Тело на картине, хотя и полноватое, казалось, излучало отраженный солнечный свет в каждом своем изгибе, причем свет тем более выразительный, что его подчеркивала неподвижная и темная вода озера, на берегу которого расположилась натурщица. Только истинно великий художник мог заставить краткий и хрупкий миг длиться вечность. Гости же кружили по комнате, не замечая шедевра и постоянно заслоняя его. Особенно раздражала Чоуна пышная дама, то и дело возникавшая на фоне полотна. Обе женщины, поставь их на весы, оказались бы ровней друг другу. Но когда одна торчала на фоне другой, становилось ясно, в чем состоит истинное различие между искусством и правдой обыденной жизни. И сравнение пугающе обесценивало реальность. Толстуха, не осознавая символической роли, которую поневоле сейчас играла, заняла прочную позицию рядом с картиной, по временам то кого-то приветствуя, то подзывая к себе одну из знакомых. Но в целом сборище гостей отличала как раз постоянная изменчивость композиции. В комнату входили новые лица, а прежние исчезали в каких-то неведомых глубинах коридоров и других помещений дома. Вероятно, визитеры все еще продолжали прибывать, хотя кто-то пропал из вида сразу после обеда. Однако создавалась и странная иллюзия: казалось, у собравшихся выработалась безумная привычка здороваться друг с другом по нескольку раз.
Но беспокойство среди гостей объяснялось, разумеется, и пониманием, насколько необычные события происходили внутри и вне Раст-Холла. Злая надпись, ненадолго появившаяся на архитраве, содержала в себе расчетливо тонкий намек на правду. Ее смысл легко можно было увязать, например, с зонтиком, который кто-то нацепил на рог быка дедушки Ричарда – такого рода дурацкие проявления чувства юмора, очевидно, воспринимались в Раст-Холле как нечто вполне нормальное во время праздничных вечеринок. Но автор рисковал, делая свою надпись, а это уже выделяло ее из ряда обычных шуток, причисляя к никому неведомому, но явно зловещему общему замыслу. И потому в тревоге, охватившей гостей, отчетливо различалось и предвкушение: нетерпеливое ожидание, жажда увидеть, что произойдет дальше.
Но ощущалось и еще одно общее для всех предчувствие, которое пока таилось под спудом, но уже прорывалось порой наружу. И здесь речь шла не о насмешке или неком заговоре: гости невольно держали в уме открытое предсказание неизбежного несчастья, сделанное миссис Моул. Как стало известно почти всем участникам праздника, о чем они шептались по углам, над нынешними произведениями мистера Элиота властвовало теперь его прежнее создание. И в доме кое-кому уже слышались необычные звуки, необъяснимые отголоски произнесенных слов, существовавших до сих пор лишь в виде печатных страниц, не наделенных даром речи. На праздник в честь годовщины Паука сам Паук уже фактически явился в качестве особо почетного гостя… Но все это оставалось чем-то из области фантастики. Большинство приглашенных, хотя и проявляли некоторую нервозность, в целом оставались настроены более чем скептически. Вероятно, только на самого мистера Элиота перешептывания по углам и напряженная атмосфера действовали действительно удручающе. И хотя мистер Элиот прикладывал немалые усилия, чтобы проявлять как можно больше внимания к окружавшим его людям, бросалось в глаза, что он невольно создавал вокруг себя подобие вакуума, замыкаясь в своих мыслях. Он как будто уже оторвался от реальности и лишь покорно уступал невидимому потоку, стремнине, уносившей его в глубину собственной мелодрамы, где невинные для непосвященных вещи могли приобретать значение мрачных предостережений для тех, кто действительно понимал, что происходит.
– Это – мистер Кермод, – настойчиво повторила миссис Моул.
К ужину она воткнула в свои седины небольшую, но броскую серебряную тиару, и потому, кивнув, послала через комнату луч света.
– Он своего рода призрак.
Джеральд Уинтер послушно вскинул взгляд на мистера Кермода. Это был рослый мужчина агрессивно мощного сложения боксера, совсем недавно начавшего терять боевую форму. В его облике ничто не напоминало о привидении. Сжимая в зубах кусок колбасы и держа по бокалу с коктейлями в обеих руках, он басовитым и чуть рыкающим голосом беседовал с уже упомянутой выше толстухой. Легкая одержимость потусторонними явлениями, которую миссис Моул начала демонстрировать еще перед обедом, по всей видимости, окончательно завладела ею к концу дня. «Что же будет с ней ближе к полуночи?» – тревожно подумал Уинтер.
– Своего рода призрак? – вежливо переспросил он. – Это поистине удивительное заявление.
Тиара миссис Моул утвердительно сверкнула.
– Разумеется, настоящие призраки стали практически достоянием прошлого. Хотя, по-моему, некоторые из них все еще живут рядом с нами как реликты недобрых старых времен. Лично я отношу их исчезновение к более полному осознанию так называемых невероятных явлений, что стало следствием распространения образования среди всех слоев общества. Но мистер Уэдж со своими вечно циничными шутками винит в их пропаже плохой маркетинг и отсутствие рекламы, которыми ныне почти никто не занимается.
Восприятие сверхъестественного как обычного товара несколько ошеломило, хотя и позабавило Уинтера. И только потом он сообразил, о каких призраках идет речь.
– Призрак? Ах, ну, конечно! Я просто неверно воспринял ваши слова. Вы хотите сказать, что мистер Кермод – литературный записчик?[32]32
Здесь непереводимая игра слов – по-английски литературных записчиков, сочиняющих тексты за других людей, называют ghost-writers, то есть писателями-призраками.
[Закрыть]
– Да. Для мистера Элиота. Но пока он только числится им номинально. До сих пор он не написал за мистера Элиота ни строчки, потому что мистер Элиот ни за что не допустит этого. Вот только мистер Уэдж все равно держит такого писателя-призрака наготове. Считает это необходимым на случай непредвиденных обстоятельств в будущем.
– О, господи! Боюсь, я совершенно не сведущ в подобных вопросах. Вы имеете в виду, что мистер Кермод…
– Мистер Элиот не вечен, – бодро объяснила миссис Моул, – и когда-нибудь нас покинет. Поэтому мистер Уэдж заранее решил подготовить ему смену. Кандидатура мистера Кермода ему вполне подходит. Он достаточно молод, а врачи предрекают ему значительную продолжительность жизни, хотя я не уверена, что как раз сейчас он выглядит таким уж здоровым. В данный момент, как я уже подчеркнула, он все еще только учится. Но быстро прогрессирует. Мистер Уэдж говорит, что он ухватил суть образа.
Уинтер посмотрел на мистера Кермода под новым углом зрения. Пока он ухватил лишь графин с хересом. Колбасу же прожевал, и его рыкающий голос зазвучал более отчетливо. Во всем его облике, казалось, сквозила основная черта натуры: нетерпение.
– Он изучил Паука досконально, – продолжила миссис Моул, – и вполне готов приступить к работе.
– Это поразительно! Неужели мистеру Уэджу выгодно держать этого человека и платить ему деньги, так сказать, авансом?
Миссис Моул улыбнулась с таким снисходительным видом, словно Уинтер показал себя несмышленым ребенком в их бизнесе.
– Ему было бы выгодно держать целый взвод таких сменщиков, – сказала она.
– Но ведь вы не можете не понимать, что если мистер Элиот, не приведи господи, умрет или решит оставить литературный труд, то этот факт невозможно будет скрыть от широкой общественности.
На лице миссис Моул промелькнуло праведное негодование.
– Вы все неправильно поняли. Сам мистер Элиот сразу же запретил бы любые попытки ввести читателей в заблуждение. Никто никого не собирается обманывать. Мистер Кермод не станет выдавать себя за мистера Элиота. В этом не возникнет необходимости. Он попросту явится автором новых романов про Паука. Для начала закончит незавершенные рукописи мистера Элиота, что будет хорошей разминкой и положит начало проекту. Первые книги выйдут в свет под именами двух авторов – мистера Элиота и мистера Кермода. А потом мистер Кермод станет единственным создателем произведений. Зарубите себе на носу: читатель по-настоящему полюбил Паука, а вовсе не мистера Элиота как такового.
Уинтер в рассеянной задумчивости кивнул и коротко бросил:
– Да. Похоже на правду.
Читатель полюбил Паука, а не мистера Элиота. Для тех, кто не знаком с ним лично, мистер Элиот оставался лишь в меру знаменитым, с трудом узнаваемым, но не имевшим особого значения человеком. А уж о тех, кто его окружал, публика и вовсе не имела понятия. Но Уинтер, происходивший из крайне замкнутого академического круга, вряд ли обладал точным представлением о нравах, царивших в издательской среде. Вот почему мистер Уэдж, миссис Моул, тот маленький бородач, называвший себя Андре, даже столь гротескная фигура, как Кермод, не слишком его удивили. Неизвестной и тревожившей воображение величиной среди них оставался только сам мистер Элиот, сложный, а сейчас доведенный до крайности человек, на котором и держалась вся громоздкая система. Прежде Уинтер лишь смутно воображал его себе трудолюбивым и не лишенным таланта литератором, обитавшим в своем мирке, никак не соприкасавшимся с миром его, Уинтера, интересов. «Удели я хотя бы немного больше внимания Тимми, – говорил он себе, – мне сейчас было бы гораздо легче добраться до правды». Но при нынешнем положении вещей правда оставалась чем-то недостижимым. «А все твой профессорский и социальный снобизм!» – бросал он себе мысленные упреки. На деле же мистер Элиот оказался ему гораздо ближе, чем можно было предполагать, и потому он так сочувствовал обрушившимся на него неожиданным проблемам.
– А теперь, – сказала миссис Моул, ощущающая ответственность за наивного и неопытного Уинтера и пытавшаяся установить над ним протекторат, – я хочу познакомить вас с множеством интересных людей. Но за ужином, надеюсь, мы снова окажемся рядом. У нас с вами много общего. Мой брат – тоже выпускник Оксфорда – сейчас архиепископ в Удонге[33]33
Вероятно, речь идет о городе в Камбодже.
[Закрыть].
Уинтер пробормотал слова благодарности, скрыв за бормотанием глубокий вздох. Мальчишкой он мечтал стать пиратом; повзрослев, обнаружил, что его интересуют только поиски памятников прошлого и воссоздание истории – clarorum virorum facta moresque posteris tradere. Но для миссис Моул между ним и архиепископом Удонга не было никакой разницы.
– Надеюсь, – сказал Уинтер, – вы сначала познакомите меня с Кермодом. У меня такое чувство, что он способен расширить границы моих представлений о свойствах человеческой натуры.
– Тогда следуйте за мной. – И миссис Моул стала прокладывать себе путь сквозь толпу, по опыту зная, когда можно ломиться напролом, а когда ситуация требует обходного маневра. Спрос на Кермода оказался невелик. Пышная дама оставила его, кто-то забрал графин с хересом, и потому он с голодным видом в одиночестве мерил шагами пространство между двумя креслами, при этом пугающе напоминая хищное животное, что не укрылось от внимательного взгляда миссис Моул.
– Возьмите вот это, – шепнула она и сунула в руку Уинтеру блюдо очищенных морских моллюсков, в каждый из которых вместо вилочки воткнули крошечный деревянный гарпун.
Уинтеру, все же человеку достаточно взрослому, не слишком понравилась роль разносчика закусок в гостиной, а гарпуны ассоциировались у него с зубочистками, и потому он взял блюдо без особой охоты.
– Мистер Кермод, позвольте вам представить, – продолжила играть свою роль миссис Моул. – Джеральд Уинтер – Адриан Кермод.
Затем она чуть отступила, довольная тем, как справилась со своей миссией. Уинтер пробормотал что-то вместо приветствия и протянул свое жертвенное блюдо. Кермод издал мягкий рык, который при желании можно было принять за благодарность, затем неуклюжим, но быстрым движением пожал новому знакомому руку и ухватил с блюда добрую дюжину гарпунов одновременно.
– Лично я, – сказал Кермод, – всегда предпочитаю ужинать в семь.
Миссис Моул нахмурилась, не слишком довольная ворчанием будущего преемника мистера Элиота, за которое ему следовало бы попенять, но уже через секунду ее окликнул кто-то из знакомых, и Уинтер с творческим призраком остались предоставленными друг другу.
– Не выпускайте блюда из вида, – первым делом посоветовал Кермод. – По-моему, тут нечего жрать. Держите его рядом.
Уинтер поставил моллюсков на указанное ему место.
– Кажется, вы до крайности голодны, – приветливо сказал он. – Занимаетесь спортом по утрам, верно? Представляю, как трудно заставить себя бегать в такую погоду.
Кермода подобная реплика всерьез удивила – на мгновение его рука замерла над очередным моллюском.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?