Текст книги "Остановите печать!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ostanovite-pechat-117330.jpg)
Автор книги: Майкл Иннес
Жанр: Классические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– …неудобным, – с готовностью подсказал Топлэди ключевое слово, по его мнению, удачно описывающее чувства мистера Элиота. – Значит, нам нужно придать своим размышлениям иное направление.
Он снял с головы котелок и задумчиво стал его разглядывать.
– Да, ситуация сложилась неловкая, – подтвердил Тимми. – Трудно понять, как правильно себя вести. Потому что, поближе познакомившись с обстановкой у нас дома, вы оба поймете, что папа, вообще говоря, личность крайне застенчивая.
Но Уинтер все равно испытывал большие сомнения, что даже стеснительный мистер Элиот сумеет по достоинству оценить вмешательство в свои дела неизвестного преподавателя из Оксфорда или будущего дипломата в лице обожаемого сыном Топлэди.
– А ваш отец знает о нашем скором приезде? – спросил он, чтобы разрешить внезапно возникшее подозрение.
– Конечно же, знает, Уинтер. Я послал ему телеграмму с вокзала незадолго до отправления поезда из Оксфорда.
– Понятно.
– Вам не о чем беспокоиться. Он никогда не возражает, если я привожу с собой гостей.
Топлэди, сосредоточенно и немного по-стариковски чистивший тулью котелка рукавом, оставил это занятие с явным облечением.
– Это утешает, – коротко отреагировал Уинтер.
– Но я по понятным причинам не уведомил его о Чоуне.
– О том самом Чоуне?
– Ну, да. О психиатре. Я тоже пригласил его приехать. Подумал, что именно он лучше всех сумеет проникнуть в ход мыслей шутника и понять, какие мотивы им движут. Как вы полагаете, его визит обойдется дорого?
– Баснословно дорого, – выразительно кивнул Уинтер. – И должен признать, что теперь и сам начинаю думать, не выставить ли вам счет за свои услуги.
Топлэди украдкой бросил на Уинтера взгляд, в котором читались одновременно упрек и мольба.
– Насколько мне помнится, – сказал он не без некоторой осторожности, – один из моих друзей делился со мной информацией, правда, полученной, вероятно, не из первых рук, что доктор Герберт Чоун не одной семье оказал неоценимую помощь. В самом деле неоценимую. Но все же, Тимми, мне представлялось бы разумным – более того, настоятельно необходимым, – причем я говорю это на правах твоего близкого друга… Было бы правильнее дать твоему отцу возможность самому решить, есть ли нужда в приглашении психиатра к вам в дом. И даже если есть, то желательно ли это.
Тимми выглядел совершенно сконфуженным. Уинтер отметил про себя, что лично ему никогда не удавалось довести своего студента до подобного состояния.
– Но, Хьюго, пожалуйста…
– И если ты, – продолжил Топлэди, – как я начинаю думать, судя по пересказанному тобой разговору с мистером Уинтером, пригласил Чоуна, потому что тебя тревожит восприятие происходящего отцом, то ты, вероятно, все же догадался сначала согласовать приглашение с кем-то из старших членов своей семьи. Ты это сделал или нет?
«За серьезность и занудство, – подумал Уинтер, – Топлэди следовало бы воткнуть булавку в задницу». Тем не менее, пользуясь его претенциозной настырностью, возникала возможность вытянуть из Тимми менее фрагментарные сведения по делу Элиота, чем он давал до сих пор. И потому Уинтер одобрительным эхом повторил вопрос:
– Вы сделали это или нет?
Тимми приоткрыл раздвижную дверь в коридор вагона и бесцеремонно швырнул туда скомканные обертки от шоколада.
– Признаюсь, не сделал. Чоун не слишком близко, но знаком с нашей семьей, и я решил, что могу пригласить его, никому ничего не сказав. Я действительно посчитал его способным слегка успокоить папу: прежде они уже встречались на этой почве. Но моя основная надежда связана с опытом Чоуна, который может на основе анализа заключить, с человеком какого склада ума мы имеем дело.
– Скажите, – спросил Уинтер, – это ради успокоения отца вы притаскиваете в дом целый цирк?
И он с милой улыбкой посмотрел на невозмутимого Топлэди.
– Я посчитал полезным рассмотреть проблему с разных точек зрения одновременно. И как только узнал, что Чоун согласился приехать, помчался, чтобы заручиться вашей поддержкой. А затем взял за шиворот и Хьюго. Вероятно, вам все это представляется чрезмерным. Но готов заверить, ваше присутствие едва ли вообще будет заметно на фоне остальной толпы.
– Толпы?
– Пауку исполняется двадцать один год, – пояснил Тимми. – В его честь закатят колоссальную вечеринку.
Он тщательно облизал испачканный шоколадом большой палец и достал свою вызывающе дорогую трубку.
– Не мог бы я с вашего разрешения снова воспользоваться спичками, Уинтер? Сделайте одолжение.
Воцарилось тягостное молчание. «Какую паутину мы плетем, – подумал Уинтер, – когда пускаемся в обман»[20]20
Искаженная цитата из стихотворения В. Скотта.
[Закрыть].
– Насколько я понял, – сказал он вслух, – все эти бессмысленные и жестокие розыгрыши повергли вашего отца в достаточно подавленное состояние. Неужели вы имеете в виду, что он не нашел другого времени, чтобы устроить гулянку в честь Паука?
– Никогда не поверю, – теперь Топлэди исполнил роль хора в нашей пьесе, – что он мог решиться на такое.
– На самом деле это не папа, а его издатель – Уэдж. Он устраивает празднования дня рождения Паука каждый год, чтобы потом опубликовать репортаж в своем журнале и пропихнуть пару заметок во влиятельные иллюстрированные еженедельники. А в такую знаменательную дату[21]21
В двадцать один год в Англии наступает официальное совершеннолетие.
[Закрыть] папа не захотел изменять традиции.
Топлэди бросил взгляд на стоп-кран поезда и сделал нерешительное движение, чтобы надеть шляпу. Но потом вновь откинулся на сиденье и сказал:
– Реклама!
«Таким же тоном, – пришла Уинтеру мысль, – человек средневековья произносил “Чума!”».
– Папа прислал мне список приглашенных на торжества. Полагаю, многие как раз сейчас находятся в пути, – Тимми встал, чтобы взять пальто. – О, дьявол, они вечно забывают вовремя включить свет на этой жалкой провинциальной линии.
Как раз в этот момент поезд издал гудок и нырнул в полнейший мрак.
– Единственный туннель на всем маршруте, и они никак не могут…
Но и голос Тимми, и даже грохот колес поезда по рельсам подземелья вдруг заглушил совершенно невероятный шум, имевший явно иное происхождение. Безумный, злобный, оглушительный лай и вой, звуки, словно исходившие из потустороннего мира, вибрировали, отражаясь от стен туннеля. Крики горящих в аду грешников во всем разнообразии их тональностей едва ли могли навести в этот момент больший ужас. Но всего лишь на мгновение, поскольку почти сразу стало очевидно – это в действительности лаяли собаки. В одном из соседних купе везли какое-то невероятное количество псов. В темноте раздался выкрик Топлэди:
– Это всего лишь животные!
Из коридора донеслись стук и резкий женский голос:
– Проводник! Немедленно подойдите сюда!
Скудное аварийное освещение зажглось под потолком купе в ту секунду, когда поезд уже выехал из туннеля.
Тимми, по-прежнему остававшийся на ногах, выглянул в коридор. Точно так же поступили еще несколько перепуганных пассажиров из других купе.
– Что за мерзкие… О, боже!
Скандальный женский голос сделался заметно громче. Заглушая по-прежнему дикий собачий лай, который никак не унимался, дама выражала властное неудовольствие представительницы имущего класса.
– Вы имеете дело с очень чувствительными животными. Чрезвычайно чувствительными! И просто возмутительно, что с ними обращаются так неосторожно, с такой преступной небрежностью! Слышите, до какой степени они расстроены?
– Разумеется, мэм. Боюсь, это слышит весь поезд. – Голос принадлежал мужчине, который получил взятку и теперь сожалел об этом. – Но вы ведь знаете, что ваших собак вообще не должно быть в купе. Загляните в их билеты. Там четко сказано: подлежат перевозке в багажном вагоне.
Тимми обернулся и сообщил своим спутникам:
– Я же говорил, что все мы едем в одно место. Вот вам, к примеру, часть антуража миссис Бердвайр.
Услышав это, Уинтер тоже выглянул в коридор. Рядом с дверью своего купе стояла агрессивно одетая в мужского покроя твидовый костюм леди из тех, кому очень к лицу бинокль на шее, складная трость и походный рюкзак, распекавшая на все лады низкорослого человечка в форме железнодорожника. «Типичная старая стерва», – оценил ее Уинтер, и его взгляд скользнул дальше по коридору. И позади длинной череды возмущенных физиономий других пассажиров, из самого последнего купе вагона первого класса, конечно же, виднелось разгневанное лицо Буссеншута. Уинтер на всякий случай вежливо кивнул в его сторону и вернулся в купе. Между тем под все тот же собачий аккомпанемент резкий голос продолжил:
– Мы не станем подавать на вас жалобу. Миссис Бердвайр не такой человек. Но в следующий раз будьте внимательны с освещением. Это очень плохо действует на нервную систему наших четвероногих друзей. И отрицательно сказывается на настроении остальных пассажиров. А теперь проследите, чтобы нам вовремя подали кофе и бисквиты.
Затем раздвижная дверь захлопнулась, приглушив издаваемый псами шум. Но тут же он снова усилился, потому что дверь отъехала в сторону, и возмущенная дама крикнула вслед удалявшемуся проводнику:
– Не забудьте хотя бы, что миссис Бердвайр предпочитает имбирные бисквиты!
– Эта женщина – близкая подруга Бердвайр, – сказал Тимми. – Ее фамилия Пайк. Леди Пайк. Вообще-то она богата. Гораздо богаче самой Бердвайр. Но обладает данным от бога характером приживалки, а потому повсюду сопровождает миссис Бердвайр и состоит у нее на побегушках. Склонность к подхалимажу развила в ней неистовую любовь к путешествиям и естественным наукам.
Тимми улыбнулся, откровенно довольный своей способностью несколькими штрихами нарисовать портрет человека.
– При первой же встрече, – добавил он, – она поинтересуется, насколько ухожен сад при вашем доме.
Но Уинтер уже размышлял о Бентоне. «Интересно, – думал он, – понял ли Буссеншут в своем дальнем купе, что собаки, наделавшие такой переполох, принадлежат той же даме, одно упоминание имени которой привело старшего куратора колледжа в совершеннейшее замешательство?» Единственное объяснение, которое он находил для этой загадки, не казавшейся ему, впрочем, такой уж важной, состояло в том, что миссис Бердвайр не была совсем уж чужда академическим кругам. И, повернувшись к Тимми, он сказал:
– Надеюсь, мне не придется знакомиться ни с той, ни с другой. Насколько я понимаю, их едва ли пригласили на предстоящие торжества?
– Разумеется, нет. Но они могут явиться незваными. Миссис Бердвайр обожает врагов едва ли не больше, чем друзей. Агрессивная старуха. А вот папа лишен этой черты начисто.
– Тимми, – тут же вмешался Топлэди, пользуясь подвернувшимся поводом так ловко, что Уинтер не мог не отдать ему должное. – Мне бы хотелось, чтобы ты еще что-нибудь рассказал нам о своем отце. То есть я имею в виду, что раз уж ты упомянул об одной из черт его характера, то мог бы немного развить эту тему. Поскольку, как мы поняли, происшедшие события оказали определенное воздействие на душевное состояние твоего отца и его мировоззрение в целом, то для того, чтобы принести хоть какую-то пользу – и даже для простого понимания, как себя с ним вести, не причиняя неудобств и дискомфорта, – нам необходимо знать, насколько сильным оказалось подобное воздействие и в чем оно конкретно проявляется.
Многословная, но тактичная преамбула, отметил про себя Уинтер, содержала несомненное рациональное зерно. Фантастическое оживление Паука он находил самим по себе крайне любопытным, но сомневался, готов ли к встрече с писателем, хозяином дома, где предстояло гостить, у которого от всего этого произошел очевидный умственный сдвиг. До сих пор из рассказов Тимми о состоянии отца вырисовывалась лишь крайне смутная картина. К тому же его тревога за родителя могла оказаться преувеличенной, а потому попытка Топлэди получить более точную информацию представлялась как чрезвычайно уместной. Тимми медлил с ответом, и Уинтер, ожидавший его, быть может, с излишним нетерпением, почувствовал всю неловкость ситуации, что, видимо, и заставило его на секунду отвлечься. Он поднялся, снова выглянул в коридор и осмотрелся.
И заметил глаз. Достаточно далеко. Позади даже того купе, в котором ехал Буссеншут, из углубления, где располагалась дверь туалета, осторожно показался чей-то глаз. А вместе с ним мелькнула часть лица человека, которому он принадлежал, – мелькнула ровно на секунду, чтобы оглядеть коридор. Причем движение это произвело до крайности нереальное впечатление. Уинтеру оно показалось скорее похожим на какую-то странную журнальную иллюстрацию, когда художник тщится передать эффект настороженного подглядывания из-за угла. Впрочем, через мгновение глаз показался снова, а за ним появились нос, половина коротких седых усов и соответствующая часть рта. А затем стала видна и вся фигура мужчины: уже немолодого и одетого с дорогой и небрежной элегантностью. Он поспешно вышел в коридор. Достигнув окрестностей купе миссис Бердвайр и леди Пайк, он, словно под воздействием какого-то странного порыва, припал на четвереньки и так миновал их дверь. Но тут же поднялся и проследовал дальше уже уверенной и исполненной достоинства походкой, быстро заглядывая в другие купе и непрерывно что-то бормоча. Подойдя ближе, он дождался, чтобы Уинтер убрал голову, потом вошел к ним в купе, не прекращая бормотания, и, усевшись на свободное место, рассеянно огляделся по сторонам. Его взгляд упал сначала на Тимми, потом на Топлэди и наконец на Уинтера. Затем он снова посмотрел на Тимми, и его лицо расплылось в теплой улыбке узнавания.
– Привет, – сказал он. – Как тут у вас дела?
– Познакомьтесь, – невозмутимо произнес Тимми. – Джеральд Уинтер. Хьюго Топлэди. А это – мой отец.
3
Мистер Элиот – знаток сочинений Поупа, создатель Паука и обреченный, по словам сына, на полное списание со счетов отец семейства – даже в более чем зрелом возрасте сохранил такую же стройную фигуру спортсмена, какой обладал Тимми. Но хотя выглядел он скорее угловатым, чем округлым, в нем угадывалось некоторое сходство с детским воздушным шариком. Казалось, легкого движения достаточно, чтобы этот человек, находившийся в состоянии подвижного, чуть вибрирующего, очень хрупкого равновесия, поднялся в воздух. Словом, мистер Элиот производил впечатление существа весьма уязвимого для острых стрел судьбы, любая из которых могла заставить его окончательно сдуться. И его застенчивость тоже становилась очевидной почти сразу. В представителях светского общества робость развивает соответствующие инстинктивные приемы поведения. В полном соответствии с ними он спросил:
– Надеюсь, Тимми пригласил вас погостить у нас?
Уинтер и Топлэди отозвались невнятными словами благодарности, чувствуя, как их положение легализуется и становится прочнее. Тимми упомянул об отправленной телеграмме, на что отец реагировал одобрительным, но рассеянным кивком, вероятнее всего, также продиктованным чувством такта.
– Мне пришлось отправиться в Лондон, – объяснил он, – что в последнее время случается крайне редко. Но Белинда наверняка получила телеграмму, и кто-то непременно встретит нас на станции. Боюсь, – добавил он, обращаясь в первую очередь к Уинтеру, – что это очень неудобный поезд. Я даже намеревался написать письмо на эту тему в руководство компании.
Он сделал паузу, вежливо давая Уинтеру возможность высказать свои ценные соображения по этому поводу, если таковые имелись.
– Но одновременно у меня нет сомнений, – продолжил он затем с неожиданным практицизмом, – что они экономят на многом, чтобы прежде всего повысить дивиденды. А я ведь и сам владею пакетом их акций. Хотя поезд все-таки плохой, что особенно бросается в глаза тем, кто привык к более высоким стандартам.
И мистер Элиот улыбнулся, словно считал даже этот не самый удачный поезд той частью мира, где сам он чувствовал себя уютно и спокойно.
Одновременно с немалым облегчением Уинтер пришел к выводу, что в мистере Элиоте не наблюдалось признаков расстройства душевного здоровья. Но по этой же причине в нем вскипело легкое раздражение, когда он вспомнил всю чепуху, которую нагородил ему Тимми. И потому у него невольно вырвалось ироничное замечание:
– Напротив, я нахожу этот поезд весьма занимательным.
При этом он глазами указал в сторону вагонного коридора.
И хотя Топлэди не был свидетелем эксцентричного поведения мистера Элиота несколькими минутами ранее, он счел необходимым вмешаться и сгладить обстановку.
– Тот дом на холме, – сказал он негромко и с необычной для себя простотой, – принадлежит одному из моих двоюродных братьев.
Все дружно посмотрели в окно.
К крутому склону холма по-сельски неуместно, вопреки всем архитектурным канонам того периода, когда он был построен, прилепился особняк восемнадцатого века, чьи до пресности правильные пропорции отчетливо вырисовывались на фоне подернутого облаками неба.
– Да, крупное сооружение, ничего не скажешь, – заметил Уинтер с откровенно притворным уважением.
И перехватил понимающий взгляд Тимми, свидетельствовавший, что его радует подобный настрой куратора, который теперь почувствовал себя раскованно и демонстрировал готовность вступить в самый острый словесный обмен.
Но Топлэди, совершенно не собиравшийся хвастаться размерами дома, продолжил бесхитростно расхваливать постепенно удалявшуюся усадьбу и описывать печальную участь ее нынешних владельцев.
– Стейнфилд-Холл, – сказал он. – Вы не поверите, но последние тридцать лет по нему сильнее всего ударили налоги на наследование после смерти предыдущего хозяина. Так часто это происходило. Кузену недавно пришлось даже распродать библиотеку. А сейчас он подумывает – хотя это пока только слухи – избавиться от охотничьих собак. Туго ему приходится, не правда ли?
Как землевладелец, отметил про себя Уинтер, мистер Элиот отреагировал сочувственным кивком. Как писатель, несомненно, постарался запомнить речевые обороты, к которым прибегал Топлэди. А заговорила третья ипостась мистера Элиота:
– Библиотека Стейнфилда? Как же, я прекрасно запомнил ее продажу с аукциона. В списке было несколько вещей Кекстона. Белинда участвовала лично. – Он снова повернулся к Уинтеру. – Моя дочь интересуется первопечатниками и коллекционирует их издания. – Он говорил без напускной важности – так хорошо воспитанный человек никогда не выказывает торжества, разыгрывая козырную карту. – Она даже опубликовала о них пару статей в известном журнале «Домашняя библиотека».
Мистер Элиот бросил не лишенный упрека взгляд в сторону Тимми, а затем, почти не изменив выражения лица, повернулся к Уинтеру. Было бы неплохо, словно хотел сказать он, чтобы брат Белинды приобрел столь же полезные интересы под влиянием своего университетского куратора.
Но из угла, где расположился Тимми, лишь снова донесся характерный шелест обертки. Он достал еще одну плитку шоколада и теперь делил ее на не совсем равные части.
– Собирание книжных раритетов, – сказал он, – скучнейшее и отнимающее много сил занятие, где велика конкуренция. Кстати, не хочешь шоколада?
Мистер Элиот взял кусок, и отец с сыном принялись синхронно жевать, сидя рядом.
– «Приди, услышь лесную коноплянку». Ты это подразумеваешь? Но я не думаю, чтобы Вордсворт был против уничтожения деревьев на бумагу, и уж, конечно, не имел ничего против книг. В той же «Прелюдии» он высоко отзывается о книголюбах. И мы не смогли бы жить без книг. Даже без тех, что считаются повседневным чтивом, как вы полагаете?
И мистер Элиот, откровенно предлагая скоротать время за милой беседой о литературе, снова обратился к Уинтеру.
Но всего минуту спустя поезд остановился.
– Пересадочная станция, – объявил Тимми, причем в его интонации даже посторонний человек мог уловить отголосок какой-то старой семейной шутки.
А мистер Элиот, только что исполненный спокойного довольства, вдруг зажегся от неизвестного источника искрометным весельем и непонятной природы радостью. Причем для этого не потребовалось ни слова, ни жеста – настолько знакомым был, видимо, потешный ритуал. Но в то же время ощущалось, что ему он уже поднадоел.
– Если хочешь, посмотри на это сам и покажи гостю, – сказал он.
Тимми выглянул из окна. К нему присоединился Уинтер. В дальнем конце поезда стоял сошедший с него Буссеншут, с раздраженной растерянностью обнаруживший, что не может найти ни одного носильщика рядом со своим вагоном первого класса. До них было даже не докричаться, потому что все носильщики столпились в самом начале платформы, где уже громоздились кипы багажа, и стояла небольшая группа людей, явно хорошо знакомых друг с другом. Чуть дальше перед станционным зданием выстроился ряд транспортных средств. Семейный шофер пригнал далеко не новый, но вместительный лимузин, какие обеспеченные люди, не любящие афишировать своей состоятельности, присылают для встречи гостей на станции. За рулем другого точно такого же автомобиля сидел переодетый садовник, а замыкал кавалькаду и вовсе огромный фаэтон, которым правил кучер. Причем единообразие всему этому транспорту придавала тщательно подобранная окраска в тот изящный оттенок нежно-кремового цвета, который еще конструкторы старинных карет окрестили «белой королевой Анной». Большинство сошедших здесь с поезда пассажиров быстро сообразили, что дальше им обеспечен бесплатный проезд, и собрались рядом со своими чемоданами.
– Понимаете, – объяснил Тимми, – мы помечаем багаж своих гостей специальными наклейками и присылаем на станцию людей для встречи.
– Но мы с вами, – подхватил мистер Элиот, – здесь не сойдем. Этот вагон отвезет нас дальше. Именно поэтому я и перебрался в него.
– Через пять минут нас откатят на запасной путь.
– Единственная неприятность заключается в том, что отключат отопление. Но в наши дни проходит всего полчаса, и они уже перецепляют вагон к местному поезду. – Мистер Элиот достал трубку, которая могла быть родной сестрой трубки сына. – Надеюсь, вы не будете против, если я закурю?
Уинтер только теперь почувствовал смертельную усталость от показавшегося чрезмерно долгим путешествия. Он завернулся в плащ и издал неопределенный звук.
– Курите сколько душе угодно, – ответил за него Топлэди. – А много нам еще нужно проехать станций?
– Уортер, – принялся перечислять Тимми, – Кингс-Клив и Уинг…
– А еще Лоу-Суаффэм, – продолжил мистер Элиот, – Пигг, Литтл-Лимбер, Снаг и Колд-Финдон. А потом уже наш Раст. Это значит, что ко времени нашего прибытия Белинда успеет разместить всех остальных по их гостевым комнатам.
Он набил трубку табаком и обратился к Уинтеру:
– У вас случайно не найдется спичек? Я хотел стащить коробок из своего клуба, но напрочь забыл об этом.
– Проезжаем Уинг, – объявил Тимми и пересел в кресло напротив. – Мне всегда казалось странным в поездах: чем медленнее они двигаются, тем быстрее останавливаются. – Он сделал паузу. – Слышите? Все еще доносится собачий лай. Значит, эти две жуткие женщины проделали тот же трюк, что и мы с вами.
– Я же говорил, что это паршивый поезд, – сказал мистер Элиот. – Думаю, нам лучше закрыть штору на окне.
Сжимая и разжимая чуть замерзшие в ботинках пальцы, Уинтер со смаком прочитал вывеску на следующей станции:
– Пигг!
Его позабавила очевидная двусмысленность названия[22]22
Оно созвучно с английским словом pig – «свинья».
[Закрыть].
Мистер Элиот перчаткой протер запотевшее стекло и тоже прочел название, но с таким видом, словно удивился, что они добрались сюда так быстро. А Тимми принялся распевать:
– Пигг, Пигг, Пигг! О, милый Хьюго, Пигг уже через миг.
Его, по всей видимости, наполняли радостью какие-то глубоко личные воспоминания детских лет.
Уинтером же, напротив, овладела тоска. Все его чувства притупились. Понимая, что это неправильно, он, тем не менее, больше не воспринимал всерьез тайну Паука, не верил, что дальше по коридору можно встретить миссис Бердвайр и леди Пайк, и даже не завидовал толпе гостей, которых доставили в дом Элиотов быстрее и комфортнее, чем его самого. Едва миновал полдень, но их поезд продолжал бесконечно тащиться по английской равнине, окутанной туманом, сумрачной и бесцветной.
– Нет, вы не правы. – Он так неожиданно возобновил литературную беседу с мистером Элиотом и заговорил так громко, что Топлэди невольно вздрогнул. – Я считаю дальнейшее производство книжной продукции ошибкой. И чем больше новых книг, тем больше становится ошибок. Любой разумный человек должен находить удовлетворение в мысли, что у процесса создания новых литературных произведений есть какой-то математический лимит, к которому мы уже приближаемся. Это как в современной музыке. В литературе тоже скоро невозможно будет создать ничего, что уже не было бы кем-то создано раньше.
Мистер Элиот выбил остатки табака из трубки.
– Совершенно верно, – миролюбиво согласился он. – Скажу больше. Мы сейчас вплотную подошли к подобной ситуации.
– Но я говорю с точки зрения именно математической науки. Словарь человека ограничен, и порядок, в котором можно расположить слова, тоже число не бесконечное. Все комбинации однажды будут уже использованы. Вообразите себе, – настаивал Уинтер, – некоего наблюдателя с планеты, где все устроено иначе, чем у нас, непрестанно следящего за работой наших литераторов.
Топлэди, которому подобные предположения представлялись слишком уж фантастическими, потянулся за номером «Таймс».
– Вообразите независимого созерцателя, наблюдающего за непрестанным трудом писателей, которые тасуют слова, жонглируют ими и переставляют в различном порядке. Разве не возникнет у него предвидения, что подобное занятие скоро исчерпает себя, поскольку количество возможных словесных комбинаций изначально ограниченно?
Мистер Элиот вполне серьезно взвесил услышанное, и его лицо омрачила легкая тень замешательства.
– Мне понятно, что вы имеете в виду. И я способен представить себе все, что будет написано в будущем, как фрагмент бессмысленного с математической точки зрения труда, в котором неизбежны повторения существующих словесных комбинаций. Вот только ваш наблюдатель должен заметить также, что слова складываются в сочетания и комбинации самым прихотливым и порой непредсказуемым образом.
И мистер Элиот посмотрел на Уинтера вопросительно. Казалось, ему не совсем ясно, правильно ли он подал реплику в столь эксцентричном разговоре.
– Вот именно! – Уинтер поднял воротник плаща и закивал с преувеличенным желанием подчеркнуть логику своих рассуждений. – Тогда почему бы не придать этому процессу концентрированной организованности? Ученые-языковеды доказали возможность использования лингвистического метода для адекватного отражения каждой попытки человеческого интеллекта всего лишь на листке бумаги. Непрерывно продолжая в течение, скажем, двух столетий работу действительно методичную, не принимающую во внимание и не дающую увести себя в сторону соображениям смысла или бессмыслицы написанного, мы получим все мыслимые и немыслимые комбинации в языке…
– Литтл-Лимбер, – объявил Тимоти.
– Снаг, – объявил Тимоти.
– …И интеллектуальная тщетность, – продолжил Уинтер, убедивший себя, что должен непрерывно говорить, чтобы не замерзнуть окончательно, – веры в то, что, в очередной раз пропустив поток своих знаний и приобретенного опыта через пишущую машинку, прибегая здесь и там к изломам и наскучившим всем словесным фокусам, можно произвести на свет нечто действительно доставляющее удовольствие как литературное мастерство…
Он осекся. Мистер Элиот слушал его с вежливым вниманием, но, неожиданно заметил Уинтер, скорее из чувства долга, нежели действительно увлеченный дискуссией. Нет, он не сомневался в способности мистера Элиота участвовать в спорах на самые фантастические темы: просто ощущал себя при этом не в своей тарелке. Не связанный собственными, достаточно легковесными и поневоле упрощенными для читателя, сочинениями, мистер Элиот становился человеком серьезным. Но только пока речь шла о знакомой ему и столько же серьезной литературной среде – хорошо воспитанных людях науки и дочерях, изучавших труды первопечатников: это даже могло служить для него порой источником некоторого наслаждения. Но вся радость исчезала, когда его вовлекали в разговор, требующий неожиданной игры ума и неординарных идей. Здесь он совершенно терялся, и его личность блекла до полной невидимости – так исчезают на сцене фигуры актеров, когда осветитель движением тумблера постепенно затемняет ее, а потом и вовсе погружает в темноту. Уинтер внезапно осознал этот до странности похожий на физический эффект, словно понял принцип работы некоего механизма, и одновременно пришло осознание, что он развил свою абсурдную тему за пределы, дозволенные тактом и обыкновенным здравым смыслом. Этот доброжелательный и легкий в повседневном общении джентльмен, в чьем доме ему предстояло гостить при необычных и до некоторой степени стесняющих обстоятельствах, создал тридцать семь романов. А он, Уинтер, чтобы скрасить себе конец холодного и утомительно путешествия, взялся выставить в его глазах профессию литератора чем-то похожей на труд муравьев, одной из ничтожнейших проявлений человеческой духовности. Верно, мистер Элиот даже попытался вступить в спор, но на самом примитивном, лишенном всякой претенциозности уровне. Не было никакой необходимости пускать в ход всю эту агрессивную пиротехнику в ответ на его аргументы. Смущенный внезапным осознанием нелепости своего поведения – а это ощущение только усиливал вид невозмутимого как скала и всегда корректного Топлэди, отгородившегося от них развернутой во всю ширину своих полос «Таймс», – он почувствовал чуть ли не необходимость в извинениях. Теперь он понимал, что все это время нес возмутительную чепуху. Он даже перестал сжимать и разжимать пальцы ног, как будто и это стало актом черной неблагодарности за хлеб-соль, с которыми его готовились встретить.
Возникла неловкая пауза, которую прервал Топлэди.
– Олд-Финдон? – спросил он.
– Колд-Финдон, – поправил Тимми.
– До чего же дрянной поезд, – сказал мистер Элиот, но на этот раз его слова были произнесены от души.
Он грустно смотрел в окно, совершенно не похожий на того человека, который чуть раньше с таким детским озорством и лукавством избежал встречи с основной группой своих гостей.
– Какую же меланхолию может навевать зимний пейзаж!
Уинтер тоже выглянул в окно. Сельский коттедж, стог сена со снятой верхушкой, напоминающий буханку хлеба без горбушки, безмятежная корова породы джерси – и все это на фоне пустынных полей, разделенных живыми изгородями, а еще дальше – поросший пожухлой травой склон холма с вершиной, увенчанной небольшой дубравой. И по другую сторону протянулось такое же унылое пространство, оживить которое способен лишь некто подобный мистеру Элиоту, под чьим пером могла ожить или окончательно умереть природа. Мы сами вольны превратить ее либо в свадебный наряд, либо в погребальный саван.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?