Текст книги "Остановите печать!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ostanovite-pechat-117330.jpg)
Автор книги: Майкл Иннес
Жанр: Классические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Но это вовсе не чепуха. В том-то и заключается сложность ситуации. Шутник знает то, что может знать только сам Паук.
– Вы говорите о нем, словно он действительно реально существует.
– О, боже, я, конечно же, говорю только о том Пауке, который описан в книгах.
Уинтер поежился в кресле, испытывая изрядный дискомфорт.
– А откуда мне знать, – спросил он, – что вы сами меня не разыгрываете? Или же просто переутомились от чрезмерно усердных занятий?
Сидевший напротив него молодой человек в облачении для гребли потянулся с кошачьей грацией.
– Разве я похож на героя «Похорон учителя грамматики»?[7]7
Стихотворение поэта и драматурга Роберта Браунинга (1812–1889).
[Закрыть] И я говорю совершенно серьезно. Этот человек, выдающий себя за Паука, знает то, что может быть известно только самому Пауку.
– Тимми, но в твоих словах нет никакого смысла. Тот, кого ты называешь настоящим Пауком, не является живым человеком, наделенным мозгом и способностью мыслить. Он – всего лишь набор черных знаков, отпечатанных на бумаге. И ваш шутник попросту не может знать того, что известно только Пауку.
– Звучит вроде бы совершенно логично. Но, как объясняет папа, ему известны, например, авторские замыслы действий Паука для будущей книги, которые не были осуществлены и, соответственно, о них там нет ни слова. Другими словами, каким-то сверхъестественным путем он видит выдумки моего отца.
Еще один автобус промчался по Хай-стрит, и снова стекла в окнах задрожали, словно их сотрясал снаружи злой, но невидимый демон. Издалека, приглушенный густым туманом, донесся низкий звон колокола.
– Это началось, – продолжил Тимми, – во время летних каникул с очень дурной и тщательно продуманной шутки. Главной героиней того эпизода стала миссис Бердвайр, и мне следует сначала рассказать вам о ней.
– Кажется, я о ней слышал. Известная путешественница, верно?
– Да. Только не вздумайте назвать ее так в лицо: она этого определения терпеть не может. Миссис Бердвайр – знаменитый исследователь и первопроходец. Она же наша ближайшая соседка, живущая в паре миль от нас.
Уинтер удивленно приподнял брови.
– Вот уж не думал, что ваш дом стоит в таком уединенном месте.
– Я неправильно выразился. У нас есть и более близкие соседи, но миссис Бердвайр – ближайший представитель так называемых светских кругов, хотя, между нами, она невыносимо вульгарна. Так вот, эта самая миссис Бердвайр была ограблена Пауком. Тяжелый случай. Потому что, понимаете ли, они с отцом и прежде не очень-то любили друг друга.
– Да, пренеприятно.
– Более чем. Миссис Бердвайр ограбили и унесли множество ее жутких, но памятных трофеев, привезенных из путешествий. А Паук к тому же оставил свой всем известный автограф – огромного паука, вырезанного из черного бархата. Он аккуратно расстелил его в личной ванной комнате миссис Бердвайр.
– И что же, он всегда поступал подобным образом?
Тимми даже немного покраснел.
– Довольно глупая выдумка, верно? Да, он всегда проделывал нечто подобное. Но надо помнить, что ограблениями Паук промышлял очень давно. А теперь уже многие годы выступает в роли частного сыщика на стороне полиции. Но вот, если можно так выразиться, с ним случился рецидив, и он забрался в дом к миссис Бердвайр. А еще он нанес ей глубочайшее оскорбление. Вам это, вероятно, не известно, но предполагается, что существует и мистер Бердвайр, вот только никто и никогда его не видел. Объяснение миссис Бердвайр состоит в том, что ее муж якобы «накрепко привязан к жизни в городе». Ходит даже шутка, что в один прекрасный день миссис Бердвайр может отправиться в исследовательскую экспедицию, чтобы разыскать его. Так вот, Паук оставил рисунок. На нем изображена миссис Бердвайр в экзотическом тропическом одеянии, в котором так любит фотографироваться. И она прорубает себе путь через джунгли телефонов и пишущих машинок к маленькому мужчине, сидящему за письменным столом с секретаршей на коленях. А надпись внизу гласила: «Не вы ли будете мистер Бердвайр?» Или что-то в этом духе.
Уинтер разразился несвойственным ученому мужу громким хохотом.
– Грубо, – заметил он. – Грубо, но смешно. И в самую больную точку. Где он оставил этот рисунок?
– Миссис Бердвайр построила себе усадьбу в жутком стиле и окрестила ее «Испанской миссией». Стены сплошь белые с черными решетками – имитация под кованое железо. Паук выбрал самую обширную и самую белую из стен, выполнив рисунок красной краской, причем фигуры на нем крупнее, чем в натуральную величину. Естественно, народ стал толпами стекаться туда, чтобы поглазеть на этакое чудо.
На мгновение Уинтер даже прикрыл глаза, стараясь, по всей видимости, вообразить себе отвратительную картину во всей красе.
– Тимми, – наконец сказал он, – ваш рассказ, безусловно, интересен. Но позвольте заметить, что словесные обороты, к которым вы прибегаете, вызывают во мне чувство протеста. Постоянно ссылаясь на злобного шутника как на «Паука», вы только способствуете путанице в голове, овладевшей, как вы сами признали, вашим отцом.
– Но мне это представляется даже удобным. Более того, мне бы следовало, наверное, говорить пока лишь о Пауке номер один.
– Пауке номер один? Что это значит?
– Так мы будем именовать шутника-мошенника и грабителя. Понимаете, как только миссис Бердвайр была ограблена Пауком номер один, Паук номер два – то есть положительный герой и сыщик последних лет, – вмешался, чтобы расследовать преступление.
– Черт возьми!
– Замечу, что Паук номер два – созданный папой Паук – имеет привычку выискивать в газетах репортажи о загадочных преступлениях, чтобы потом указать полиции на важнейшие улики, которые те впопыхах проглядели. В случае с миссис Бердвайр Паук номер два поступил точно так же. Дело в том, что когда садовник обнаружил рисунок ранним утром на следующий день, краска уже полностью высохла. И Паук написал полицейским послание, где отмечал, что единственной краской, обладающей свойством высыхать так быстро, является продукция одной иностранной фирмы, которую начали импортировать совсем недавно и в крайне ограниченных количествах. И, естественно, полисмены получили в свои руки столь необходимую им нить для дальнейшего расследования. Они сумели установить факт покупки подобной краски неизвестным лицом со склада в Лондоне. Этот неизвестный расплатился наличными и попросил доставить товар по названному им адресу в пригороде. Краску привезли в пустующий дом, где покупатель ее забрал. По всей видимости, он просто воспользовался заброшенным помещением, куда проник, взломав заднюю дверь. Никаких следов он там не оставил, как и нигде больше. Вот только редкие безделушки из коллекции миссис Бердвайр были сложены в виде правильного круга в центре самой большой комнаты пустого дома. И опять-таки, помогла подсказка, полученная от Паука номер два: в противном случае памятные вещицы так никогда бы и не нашли. Таким образом все преступление оказалось одной большой, занятной, но бессмысленной шуткой. Вам еще не надоел мой рассказ?
– Напротив, должен повторить, что он весьма увлекателен. В этой истории столько непонятного и поразительного. Но позвольте вам напомнить, что вы еще должны объяснить…
Однако Тимми Элиот вскочил на ноги, не дослушав его.
– Нет, это вы должны мне сказать. Вы приедете к нам домой?
– Приехать к вам домой?
– Да, приехать вместе со мной в предстоящие выходные, чтобы попытаться вдвоем разобраться в этом странном деле. Думаю, для вас не составит труда получить от Бентона разрешение на мою отлучку. А вы – профессор. Вам положен отдых в выходные дни.
Возмущенный этими словами, Уинтер тоже поднялся из кресла.
– Не горячитесь так, молодой человек! И объясните для начала, почему вы решили явиться со всем этим именно ко мне и в такой спешке?
– Вы приедете или нет?
– И к какому же заключению мы сможем прийти, если даже допустим фантастическое предположение, что неизвестный шутник знает о замыслах бесценного персонажа книг вашего отца, которые автор хотел включить, но не включил в его похождения?
Тимми усмехнулся с видом рыбака, понявшего, что рыба клюнула на его наживку.
– Вот в чем заключен большой секрет или обман, не так ли? Каким образом мошеннику удалось создать впечатление, что он сумел проникнуть в сознание писателя? Спрашиваю еще раз: вы поедете со мной?
В расположенной рядом часовне начался звучный перезвон колоколов. Уинтер вдруг переполошился, взглянул на перекидной календарь и кинулся искать свой стихарь.
– Боже, смилуйся надо мной! – в отчаянии воскликнул он. – Мне сегодня читать главу тридцать третью книги «Числа», а я даже не сверился со списком правильных произношений! – Он повернулся к Тимми. – Отправляйтесь в душ. И если утром придете позавтракать со мной в половине девятого, я к тому времени, возможно, успею принять решение.
Оставшись один, Уинтер какое-то время задумчиво смотрел на огонь в камине. Его терзали противоречивые мысли. История Тимми Элиота оказалась достаточно загадочной, чтобы возбудить в нем живейшее любопытство, но он, тем не менее, скорее готов был отругать себя и обозвать последним дураком за то, что почти согласился участвовать в расследовании ее обстоятельств. Он быстро спустился вниз со все возрастающим убеждением, что поступает опрометчиво. Но в четырехугольном внутреннем дворе колледжа встретился с несколькими коллегами, и идея, приняв приглашение Тимми, хотя бы ненадолго отдохнуть от одних и тех примелькавшихся лиц, вдруг показалась ему симпатичной.
На деле же выяснилось, что в этом он как раз ошибся. В комедии, разыгранной в последующие несколько дней, приняли участие многие из его знакомых, в том числе и тех, кого он только что видел во дворе. А пьеса была написана по классическим канонам комедии характеров. И тем не менее, если бы не опрометчивые решения Джеральда Уинтера – а он принял еще одно в течение следующего часа, – история прославленного автора авантюрных романов могла бы сложиться совершенно иначе.
Процедура, происходившая после ужина в гостиной для старшего преподавательского состава, была продиктована доктором Гропером. Малый, средний, большой и гостевой столы были его идеей.
Выдающийся математик и долгое время ректор колледжа доктор Гропер разработал свою систему в тот полный тревог период, когда весь Оксфорд с нетерпением дожидался новостей с полей битвы при Ватерлоо. И все его инструкции беспрекословно выполнялись до сих пор по той простой причине, что содержимое винного погреба колледжа в значительной степени зависело от весьма значительной ежегодной суммы, которую он в своем завещании выделил на его содержание. Лишь однажды в девятнадцатом столетии радикально настроенный ректор, человек веселый и общительный, выступил против малого стола и уговорил коллег обратиться за помощью к юристам. Однако ученый совет вновь изучил все пункты завещания доктора Гропера совместно с несколькими независимыми экспертами-математиками из Кембриджа и пришел к выводу, что система оставалась рациональной, разумной и ни в коей мере не ущемляла чьих-либо интересов. А кроме того, вновь стало очевидно, что вместе с избавлением от системы доктора Гропера колледжу придется расстаться и с половиной хранившихся в погребе бутылок. С тех пор схема рассадки не подвергалась сомнениям ни разу.
Доктор Гропер желал, чтобы время для размышлений и назидательных бесед было отведено всем преподавателям, причем в равных пропорциях, и для реализации своего плана использовал силу математической науки. Он глубоко верил, что именно первый час после ужина являлся особо плодотворным для подверженных внезапным озарениям ученых, и именно тогда чаще всего совершались открытия, раздвигавшие границы познаний человечества. А потому считал необходимым, чтобы каждый ученый муж имел возможность периодически медитировать над бокалом портвейна в полном уединении. Так появился малый стол, который поставили отдельно в самый угол комнаты и сервировали на одного человека. Здесь каждый из преподавателей колледжа, когда подходила его очередь, мог сидеть и дожидаться, чтобы на него без помех снизошло вдохновение. Следующим считался средний стол, рассчитанный на троих. За таким столом доктору Гроперу виделись будущие плодотворные дискуссии по самым сложным и важным научным вопросам. За большим столом размещались семеро, и было естественным ожидать за ним бесед более поверхностных и фрагментарных (доктор Гропер особо отметил в своем завещании, что всегда выступал за умение веселиться, но знать меру). Этим ограничивались повседневные инструкции. Ввиду небольших размеров колледжа упомянутых одиннадцати мест обычно хватало для ректора и профессоров. И перемещение из-за одного стола за другой из вечера в вечер не составляло бы проблемы для контроля, если бы колледж время от времени не принимал у себя гостей. Когда такое происходило, визитеров развлекали за гостевым столом ректор, декан и почему-то преподаватель, занимавший в тот вечер пятый стул за большим столом. Видимо, предполагалось – ошибочно, разумеется, – что никто не принимает гостей по субботам. Именно это последнее условие усложняет надзор над правильностью соблюдения очередности, а ведь система была введена доктором Гропером именно с целью задать высочайший уровень преподавания в колледже математики. И над всей этой научно-организованной конструкцией ученых пиршеств духа до сих пор возвышается фигура доктора Гропера в виде портрета кисти Реборна. Пухлый мужчина в рыжеватого оттенка церковном облачении стоит и совершенно неуместно воинственным жестом указывает на открытые страницы своего самого знаменитого труда «Комментарии к законам Ньютона». Рядом на столе возвышается изящной работы механическая модель солнечной системы, выполненная из серебра и бронзы. И создается впечатление, что мановением воинственной руки все эти планеты и их спутники начнут свой замысловатый танец вокруг Солнца. Но взгляд доктора Гропера устремлен в гостиную, словно он неусыпно проверяет гораздо более приземленные и не столь уж сложные перемещения светил науки, навязанные им когда-то еще даже не родившимся на свет поколениям.
И вот в такую до боли знакомую галактику системы доктора Гропера после завершения занятий и ужина должны были войти Джеральд Уинтер и его коллеги. Для этого им пришлось под дождем пересечь два прямоугольных внутренних двора, потому что жизнь современного ученого мужа являет собой причудливую смесь самодовольства и совершенно ненужных неудобств. Сейчас, когда Уинтер со стороны наблюдал, как толпятся на крыльце под навесом все эти мантии, зонтики и столовые салфетки, выстраиваясь в очередь, ему пришло в голову сравнение со стаей облезлых сорок, линялых и мокрых ворон, и он поневоле признал, что настроение у него, мягко говоря, не самое лучшее. Плохо подготовленное чтение в часовне главы XXXIII книги «Числа» ожидаемо не слишком удалось, хотя читал он уверенно, но, быть может, несколько монотонно и скучно. Однако Маммери, куратор будущих бакалавров и признанный в колледже острослов-эксцентрик издавал громкий и презрительный возглас при каждом неверном произношении чтецом одного из этого сплошного перечисления огромного количества библейских имен, чем доставил несомненное удовольствие студентам, которых его реплики вывели из сонного состояния и повеселили.
Вот почему Уинтер обрадовался, заметив, что Маммери сегодня вечером отправили за малый стол. Весь ужас системы Гропера как раз в том и состоял, что из вечера в вечер ты не мог знать заранее, с кем тебе придется общаться. Уже давно зародилось подозрение, что престарелый Пакстон, куратор студентов, изучавших математику, в чьи обязанности входил надзор за порядком рассадки, запутался в ней и, блефуя, сделал процесс совершенно спонтанным и произвольным. А однажды разразился настоящий скандал, когда профессору эсхатологии велели занимать малый стол три вечера подряд. Обычно профессора – люди воспитанные и общительные, а потому Маммери был единственным в колледже, кому, казалось, даже нравилось продиктованное доктором Гропером уединение за отдельным столом. Но на самом деле Маммери мошенничал. Малый стол на то и был малым, что легко сдвигался с места, и у Маммери вошло в привычку украдкой перемещаться вместе с ним так, чтобы подслушивать разговоры за средним столом. Это позволяло ему, делая вид, будто он предается отстраненным размышлениям, готовить почву для своих острот, которые он с таким успехом пустил, например, в часовне против Уинтера.
Сам же Уинтер, все еще в некотором раздражении предвидя хлопоты, возникшие из-за Паука, обнаружил, что его направили за средний стол вместе с ректором и доктором Буссеншутом. Чуть позже к ним присоединился Бентон, как раз тот самый старший куратор, у которого предстояло испросить дозволения на внеурочный отпуск для Тимми. «Едва ли можно даже нарочно составить более неприятную компанию за одним столом», – подумал Уинтер. Бентон считал Буссеншута горьким пьяницей. И Буссеншут знал об этом. В ответ доктор Буссеншут за глаза упрекал Бентона, что тот разговаривает с вульгарным провинциальным акцентом. Поэтому у него вошло в привычку консультироваться со студентами из самых отдаленных районов страны с целью определить, откуда вынесено столь невыносимое для уха произношение. И Бентон знал об этом. Однажды Буссеншут подслушал, как Бентон передавал кому-то слова Уинтера, будто он, Буссеншут, принадлежал к числу тех ученых, которым до конца жизни так и не удавалось освоить латинскую грамматику, а это, в свою очередь, утвердило Буссеншута в убеждении, что Уинтер человек интеллектуально бесчестный. Бентон и Уинтер недолюбливали друг друга чисто инстинктивно. И на столь же подсознательном уровне оба терпеть не могли Маммери, чей стол сейчас сантиметр за сантиметром подкрадывался все ближе к ним. Однажды Маммери тоже сорвался и при всех назвал Буссеншута поседевшим и потерявшим зубы бабуином, на что Буссеншут отреагировал заявлением, что подобные выражения недопустимы в академических кругах, а затем обрушил на Маммери яростную проповедь, основанную на известной цитате «Имя же нечестивых омерзеет»[8]8
Библия, книга «Притчи», глава 10.
[Закрыть]. При этом все четверо входили в редколлегию и прилежно трудились бок о бок над журналом «Научное содружество».
Буссеншут сел за стол и окинул соседей добродушным взглядом. Затем, не меняя выражения лица, посмотрел на графин с вином.
– А, «Смит Вудхаус»[9]9
Одна из старейших фирм, поставляющих на британский рынок португальский портвейн.
[Закрыть] позднего ро́злива! Вино, неизменно украшающее любой стол. – Он наполнил свой бокал. – А букет так и вовсе потрясающий!
– Лично я, – громко произнес Маммери, словно бы обращаясь к портрету доктора Гровера над камином, – не стал бы оценивать качество портвейна по его аромату.
Бентон переместил стул, чтобы сидеть спиной к малому столу, и сказал:
– Жаль, что мы не можем отведать фонсеку[10]10
Сорт портвейна.
[Закрыть] урожая тысяча восемьсот девяносто шестого года. – Бентон был человеком нервным и постоянно встревоженным, жил с оглядкой и часто вставлял реплики невпопад. – Да, мне бы хотелось выпить немного вина из того урожая.
Буссеншут расколол грецкий орех.
– Фонсека? Мы приберегаем его ко Дню отцов-основателей через месяц. Между прочим, я получил письмо от Джаспера Шуна.
– От того Шуна, что торгует оружием? – спросил Уинтер, чей склад ума всегда выделял аспекты, представлявшие общественный интерес.
– От того Шуна, который считается крупнейшим коллекционером? – спросил Бентон, который всегда и к любому вопросу подходил в первую очередь с научной точки зрения.
– Да, именно от того Джаспера Шуна. Уинтер, не от вас ли я слышал, что портвейн – не самое лучшее из вин?
– Интеллектуальное удовольствие от вина, – ответил Уинтер со скучающим видом человека, которого заставляют повторять банальный афоризм, – никогда не может быть получено, если речь идет о портвейне. Так что же Шун?
Не меняя благодушного выражения лица, Буссеншут сложил губы трубочкой, втянул в себя немного портвейна вместе с воздухом и после раздражающе долгого раздумья выдал:
– Что ж, не стану отрицать, что по-настоящему добрый кларет[11]11
Обобщающее название, принятое в Англии для красных вин всех сортов из региона Бордо во Франции.
[Закрыть] лучше идет под трапезу.
– При условии, – добавил Бентон, – что у нас когда-нибудь научатся подавать кларет только к десерту. Но вы говорили что-то о весточке, полученной от Шуна.
– Да, от Шуна. Но вы не можете не согласиться со мной, дорогой Бентон, что марочные портвейны созревают быстрее и лучше просто старых, ведь верно?
Бентон, разрывавшийся между двумя интересными для него темами, нервно крутил головой, как осел, поставленный между двумя морковками.
– Да, – ответил он. – Совершенно согласен. А потому жалею, что мы не заложили в подвал больше вина урожая тысяча девятьсот семнадцатого года. И тысяча девятьсот двадцатого тоже. Это умножило бы наше удовольствие и бодрость. – Он печально покачал головой. – Мне бы хотелось познакомиться с Шуном.
– С Шуном? – переспросил Буссеншут с таким видом, словно эта фамилия прозвучала впервые. – Ах, да, так вот – о Шуне. Он сделал совершенно необычайное открытие. Уинтер, не давайте графину застаиваться на месте.
Уинтер, чьи мысли тоже теперь раздвоились и метались между Пауком и новой интригующей темой, игру с которой затеял ректор, налил себе портвейна. За малым столом Маммери громко вздохнул, что служило признаком отчаянных усилий, которые он прилагал, дабы и впредь подслушивать чужой разговор.
– Шуну удалось приобрести весьма примечательный папирус, – продолжил Буссеншут, раскалывая еще один орех. – А это такой древний документ, дорогой Уинтер, который писали на материале, изготовленном из стеблей растения, называвшегося Cyperus Papyrus. Вы следите за ходом моей мысли?
Одной из самых невыносимых черт характера Буссеншута была манера неожиданно начинать общаться с коллегами так, словно они несмышленые первокурсники. Но он уже снова повернулся к Бентону:
– Так вы утверждаете, что у нас мало тысяча девятьсот семнадцатого года? Действительно очень жаль. Вино того урожая как раз сейчас достигло своих наилучших кондиций.
– И тысяча девятьсот двадцатого года, – повторил Бентон.
От маленького стола донесся звук, похожий на те, что производят остатки воды, когда их втягивает сливное отверстие ванны. Это Маммери снедали нетерпение и возмущение.
– И тысяча девятьсот двадцатого? – пробормотал Буссеншут, глядя на Бентона с величайшим изумлением. – Нет, мой добрый друг, я говорил о четыреста седьмом годе. И ни о каком другом.
Маммери разом затих. Одновременно в сознании Уинтера мысли об Элиоте отступили, потерпев сокрушительное поражение.
– А с чем у нас ассоциируется четыреста седьмой год до Рождества Христова? – спросил Буссеншут, оглядев стол так, словно перед ним простиралась обширная аудитория для лекций. – Позвольте же вам напомнить. Он ассоциируется с восстановлением Эректеума[12]12
Один из храмов комплекса Акрополя в Афинах.
[Закрыть]. Но сначала мне хотелось бы подробнее остановиться на том, что есть папирус как древний материал для письма.
– Право же, ректор, – сказал Бентон, – в своих шутках вы иногда заходите слишком далеко. Это уже отдает насмешкой, не делающей вам чести. Вы прекрасно знаете, что и я, и Уинтер хорошо осведомлены, что такое папирус. Поэтому, не лучше ли будет…
– Ладно. Тогда вы прекрасно знаете и о том, что все дошедшие до нас папирусы, за исключением найденных в Геркулануме, имели египетское происхождение. Но вот этот только что открытый папирус – обнаружили в Афинах. По всей видимости, он представляет собой один из тех двух документов, упоминаемых в других письменных источниках, на которых подсчитывалась стоимость работ по возрождению Эректеума. С точки зрения палеографии, он имеет совершенно выдающееся значение.
Буссеншут снова протянул руку к графину и внезапно бросил свою манеру обращаться к двум собеседникам так, словно перед ним полный зал.
– Это первоклассная находка, – сказал он. – Быть может, она будет поважнее вашего треклятого «Кодекса»!
И произнеся последнюю фразу, доктор Буссеншут наклонился к лицу Бентона и нарочито громко издал звук, полный дикарски примитивной кровожадной ненависти. В этом он превзошел самого Маммери.
Уинтер тяжело вздохнул, но не от того, что зрелище его опечалило. Он обожал экстравагантность в людях, и – пожалуйста, столкнулся со вторым образцом неординарного поведения за день. К тому же тема «Кодекса» Бентона интересовала его значительно больше, чем любые происшествия с отцом Тимми Элиота. Этот манускрипт годами оставался объектом несколько скандального внимания. Представлявший действительно необычный интерес для науки, он был найден Бентоном в Леванте[13]13
Несколько устаревшее название стран восточного побережья Средиземного моря.
[Закрыть], принес ему профессорское звание и привлек внимание, какого он никогда не удостаивался от коллег прежде. Причем отреагировал он на подобную шумиху весьма двусмысленным образом. Опубликовав лишь отдельные фрагменты, способные до крайности возбудить любопытство ученых, он запер затем «Кодекс» под замок, заявив, что весь его текст появится в печати только вслед за передачей реликвии всей нации после его кончины. Когда же его обвиняли в неестественности и даже извращенности подобного подхода к важному историческому документу, он обычно напускал на себя загадочный вид и отвечал, что такое условие поставила ему Высокая Порта[14]14
Название правительства Османской империи в период ее существования.
[Закрыть]. А поскольку никому не были известны обстоятельства приобретения им литературного памятника – как почти никто толком не понимал, что такое Высокая Порта, – его утверждение не рисковали оспаривать. Но злые языки утверждали, что Бентон попросту хитрил, присваивая себе более значительную роль в исторической науке, чем играл бы при естественном положении вещей. И если так, то он весьма преуспел в достижении своей цели: список почетных званий, данных ему университетами всего мира, мечтавшими в один прекрасный день заполучить документ, был поистине неисчерпаем; целый ящик в его комоде оказался доверху забит иностранными наградами. Руководство самого Британского музея годами изучало психологию Бентона, чтобы найти к нему правильный подход, а в собственном колледже не переводились желающие прижать его к стенке. Неприязнь не делается менее острой, если исходит от людей науки. И сейчас Буссеншут позволил себе выплеснуть часть давно накопившегося недовольства.
Почувствовав, что общественный долг призывает его предотвратить взрыв негативных эмоций, Уинтер посчитал момент удачным для упоминания о Пауке. Это, во‑первых, разрядило бы обстановку, а во‑вторых, рассказ о странных происшествиях с Элиотом стал бы важной мотивировкой предоставить Тимми сверхурочный кратковременный отпуск. И он предвидел, что сможет использовать весьма тонкий прием, хотя нельзя было заранее предугадать его эффект, упомянув в своем рассказе знаменитую путешественницу, которая к тому же часто совершала экспедиции в излюбленный Бентоном Левант. И он смело вступил в разговор, уподобившись ныряльщику, бросающемуся в воду вперед головой, не изучив предварительно дна.
– Кстати, о вашем «Кодексе», Бентон. Вы встречались когда-нибудь с миссис Бердвайр?
Вопрос возымел неожиданный эффект. Бентон с легким вскриком откинулся на спинку стула, а его белая сорочка на груди оказалась испачкана красным вином. Несколько мгновений длилось неловкое молчание, нарушенное затем скрипом стула заинтригованного Маммери и поспешными шагами официанта, устремившегося к их столу, чтобы заменить разбитый бокал. Но бокал оказался цел. Бентон попросту так резко дернулся, что расплескал портвейн, и сложилось впечатление, будто его подстрелили или всадили в грудь нож.
Буссеншут, на лице которого снова читалось величайшее расположение к коллеге, заботливо предложил свою салфетку, но при этом его взгляд – проникающе пристальный и понимающий – был устремлен на Уинтера. И Уинтер не без содрогания понял: его подозревают, что он намеренно спровоцировал Бентона в буквальном смысле на эмоциональный всплеск. А надо сказать, в профессорской среде любая проблематичная ситуация почти на уровне подсознания порождает мысли, что она непременно стала результатом чьего-то злого умысла.
Бентон промокнул салфеткой рубашку, шею и подбородок.
– Спазм ревматической боли, – вяло попытался объяснить он. – В этой мерзкой долине Темзы для меня уже слишком влажно. Вы, кажется, упомянули о миссис Бердвайр? Помнится, мы действительно были как-то друг другу представлены. А в чем причина вашего интереса?
– Это связано с одной странной историей. Дело в том, что Элиот…
– Ленивый и распущенный юнец, – тут же перебил Бентон, успевший почти полностью прийти в себя.
– Отец Элиота пишет романы. Героем каждого из них является человек по кличке Паук.
– Так наш Элиот из тех Элиотов? – порывисто вмешался Буссеншут. – Бог ты мой, надо как-нибудь пригласить его к обеду.
– Пишет романы? – в свою очередь изумился Бентон. – Я порой жалею, что у меня совершенно не остается времени на чтение беллетристики. Но такова жизнь. Впрочем, если разобраться, подобное чтиво едва ли в моем вкусе. – Он бросил по сторонам исполненный прежней уверенности в себе взгляд. – К тому же я давно пришел к выводу, что чтение художественной литературы – пустая трата времени, дань человеческим слабостям. – Бентон оглядел стол, будто в поисках нового оружия в споре. – Как, к примеру, чрезмерное употребление спиртного.
В пику ему Буссеншут тут же потянулся за графином.
– Вы не читаете беллетристики, Бентон? А зря. Некоторые прозаики, пишущие на провинциальных диалектах, могли бы представить для вас немалый интерес. Могу рекомендовать…
Чтобы в корне пресечь набившую оскомину пикировку, Уинтер сказал, повысив голос:
– Об этом Пауке опубликовано достаточно много романов…
– Тридцать семь, – внезапно перебил Маммери тоном знатока вопроса.
Обращался он при этом к потолку, но говорил так громко, что реплику услышали даже сидевшие за большим столом и повернули к нему головы.
– Всего о Пауке написано тридцать семь книг, причем он в них выступает в диаметрально противоположных ролях. Сначала был неуловимым и жестоким преступником, главарем вооруженных бандитов, а с некоторых пор превратился в своего рода частного сыщика.
– Преступник? Главарь гангстеров? А теперь сыщик? – Бентон произносил эти слова с таким видимым затруднением, словно они были сложными техническими терминами, совершенно ему прежде не знакомыми. Пробелом в его обширных познаниях.
– Подлинным шедевром Элиота, – задумчиво произнес Буссеншут, – стал, несомненно, роман «Паук наносит ответный удар». С тех пор не появилось ничего, что могло бы сравниться с ним по увлекательности сюжета.
– А теперь, – продолжил Уинтер, начавший получать удовольствие от сенсационной истории, узнанной от Тимми, – Паук ожил. И ограбил миссис Бердвайр.
От малого стола снова донесся судорожный вздох. Это значило, что для Маммери тема представляла более чем значительный интерес. Как и для Буссеншута.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?