Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

Ну а что я могу. Закрывай.

Закрыта в тюрьме в подсобке, ладно. Телефон отобрали на проходной. Подсобка была под стать церкви, выкрашена какой-то довольно гадкой краской типа лазоревого цвета, на самом деле синькой пополам с зелёнкой. Она была узкой и длинной, вдоль стен тянулись открытые деревянные полки, и на них лежала свежая мужская одежда и очки. Как я поняла, пожертвования через церковь. Пригляделась: нет, не пожертвования, у каждой стопки бумажка с фамилией получателя. То есть передачи вне окошка передач. Ладно, учтём этот интересный момент.

Через какое-то время ключ в замочной скважине тихо задвигался, и ко мне в каморку втолкнули человека. Дверь закрылась, зашуршал замок.

Человек прижался к двери, я прижалась к противоположной стене.

Мы помолчали некоторое время, приглядываясь.

Нет, этот несчастный бледный юноша был мне незнаком.

– Здравствуй, Оленька.

О Боже ж мой.

Тюрьма

Я резко шагнула вперёд. Я не знаю, как он отшатнулся, будучи изначально добровольно прижатым к двери, но он точно отшатнулся.

– Не подходи, пожалуйста, по мне кто-то ползает.

Больше всего меня впечатлила его кожа. Очень бледная, какая-то хрупкая и обвисшая, на ней были красные, голубые и бурые пятна – такие, как будто кто-то нечаянно коснулся больничной простыни обильно перепачканными руками. Похоже было, что любое касание оставляет на нём синяки.

За три месяца он похудел килограмм на 20–25, хотя передачи получал регулярно, я носила ему продукты несколько раз в неделю. Гораздо позже я поняла, что тогда происходило – едва ли ему что доставалось. Домашний мальчик с очень дурным характером, неуживчивый, заносчивый, да ещё и позиционирующий себя состоятельным человеком без малейших на то оснований – иначе и быть не могло.

– Лёша, пиши. Пиши обо всём, что с тобой происходит. Обо всём, что видишь.

Другого рецепта я дать не могла, я другого рецепта не знаю. Лёша писать никогда не умел и не любил, однако мне нужно было быстро придумать ему цель и занятие.

Ни о каких делах мы поговорить тогда не смогли. Всё это вдруг стало неважно.

Важно стало не быть здесь. Не мне.

Но как?

Когда Лёшу арестовывали, он успел сказать мне: «Загляни в свою тумбочку». Я успела до обыска найти там конверт и спрятала его хорошенько. Его не нашли. Во время обыска вообще ничего не нашли: пока они там ехали не торопясь из Москвы на Николину гору, я полностью очистила дом от бумаг и электронных носителей.

Потом открыла конверт. Там был мобильный телефон следователя и указание на договоренность с ней (Наталья Виноградова, она потом расследовала дело Магнитского). С указанием, где взять деньги. Хм. Я никогда не верила в действенность таких штук – к ним нужно прилагать серьёзный административный ресурс, а у нас его не было. Без такого ресурса деньги – это просто резаная бумага. Но выбор у меня был невелик.

Не дать денег – муж скажет: взяла себе, пожалела, а я из-за этого сел. Дать денег – не докажешь, что дала, и тебя при этом, конечно, кинут. Возьмут и ничего делать не будут. Опять будешь виновата. Пойти заяву накатать на вымогательство взятки? Ну, помилуйте, это совсем детский сад. Все всех предупредят, а мужика укатают по полной программе. Бывает, конечно, иначе, но это надо фишку ловить и ждать встречного ветра в свои паруса.

И я дала взятку. Не сама, через посредников, но всегда была рядом и записывала на аудио и видео, сканировала переписку. Тихо записывала, одна. Отлично всё зафиксировала. Конечно, ничего не произошло. То есть за взятку обещали каждый шаг. Но на апелляции отпустить домой не отпустили, и ровно тот же следователь ходатайствовал о продлении стражи. Я не удивилась. Просто сказала, что сейчас пойду с этими записями в прокуратуру, СК и ФСБ. Что они у меня есть.

Деньги мне вернули, но я всё равно пошла. Правда, после приговора – на всякий случай. Везде написала заявления, везде указала, что, мол, имею видео, аудио и переписку – мне даже не ответил никто. Ну или что-то вроде: «Ваше сообщение изучено, данные не подтвердились».

То, что взятка мне вернулась, помогло оплатить адвокатов. Поначалу это была дико дорогие и вполне себе коррумпированные адвокаты, с которыми Алексей заключил соглашение до ареста – они обходились мне примерно в 30 тысяч долларов в месяц. Таких денег у меня не было, нет и не будет никогда, я надеюсь. Я быстро нашла других, порядочных и толковых, и дело пошло. Во всяком случае, они разбирались в деле, сидели вместе со мной над бумагами, ходили в тюрьму и носили Алексею пирожки и бутерброды, запрятанные в портфелях и в карманах.

Я изучала дело Алексея с холодным носом. Если бы он был виноват, это не изменило бы моей стратегии – защитить. Потому что я навсегда запомнила бледного мальчика с синяками. Ну а дело адвокатское – понятное: только защищать. Однако я лезла глубже и готова была увидеть в уголовном деле мужа любые скелеты, коих уже навидалась. Они меня больше не удивляли и не пугали, я воспринимала каждый новый неприятный сюрприз просто как очередное сложное уравнение, которое надо решить.

Мозг включился и заработал на самых высоких оборотах. А эмоции сползлись куда-то под диафрагму и начали складываться, прессоваться и принимать форму кулака.

Смысл уголовного дела стал постепенно проясняться. С самого начала мне был понятен заказ, понятен был и заказчик – бывший партнёр Алексея и сенатор. Алексей выходил из общего бизнеса и требовал свою долю, тот долю отдавать не хотел, а предпочёл посадить, это было тогда дело распространённое и известное. Спорными стали акции завода «Искож» в Москве, и смысл дела состоял в том, чтобы и признать Алексея виновным в хищении этих акций, и отнять у него его долю. Самое забавное, что в итоге они не достались никому.

Сначала бывший партнёр не смог их вернуть, потому что другими партнёрами по этому проекту были братья Магомедовы, а они имели тогда большую силу. Они оставили эти акции себе, а потом посадили и их, а сенатор уехал. И у кого сейчас эти акции, я не знаю и знать не хочу.

Выстраивая свой бизнес и его защиту, Алексей накосячил и накосорезил миллион ошибок, но он вообще неаккуратен в делах и никак не разбирается в людях. Однако это были человеческие ошибки и неразборчивость, помноженная на самоуверенность, но никак не криминал. Хотя кого это у нас интересует.

Кстати, формальной причиной для разрыва с партнёром была я. Совершенно понятно, что если бы это была не я, нашлась бы другая причина. Но ею стала именно я. На месте сенатора я сделала бы такой же выбор, очень уж он был очевиден.

Партнёр Алексея, пресловутый сенатор, был мною страшно недоволен. Писала там всякое, его не спросив. И он вызвал Алексея на разговор и предложил развестись: или со мной, или с ним. Алексей выбрал развод с ним.

Ну и понеслось. Уголовное дело, задержание, закрытие дела, открытие дела, опять задержание, и уже окончательный арест. Примерно через полгода после ареста начался суд. Всё вокруг меня стремительно летело в тартарары, друзья отключались один за одним, родственники Алексея перестали выходить на связь и вообще хоть как-то интересоваться, как мы там.

Но я уже понимала, что мне делать.

Я создавала «Русь Сидящую».

Имени ещё не было, оно придёт через год, его придумает Ирина Ясина. А пока же это было просто собрание самых разных женщин, объединённых тюрьмой. Почему женщин? Потому что у российской тюрьмы женское лицо. Женщины ходят в тюрьмы, стоят в очередях, передают передачи, ходят на суды – матери, жёны, подруги, дочери, сёстры. Они ходят к мужчинам, но и к женщинам тоже ходят в основном женщины (доля женщин среди заключенных у нас традиционно колеблется от 8 до 10 процентов). Редкий мужчина станет защищать свою женщину и оберегать её в тюрьме. Нет, я встречала случаи, видели мы искренний мужской подвиг. За 12 лет, что я этим занимаюсь, таких мужчин встретилось несколько, но всё равно пальцев одной руки хватает пока, чтобы их пересчитать.

Это не упрёк мужчинам. Я хочу заступиться за мужчин. Мужчины эмоционально гораздо более уязвимые, чем женщины, у них более хрупкая психика и склонность к паникёрству. Нет, конечно: в краткосрочном периоде и при лёгких потрясениях – типа внезапного аудита бухгалтерии, обыска или встречи с мышью – обычная женщина куда как более эмоциональна. А вот тюрьму, войну, голодомор, чуму и коллективизацию вывозят всё-таки женщины, быстро привыкающие к ежедневному подвигу и воспринимающие его как что-то само собой разумеющееся.

Когда я впервые попала в СИЗО, мне казалось, я готова к тому, что увижу. Конечно, я читала Александра Солженицына, Варлама Шаламова, Евгению Гинзбург. Да я двадцать лет до этого работала журналистом и уж повидала страну и людей.

Какое заблуждение. Какая наивность, какая самоуверенность.

Я не знала ничего. И ничего не понимала.

Это, конечно, была сверхнаглость: работать журналистом, получать премии и пребывать в сладкой и вязкой, как сахарная вата в парке, паутине представлений об устройстве Родины. Нет, особых иллюзий не было, конечно, однако мне казалось, что в 21-м веке уже нигде не действуют инструкции 1937 года издания. Что нельзя передать заключённым книги, если на них есть дарственная надпись: потому что там может содержаться шифровка! Нельзя передать «Робинзона Крузо» или «Остров сокровищ», потому что там карты и, получив эти бесценные географические сведения, заключённый может сбежать.

Российская тюремная система устроена жестоко, нелогично, а местами и безумно. С другой стороны, и граждане наши дорогие не имеют ни малейшего представления о своих правах, склонны пресмыкаться перед любым мельчайшим зарвавшимся хамом, если хоть в чём-то от него зависят. Я бы сказала, что главная проблема российской тюрьмы – достоинство. Здесь каждый топчет достоинство каждого: сотрудники – заключённых, начальство – подчинённых, заключённые – друг друга. Вчерашняя школьница, сегодня севшая работать в окошко на приём передач в колонию или в СИЗО, без малейшей рефлексии растопчет достоинство бабушки, приехавшей на свидание или с передачей родному человеку за триста вёрст. И бабушка, конечно, воспримет это как должное. Бог терпел и нам велел.

Сдохни ты сегодня, а я завтра. Никаких других правил нет. Ну то есть они есть, но меняются в зависимости от смены, настроения инструкторши, погоды, района, похмелья, недосыпа. Сегодня у тебя примут колбасу, майонез и сигареты, а завтра колбасу с майонезом запретят, а сигареты передадут, тщательно каждую переломав пополам. Сегодня твой парень идёт на условно-досрочное освобождение и у него всё личное дело полно поощрений, а завтра он особо опасен, склонен к побегу и суициду и водворён в штрафной изолятор временного содержания до конца срока.

Или наоборот: сколько раз я наблюдала – последний раз в Италии, например, – когда местная полиция ловит удачливого грабителя вилл из разветвлённой и устойчивой банды, и, если у пойманного оказывается российский паспорт, его отправляют под суд в Россию. С тем, чтобы через несколько месяцев он снова нарисовался в Италии. Ну да, он же не бабушка в козьем платке, приехавшая с мочёными яблочками к внуку, укравшему по пьяни мобилу. Бабушку не пустить, яблоки отобрать, внука на строгие условия перевести – это запросто, нигде и ничто не дрогнет. Равно как и итальянского гастролёра встретить тихой песней, отправить на облегчённые условия, а потом быстро на УДО – да на доброе здоровье, вопрос договорённостей.

В общем, не выжить бабуле в козьем платке в такой ситуации. Да и я почувствовала себя такой козьей бабулей – с той только разницей, что навыки и характер снабдили меня острой шашкой.

Я пришла впервые в жизни в СИЗО в июле 2008 года. Увидела много-много женщин, самых разных. Молодых и старых, гламурных тёлочек и марух в сетчатых чулках, не говорящих по-русски женщин из кишлаков, офицерских жён, учительниц и весь цвет бухгалтерии. Я пришла поздно, часов в 10 утра – впрочем, приноровившись лет за пять к этому новому для меня миру, я время от времени позволяла себе такую роскошь, но лучше так не рисковать, конечно.

Спросила у кого-то:

– Где здесь передачи принимают?

Показали. Рассказали подробно. Помогли заполнить бумажки.

В тот раз у меня не приняли примерно половину передачи, но как я позже поняла, это уже был хороший результат.

Половина непринятого ушла в другие дни в другие передачи. Просто надо было это аккуратно подсовывать. Я научилась искусству пропихивать непропихуемое. Это легко. Главное – твёрдо знать, что никаких правил на самом деле нет. Есть только одна древняя традиция: сообщить вам о том, что правила есть и сегодня (как и всегда) они такие. Завтра будут другими. Традиция такая, вообще не парьтесь и не запоминайте правила. Они меняются чаще, чем направления ветра.

В общем, я попала в очень странную женскую компанию. Я влетела в неё новенькой и с порога попросила мне объяснить, как тут всё устроено. Парочка тёток мне объяснили, где и куда очередь стоит. Я была новенькой, меня приняли устало, но доброжелательно.

Я пришла на следующий день и мгновенно влилась в компанию старожилок. Это было просто. Я пришла второй раз и уже всё здесь знала. Уже могла давать советы по заполнению бумажек для передачи, например.

Соображение, почему это так, пришло быстро.

Большинство женщин – из тех, кто вообще решается прийти в тюрьму, – появляются тут в первый и в последний раз. Не мы такие – жизнь такая. Довольно быстро тебе приходится выбирать: он или все остальные. Все остальные – это дети, родители и ты сама. Тюрьма поглощает вообще всё твоё время. Ты начинаешь заниматься этим с раннего утра: передачи, работа с адвокатом, работа с документами, визиты к тюремным врачам, походы к следователям или судьям за разрешениями на свидание, поиски чёрного термобелья и обуви без супинаторов и так до бесконечности. Если ты работаешь учителем, врачом, бухгалтером, инженером или воспитателем – ты должны будешь выбирать: тюрьма или жизнь. И кто посмеет бросить в тебя камень, если ты не пришла сюда второй раз.

Впрочем, камней в нашей жизни хватает.

И я занялась самоорганизацией. Конечно, я не была первой и не стала последней из сообразивших: а вот неправильно мы тут в очередях стоим и по судам ходим. Это нерациональное использование времени, которого и так нет. Надо так: одна сегодня дежурит и делает передачи для всех, вторая и третья идут спокойно на работу и работают, четвёртая может посидеть с детьми, пятая идёт на допрос и потом нам рассказывает про лайфхаки и подводные камни, шестая на суд, а седьмую мы всем миром собираем на свидание, ей повезло. Вечером встречаемся в кафе напротив СИЗО и обмениваемся новым опытом. И намечаем жизнь на ближайшие дни.

Мне было легко всё это организовать, я журналист. То есть специалист по коммуникациям, это во-первых. Во-вторых, мне не нужно рабочего места. Сидеть в рабочих редакционных чатах я могу из любой очереди, там же пишу и редактирую, да и спать можно поменьше. Это вообще удобно: днём ты занимаешься тюрьмой, а ночью зарабатываешь деньги, пишешь. С тех пор всегда так делаю.

Наши встречи в кафе довольно быстро стали похожи на заседания штаб-квартиры командования дивизией. К нам начали приходить адвокаты, давать советы, а часто и за помощью: сначала технической (отксерокопировать, проверить, найти, подшить, собрать), а потом мы стали продумывать совместные акции. Начали с поддержки арестантов и их семей в суде. Я прочувствовала на собственной шкуре, ка́к это – быть в суде одной. Весь мир против тебя: прокурор, судья, конвоиры, приставы, свидетели – они все почему-то назывались свидетелями обвинения, даже если они за нас или ничего не знают и не показывают. Я потом поняла, почему это: если свидетель назван свидетелем обвинения, то всё, что бы он ни сказал, будет свидетельствовать против тебя.

И ты погружаешься в этот мир абсурда, адвокат смотрит на тебя с жалостью, уж он-то привык, и ты понимаешь: а ведь со всеми так. Ведь он предупреждал тебя, что сажают всех и никакие доказательства и свидетельства никто рассматривать не будет. А ты не верила. Так же не может быть. Ан может, ещё как может. И это понимает измождённый мужчина в клетке, твой родной человек. И не за себя он переживает, а за тех, кто на воле. Потому что тоже понимает, каково нам. И видит, как весь мир идёт на тебя войной.

И как-то само собой – как антидот – придумалось красное платье. Женщины, загнанные в угол, умеют придумать красное платье. Когда ты надеваешь красное платье, само собой получается, что ты думаешь о сумочке и о туфлях: во что попало ноги уже не сунешь, ты не в джинсах, детка. Причесаться тоже придётся. И маникюр. А дальше спина сама распрямляется, голова чуть откидывается назад, и походка вдруг от бедра, хотя сроду так не ходила. И фиг в таком виде заплачешь, даже если очень хочется. Да особо уже и не хочется, а хочется хохотать в лицо.

Поэтому в таком виде неплохо ходить, например, к следователю. Хорошо, если это мужчина. Он ничего не понимает. Он ожидал, что ты пришла рыдать, валяться в ногах и хватать его за фалды пиджака. А ты такая немного надменная, спина прямая, и так на него немного сверху вниз. Физике неизвестно, как это получается, что женщина в красном платье любого роста смотрит на мужчину любого роста сверху вниз. Приматы, в том числе следователь, чувствуют повышенное потоотделение, некоторую аритмию и чувство неосознанной опасности. Он пытается осознать, с какой стороны подкрадывается опасность (с твоей), и на всякий случай ведёт себя прилично. Вдруг за тобой кто-то стоит, а ему не сообщили. Таким макаром можно даже разрешение на свидание выбить.

Если мы имеем дело со следовательницей, всё проще. Она сразу понимает, что красное платье – это не просто так. А чувство опасности у приматов женского пола развито, как известно, сильнее.

Огромный эффект красное платье имеет в зале суда. Однако необходимо помнить, что средний зал суда может вместить в себя несколько десятков женщин в красных платьях. С прическами, сумочками, выпрямленными спинами и чуть закинутыми головами. И теперь представьте себе этот зал суда. Это коллективное действие. Это демонстрация силы духа. И парень в клетке, офигевший не меньше судьи и приставов, понимает: с его женщиной всё в порядке. Она выстоит, выдержит и не сдаст. Рядом с ней ещё сорок человек, и все женщины, и явно те, кто тоже не кинут, потому что понимают, что происходит.

Это было начало «Руси Сидящей». Мы много чего придумывали. Но это всё пришло не сразу. Сначала нужно было много чего пройти на собственной шкуре. Тот же суд, например.

На наш первый с мужем суд я пошла одна. Ну и адвокаты, но они сидят отдельно. И вот в большом зале я одна, и чем дальше, тем страшнее и безысходнее. Нельзя людям ходить туда в одиночку.

Один раз на меня чуть не надели наручники в зале суда. Началось заседание, судья внезапно встал и зачитал заявление дамы, которая давала показания против Алексея – она была бухгалтером, Лёше не нравилось, как она работала, и он её уволил за год до своего ареста. Показания были идиотскими, но то, что Алексей запросто мог быть противным и высокомерным с людьми – это факт. Проблема в том, что она давала яркие показания о его свинстве (в чём я не сомневаюсь), а в дело они легли как свидетельства его преступной деятельности, это я уже понимала.

Если честно, я лично Алексея посадила бы на год-полтора на перевоспитание, однако нет у нас уголовной статьи «а чего он такой противный». Да и не помогло это, как показали дальнейшие события.

Так вот, судья перед началом заседания зачитал внезапное заявление дамы-бухгалтера про меня: после её показаний на суде я ей угрожала, а если учесть мои «широкие связи в разных слоях общества», то ей страшно. И меня препроводили в ближайший околоток.

Не то чтобы я была в некотором изумлении – к тому времени я практически ничему уже не удивлялась. Даме я не писала и не звонила, ни в суде, ни где бы то ни было ещё не общалась, так что доказательств у неё не было и быть не могло, однако что я твёрдо уже знала: захотят – и без доказательств причинят мне очередные большие неприятности. Посадить не посадят, но условку, например, впаяют запросто. Приведёт двоих каких-нибудь левых свидетелей, и всё.

Вывод я сделала сразу, ещё по дороге в околоток: нельзя ходить на суды одной. Никому нельзя ходить на суды в одиночку.

В околотке с меня собрались для начала брать объяснения, а я попросила ознакомиться с заявлением дамы. Упс, она сделала большую ошибку. Она написала, что я угрожала ей после того, как она дала показания.

– Я сделаю копию? Спасибо. Смотрите, здесь написано, что я угрожала после судебного заседания. Значит, давление на свидетеля отпадает, так? Так. Ещё она пишет, что дело было один на один, то есть очевидцам появиться уже неоткуда, так? Спасибо за копию, кстати, я сохраню, а то вдруг её заявление претерпит изменения. А теперь скажите мне, какой был для меня смысл проделывать всё это? С целью чего?

– Да, смысл не просматривается. Спасибо за объяснения, здесь подпишите, до свидания.

И я снова появилась в зале суда, но никогда уже не ходила одна. Со мной стал ходить мой старый друг, журналист Саша Гордеев. С ним же мы проделали один хулиганский кунштюк.

Дело было уже перед самым приговором. Гособвинителем на процессе была молоденькая девушка, выдерживающая стиль «русалка». Длинные чёрные волосы до попы, вся в ресницах и губах, в тонких чулках в феврале – в общем, вся такая воздушная, к поцелуям зовущая, лет, может, 26–27 или меньше. В процессе она особого участия не принимала, всю дорогу увлечённо переписываясь в телефоне. К телефону на брелочке была приаттачена плюшевая обезьянка.

И вот судья в концов спрашивает прокурора (как теперь правильно? Прокурорку? Я противник феминитивов, но этот мне нравится, пожалуй): мол, что скажет гособвинение?

Прокурорка вскинулась, вскочила, одёрнула юбочку и протараторила:

– Гособвинение просит приговорить Козлова к 12 годам лишения свободы.

И тюк – села, юбочку поправила и снова в телефон.

И на челе её высоком не отразилось ничего.

Хм. Мы с Гордеевым вышли из зала суда несколько ошарашенные. Даже не тем, что случилось, а как. В исходе дела мы не сомневались, судья Олег Гайдар, который вёл процесс, через день уходил в отпуск, а потом на повышение в Мосгорсуд, мы были его последним заданием на уровне райсуда. Но чтобы вот так – девочке, которая только жить начинает, даже не вдуматься в происходящее… И ведь и привычки же ещё быть не могло.

Мы должны были что-то сделать для девочки. Ей же ещё обвинять и обвинять.

– А что, Гордеев. Нет ли у тебя знакомого жиголо?

– Есть.

– Звони.

Чем хорошо с Гордеевым? Мы с ним одинаково чувствуем. А что – на ход нашего процесса прокурорка уже не повлияет, а для будущих процессов надо бы её переподготовить.

Мы засели в кафе, жиголо явился через полчаса. Было обещано, что он умный, идейный и всё поймёт. Так и вышло сразу же. Помимо того что он моментально всё понял и оценил задачу, он ещё был и неотразим. За тридцать, коротко стриженный, спортивный не как спортик, а вот как надо. Прямо начинающий Джеймс Бонд из службы социальной поддержки обездоленных женщин.

На святое, говорит, дело идём: просветить, наставить на путь истинный, образумить заблудшую прокуроркину душу. Да ещё и в ритме танго.

Мы с Гордеевым скинулись Дж. Бонду на начальный процесс просветления в средней руки ресторане и разошлись. Наутро снова надо было в суд, часам к десяти, и это уже оглашение приговора. Встретились утром, стоим хмуро на крылечке – я уж и забыла про Бонда нашего, вдруг видим знакомый со вчера силуэт. Только преображённый: пальто кашемировое, шарф бордо, ботиночки чуть не лаковые. Он нам издалека лицо строгое делает: мол, проходите, не мешайте работать. Потом прошёл мимо – взгляда не удостоил. Чисто опер на задании.

– Отлично работает твой приятель.

– Да я сам обомлел.

Заходим в суд, садимся на скамеечку у зала заседаний, и наблюдаем, как гражданин Бонд коршуном кружит по вестибюлю. Покружил – и нырнул в комнату прокуроров. И не выходит.

Однако тут нас в зал позвали, на приговор. Сидим, собрались все. Лёша в клетке, конвоиры, адвокаты, все на месте, прокурорки нет. Минут через десять прибегает, вся такая розовеющая и запыхавшаяся. Встать, суд идёт.

Судья вломил нам восемь лет, и мы пошли готовиться к апелляции.

…Понятно, что путь ещё долгий. Впереди было ещё четыре года. Тюрьмы, этапы, колония в Тамбове, где мой прадед сидел за антоновское восстание. Потом колония на севере Пермского края, потом в болотах под Южей, потом Кохма, это под Иваново.

А тот приговор Верховный суд отменит через два года. Алексей окажется на свободе, но будет новый процесс в том же суде. Алексей получит пять лет, но и новый приговор Верховный суд снова отменит. Окончательно Алексей выйдет на свободу в середине 2013 года, полтора месяца не досидев пятилетний срок, но с перерывами. В эти перерывы ему предлагали уехать, и было понятно, что это билет в один конец.

– Ты поедешь со мной?

– Нет, я останусь здесь. Я буду к тебе приезжать.

– Тогда я тоже останусь и досижу.

Жаль, что я глуховата, иначе бы непременно услышала, как на небесах кто-то весело хохочет, услышав о моих планах на жизнь.

…А пока мы с Гордеевым после приговора понуро идём готовиться к апелляции. Надо дождаться протоколов, самого приговора, адвокаты будут всё это изучать, и я с ними, напишут краткую апелляцию, потом развёрнутую, потом будем ждать суда, твёрдо зная, что чуда не будет, но это путь, который надо пройти. Время замирает. Оно замирает для того, чтобы ты могла окунуться в другие дела, то есть в дела других людей. Ходить с ними на их суды, читать обвинительные заключения, встречать тех, кто уже прошёл этап и карантин – то есть тех, кто вернулся с длительных свиданий в колониях, – и узнавать, что за жизнь в следующем круге ада. Нормально, везде можно обжиться. Всюду жизнь, как нас учил художник-передвижник Ярошенко.

Кстати, появилось время встретиться с Джеймсом Бондом и узнать, как там дела с маленькой прокуроркой. Что там происходит и как дела на ниве перевоспитания и переквалификации.

– Почему тебя не выгнали из комнаты прокуроров? Как ты там вообще оказался?

– Ха, я такой в кашемировом пальто и белой рубашоночке зашёл спросить, не передавал ли кто моё удостоверение ветерана боевых действий ФСБ, которое я тут случайно, кажется, обронил. Говорю, мол, пережил такой выматывающий бракоразводный процесс, пока я там за ду́хами по горам лазил, она замутила с моим другом, у меня, говорю, от разочарования и одиночества такая рассеянность образовалась… А ведь я был хорошим мужем, семью хотел, детей… Какая у вас милая обезьянка на телефоне. Любите обезьянок? А давайте в зоопарк сходим, здесь же недалеко. И в кафе там посидим, вы во сколько заканчиваете?

Я с любви к животным начал. Это в зоопарке уже. Говорю, ненавижу тварей, которые мучают животных. Котов в подвалах замуровывают. Меня тоже однажды в зиндане замуровали. И разбираться не стали – раз я здесь, значит, виноват. У вас в судах тоже, наверное, такое бывает – живого человека, не разбираясь, умучивают. Но вы не такая, я вижу. Можете про последнее дело рассказать, ну без фамилий? А суть-то там в чём была? Ну как это – неинтересно. Мне очень интересно. Работа у вас ответственная, в сложные материи вникаете, экономика там, акции-шмакции, эмиссии-шмимиссии. Ну, расскажите про акции.

В общем, ушла в итоге девушка из прокуратуры. А что там дальше было, не знаю.

В тот вечер я надолго застряла в лифте – поздно вернулась, и пока техпомощь подоспела, я успела весь интернет прочитать от корки до корки и статью, помнится, начала натыкивать в телефон. Посидела в лифте, отдохнула, расслабилась, никуда не торопилась. Когда меня наконец вынули, я вспомнила: а ведь у меня жуткая клаустрофобия. Много лет, паническая. В метро боялась, особенно в глубоком задыхалась, а если поезд в тоннеле остановился или лифт, вот как сейчас – то до потери сознания. Я чего только ни делала: и голубой цвет перед собой представляла, и море с небом и облаками, и кирпичную стеночку аккуратно вокруг себя пыталась выстроить, и «Детектива Монка» сто раз пересмотрела, как его со всеми его фобиями заперли в багажнике и он уговорил себя, что в багажнике хорошо, он оберегает его от опасностей – а всё без толку.

А тут просто нет, и всё. Как не было.

Вот что значит полностью погрузиться в сложную многоходовую задачу. Меня теперь замуровать можно, желательно в тёплом и сухом месте – я посплю.