Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

Об издателе и редакторе

Я, конечно, многогрешный человек, но вот сейчас про два греха: мне нравится, когда из песни слов не выкинешь – я признаю жизненные ситуации, в которых необходим русский мат, и не обхожу их стороной. Второй грех – я терпеть не могу Тургенева. Поначалу я не могла простить ему Му-Му, а став постарше – его снисходительное барство.

У вас так бывает? Когда ты чего-то не любишь, ты к этому возвращаешься, чтобы проверить. Однажды я зачиталась письмами Тургенева – как раз в очередной раз какой-то российский говно-телеканал показал мою переписку, вполне деловую. Не то чтобы я расстроилась, переписка была невинной. Но чёрт, она могла бы быть и поталантливее. Обратимся к классике. Обратилась.

«Я начал было одну главу следующими (столь новыми) словами: “В один прекрасный день”, потом вымарал “прекрасный”, потом вымарал “один” – потом вымарал всё и написал крупными буквами: “Ёбана мать!”, да на том и кончил. Но я думаю, “Русский вестник” этим не удовлетворится».

И. С. Тургенев – В. П. Боткину, 17 мая 1856 г., с. Спасское».

И я примирилась с Тургеневым. Живой! Нормальный. А мой издатель примирился с тем, что из песни слов не выкинешь.

Мне повезло с издателем этой книги, и мне повезло с редактором. Благо, они уместились в одном человеке, которого я ласково зову «Гестапо».

Она мне тут в рукописи кое-что повычёркивала.

Понимаю.

Судиться ей неохота, мне тоже.

Там ещё дальше будут куски, по которым прошлась суровая рука Гестапо. Но я найду способ сказать то, что хочу.

Есть, например, опечатки.

Так Всеобщая декларация прав человека легко превращается во Всеобщую декорацию прав человека.

Сто раз такое видела.

А да, я ж тут конкретно пыталась написать про вышеизложенное.

Ну, например, так: бывший сенатор Владимир Слуцкер не имеет никакого отношения к этой истории, все совпадения чисто случайны, я ж нигде не назвала этого имени.

А то скажут: раньше называла, а теперь нет. А кто пропустил, скажет – а чегой-то имени-то не назвать? Не-не, даже не просите.

Ну и поехали дальше.

Протест

…Я училась на первом или на втором курсе института, когда узнала, что политика – это что-то плохое, что девушку никак не красит. До этого, в моих прекрасных Люберцах, политика как-то даже поощрялась, если речь шла о судьбе народа Чили, например, за который я очень переживала.

А тут мы сидели с институтскими подружками, Мысей и Купой. Мыся была красивая, а Купа весёлая и глуповатая. А я не определилась. У нас был тест из какого-то дико дефицитного иностранного женского журнала типа «Cosmopolitan», мы такого ещё в глаза не видели, всё доходило урывками, до самых продвинутых, шёл 1984 год. В тесте нужно было ответить на какие-то идиотские девичьи вопросы типа «Какие парни вам больше нравятся – блондины или брюнеты?», а в конце получить ценный совет на всю оставшуюся жизнь. Мы относились к этому со всей серьёзностью, в иностранных журналах врать не будут.

И во всей этой лабуде был в том числе вопрос:

– Интересуешься ли ты политикой?

– Нет, – дружно ответили Купа и Мыся.

А я подзависла. Ответить «Нет» было бы неправдой. А ответить честно «Да» меня интуитивно что-то останавливало. Но ведь нужно было же узнать результат теста про жизнь.

– Да.

Купа и Мыся фыркнули.

– С ума сошла? Ты что, правда интересуешься политикой?

Я почему-то зарделась и опустила глаза.

– Да.

Купа с Мысей переглянулись, пожали плечами и поставили за меня одинокую галочку в графе.

По тесту вышло, что Купу с Мысей ждёт жизнь типа лакшери (хотя слова такого мы ещё не знали), короче, дольче вита, а это мы знали. А моя жизнь пройдёт в огне и холоде тревог. Там, конечно, было не совсем так написано, Блока в «Космо» никто не цитировал, но как-то близко.

Вот что политика проклятая делает.

Самое смешное, что всё так и получилось.

Года через два Купа выйдет замуж за нашего однокурсника Сашу Хлопонина, в будущем «Норникель», ОНЭКСИМ и вице-премьер. Наташа Купарадзе, Купа, вскоре назовёт себя дизайнером. Я видела работы её компании, вернее, дизайнеров и архитекторов её компании: кабинет ректора Финакадемии Искандера Махмудова в невероятно претенциозном псевдоанглийском стиле и дом Слуцкеров в Серебряном бору – типовой бетонный сарай, как у всех, кто хотел жить «в новом экологичном стиле сдержанности современного искусства», и это даже ещё смешнее, чем типа-даунингстрит.

Такое: да-да, мы слыхали про Заху Хадид, ща не хуже сбацаем.

Мыся, Лена Мысева, вскоре выйдет замуж за милиционера Серёжу Барбашева, чем всех нас страшно удивит, но потом всю жизнь будет работать с другим нашим однокурсником, Михаилом Прохоровым, а Барбашев станет сначала службой безопасности Потанина-Прохорова, а потом первым вице-президентом «Норникеля».

После института мы совсем не пересекались, меня захватил водоворот событий августа 1991 года, и я ушла в журналистику. Хотя со многими однокурсниками нашими общалась, особенно с Андреем Козловым, зампредом Центрального банка, хороший был парень, искренний. Его застрелили в 2006 году, ему было 40 лет. Я была уже замужем за Алексеем Козловым, он тоже одно время был банкиром, и это обстоятельство несколько раз появлялось в нашей жизни. Сначала простой парень, который махал метлой в нашем посёлке, увидев Алексея в день убийства Андрея Козлова, сказал: «О, а сказали, что вас убили», а потом сообщение СМИ о том, что А. Козлов застрелен, было передано адвокатами сенатора в Лондонский коммерческий суд, где он продолжал судиться из-за акций, но уже с компаниями братьев Магомедовых.

Вообще-то, Алексей Козлов и должен был погибнуть на зоне в Пермском крае, меня предупредил об этом главный редактор «Новой» Дмитрий Муратов. К нему пришёл внедрённый полицией в сомнительные бизнес-круги сотрудник и предупредил об этом – собственно, он и принял заказ. Мне тогда Муратов не сказал его имени, а теперь я знаю. Алексей с ним встречался после освобождения, а я нет.

Мне тогда удалось Алексея спрятать. Его везли в одну зону в Пермском крае, а попал он в совсем другую, хотя его документы дошли по назначению. Не уверена, что я и сейчас могу благодарить по именам людей, которые мне сильно в этом помогли, однако, кажется, бывшему пермскому губернатору Олегу Чиркунову это уже не повредит. Спасибо, Олег Анатольевич, никогда не забуду.

Из пермской зоны Алексей и освободился в связи с отменой его первого приговора осенью 2011 года. Погоды стояли прекрасные, мы были счастливы, и казалось, что это навсегда, хотя оба понимали, что впереди ещё суды и, возможно, новые тюрьмы. Но мы прошли уже все, как казалось, испытания, всё плохое осталось в прошлом, мы доверяем друг другу и вместе, конечно, до гробовой доски.

На этом месте наверху снова кто-то расхохотался, но я была занята кисуней. Это был неизвестного пола кошачий младенец двух недель от роду, глазки только открылись. Двоих котят родила тюремная кошка тяжёлой судьбы, ей всё никак не удавалось родить: то её, беременную, ударит в живот сапогом проходящий мимо в плохом настроение летёха, то пойдёт на улицу пописать да и примёрзнет – тёплой водой отливали. А тут таки родила двух задохликов, и одного нам по секрету вынесли. Я бы и двоих взяла, но заключённые рассудили, что не выживет отданный котёнок.

Довезла его до Перми за пазухой, притащили к ветеринарам, те сказали – ну и ну. Блохи, глисты, весь набор, вряд ли справитесь, а вот вам также искусственное кошачье молоко. И да, она девочка у вас, похоже. Назвала сама – Чуйкой, очень мне это слово в тюрьме понравилось. Чуйка выжила, показала характер и взяла на воспитание двух моих взрослых собак, пинчеров.

А мы с Алексеем по самую шейку окунулись в водоворот новых судов и в битву за свободу. Близился декабрь 2011 года. Я была наблюдателем на выборах, мы с Алексеем везде ходили вместе. Он увлечённо осваивал соцсети, прежде всего Фейсбук, который стал массовым уже после его посадки, изучал новые гаджеты и вник во всё очень быстро. Впрочем, статьи о гаджетах и огромные распечатки знаковых постов и дискуссий в ФБ я ему просто распечатывала и привозила на бумаге в зоны.

Сразу после выборов я улетела в Пермь по делам «Руси Сидящей» и наблюдала происходящее в Москве на Чистых прудах – первый массовый протестный выход, арест Навального и Яшина на 15 суток – по соцсетям. Вернулась на другой день, когда в Москву уже были введены внутренние войска.

Следующий митинг назначили на 10 декабря на Болотной площади.

– Алексей, нам с тобой туда нельзя. У тебя подписка и новый суд.

– Согласен.

Но через час мы уже были на Болотной. А через две недели я вместе с Василием Уткиным вела митинг на Сахарова. Потом были ещё митинги, белые шарики и ленточки, снимался докфильм «Зима уходи!», эдакий праздник непослушания.

Думаю, что есть дата окончания этого праздника, но тогда её мало кто заметил. Третьего марта 2012 года были арестованы участницы группы «Pussy Riot». Их последняя перед арестом акция в храме Христа Спасителя прошла меньше чем за неделю до календарного окончания зимы. Тогда казалось: ну нет, ну не может же такого быть, ну не всерьёз же всё это – посадить трёх девушек, у двух из которых есть малые дети, на какой-то там срок. Сейчас подержат немного, впаяют административку, как обычно, и отпустят.

Но за нас за всех взялись всерьёз. И раскручивающееся дело «Пусей» было отчётливым сигналом к атаке по всем фронтам: на ментовском фронте, на пропагандистском, на политическом.

Через неделю после «Пусей» снова арестовали и посадили моего мужа, ему снова дали срок всё по тому же делу, и никто особо не скрывал, что новый срок – это уже лично мне. Впрочем, через год и два месяца я опять добьюсь отмены приговора и его уже окончательно отпустят. Но кто ж тогда мог знать, что будет дальше. И ещё дальше.

Всё это выглядело весенней реакцией на зимний протест. Было как-то не с руки думать в банальных образах типа «зимой была оттепель, а по весне начались заморозки». Как мы не любим мыслить банально, как мы любим мыслить оригинально. Даже если происходит то, что происходило не раз. Так ведь это с бабушками-дедушками происходило, с мамами-папами, а с нами такого быть не может, мы до фига какие умные. Ога, пока бабушкой не станешь и не начнёшь на это смотреть с безысходностью, достигнутой опытом.

Я пишу здесь это в идеальном состоянии: я всё ещё дура, но уже начала понимать это. Понятно, что когда я достигну кондиции, когда со мной можно будет всерьёз говорить о добре и зле, я смогу общаться только с теми, кто тоже уже этого достиг в силу долгожительства. Я при этом убеждена, что той же мудростью обладают бунтующие подростки в пубертате, покуда ищут истину и смысл (понимая, что это разное). А потом они начинают взрослеть и умнеть (как им кажется), а на самом деле глупеть и терять нерв. Но между подростками и теми, кто впадает в подростковую мудрость в силу избавления от шор – пропасть, этим поколениям не найти друг друга, если только по счастью и случайности бабушка, пришедшая в себя, не встретилась с внуком, который ещё не успел из себя выйти.

Но это случайность.

Особенность ли это России? Думаю, да. Только нам так блистательно из поколения в поколение удаётся всё просрать. Корни этого явления можно искать где угодно и везде при желании найти – хоть в хазарах, хоть в крепостном праве, хоть в любом из Ильичей. Думаю, что ответ важен, но я его пока не знаю: ещё недостаточно потеряла связь с действительностью, чтобы думать о вечном.

 
Когда я буду бабушкой —
Годов через десяточек —
Причудницей, забавницей,
Вихрь с головы до пяточек!
И внук – кудряш – Егорушка
Взревёт: «Давай ружьё!»,
Я брошу лист и пёрышко —
Сокровище моё!
Мать всплачет: «Год три месяца,
А уж, гляди, как зол!»
А я скажу: «Пусть бесится!
Знать, в бабушку пошёл!»
 

Я сложно отношусь к Цветаевой, и вот именно эти стихи меня то умиляли, то бесили. Сейчас я старше неё. Марина, ты не станешь бабушкой. И вихрем ты не станешь. Ты уйдёшь по своей воле в должности посудомойщицы. Может, и я тоже. Я про посудомойку, если что, а по своей воле – хрен.

Много ли мы сделаем, если будем знать, чем кончится. А оно примерно так часто кончается. Я всё ещё смотрю на русские поколения до меня и пожимаю плечами: как же можно было быть такими инфантильными придурками. Но уже отчётливо вижу взгляды последующих поколений на меня: как можно было быть такой дурой.

Продолжим разговор, если доживёте.

И да, почему мы просрали революцию.

По многим причинам. Был совершенно недооценён противник: да, сильный, мы знали, да, умный, чертовски умный, но шапкозакидательство никогда не хочет признавать чужой ум. Совершенно неправильно оценили собственные силы и характер этих сил: по краю одной стороны – хипстерский, по краю другой стороны – демшизовый. Главное, чего не учли, – неприкрытого коварства и цинизма, жёсткости реакции. Разве можно было девицам из «Пусей» дать по двушечке за танцы в XXC? Это невозможно было себе представить, хотя спустя пять-шесть лет тот приговор покажется обычным делом. Разве можно было себе представить, что за выход на согласованный митинг 6 мая 2012 года люди получат по три-четыре года? И отсидят их.

А ещё мало кто из нас был готов к кровопролитию. И это хорошо. Считайте, что в оргкомитете митингов 2011–2012 годов собрались мягкотелые и глупые интеллигенты, которые провалили шанс. Лучше бездарно провалить шанс, чем талантливо пролить чужую кровь. Да, радикально настроенные пассионарии требовали идти на Кремль.

Ну те бы начали стрелять, без сомнения. Вы готовы отдать свою жизнь или жизнь своего ребёнка за то, чтобы в Кремле сидел не один прекрасный чел, а другой? Я – нет. И вам не советую.

Ваша жертва будет в лучшем случае забыта.

Это в Праге, например, помнят и свято чтут память всех, кто покончил жизнь самосожжением в знак протеста против ввода советских танков. Ну так эта память и обернулась потом бархатной революцией без жертв. А у нас историческая память – предмет манипулятивный. Ещё недавно нам говорили, что в Катыни фашисты расстреляли советских военнопленных. Потом оказалось, что там НКВД расстрелял собственных сограждан – врагов народа – и польских офицеров. Сегодня об этом вспоминать не любят и преследуют тех, кто эту память хранит и открывает нам нашу неприятную правду – такую, как «Сандармох» Юрия Дмитриева. А глубинный народ в клочья готов разорвать тех, кто пытается напомнить о стрелявших в наших предков в 20-м веке. Впрочем, стрелявшие оставили потомства больше, чем расстрелянные. И мы всё повторяем: «Люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей». Просто стрелявших в наших отцов больше, чем наших детей. Генная память и исторический опыт говорят: стреляй и у тебя будет шанс на персональную пенсию или ведомственную квартиру. Бультерьеры (да простят меня бультерьеры), разгонявшие протестующий молодняк летом 2019 года, вряд ли способны думать об этом, но рефлекс есть рефлекс.

Путин, говорящий о том, что сегодня молодой человек бросил бумажный стаканчик в гвардейца, а завтра он будет брать власть с оружием в руках и потому важно его остановить со стаканчиком и посадить, предельно откровенен. Путин, награждающий сенатора Сулеймана Геремеева, которого так хотели, но так и не смогли допросить об убийстве Бориса Немцова, говорит открытым текстом: да, я такой, и что? Запомните это – я такой. Геремеев был награждён в день пятилетия со дня убийства Бориса Немцова – за активную законотворческую деятельность. За эти пять лет он не внёс ни одной законотворческой инициативы. Это неважно. Важно предельно чётко продемонстрировать: вот повод, а вот награда.

Конечно, мы не знали, не понимали и недооценивали Путина в 2012 году. Что его реакцией на разрешённый митинг 6 мая 2012 года – накануне инаугурации 7 мая – станет команда на массовые посадки рядовых участников протеста и дискредитация лидеров. В итоге Удальцова посадили (а перед этим он и его помощник Константин Лебедев дали показания на Бориса Немцова, которые я читала собственными глазами, как и Борис). Тогда мы ещё не знали, что Константин Лебедев «активно сотрудничает» со следствием, и помогали ему в тюрьме. У меня сохранилась примечательная записка от него – чего бы ему хотелось с воли. Отличный вкус у бедного левачка.

Мясо и сыр, пармская ветчина, салями и т. п., всё итальянское, в АВ это есть. Паштет и козий сыр или самый дорогой мягкий. Орехи: кешью, кедровые, арахис, всё несолёное плюс чипсы хорошие. Книги!!!

Кстати, что в тюрьмах, что на следствии или в ФСБ весьма презрительно относятся…

«Болотное дело» уже раскручивалось, уже пошли первые аресты, уж и дело «Пусей» было в суде, а оргкомитет всё обсуждал некий «Марш миллионов». Какие, к чёрту, миллионы.

Есть такое избитое и почти бессмысленное выражение: «Начал раскручиваться маховик репрессий». Однако именно тогда вот эта штука и начала раскручиваться. Маховик – это такое колесо с дырочками, накопитель кинетической энергии. Найдите картинку маховика – вот оно по нам и прокатилось.

Но пока он раскручивался, оргкомитет митингов не нашёл ничего лучшего, чем заняться выборами в КС – Координационный совет оппозиции. Да и чёрт бы с ними, с выборами, хотя это и было дело если не вредное, то крайне несвоевременное. Хуже то, что в итоге получилось. Аморфный и недееспособный орган, отдалённо напоминающий Временное правительство периода лета 1917 года, только уж совсем безвластный и ещё хуже. Пародия на плохую пародию. Как и за сто лет до этого, люди-то собрались в общем интересные и по-своему заслуженные. Как и за сто лет до этого, каждый занимался собой.

И это в тот момент, когда протест загоняли в гроб и уже закрывали крышкой. А вполне живой покойный в это время удобно обустраивался в гробу, приняв его за трибуну, и оживлённо беседовал с кем-то в чатиках. Когда КС самораспустился, никто особо этого и не заметил. А на подходе были два огромных путинских триумфа: зимняя олимпиада в Сочи и аннексия Крыма.

Эффект от этих двух масштабных проектов оказался мгновенный и шапкозакидательский. О том, чем всё это обернётся – допинговым скандалом, лишением медалей, войной с Украиной, санкциями и большими проблемами, многие из которых ещё впереди – тогда мало кто задумывался и почти никто не осмеливался говорить вслух. Шельмование всех не согласных, не очень согласных и тихо вопрошающих достигло самых пещерных и варварских глубин.

Те, кто выходил на площадь в 2011–2012 годах, затыкались, уезжали или тихо отходили в сторонку. Наступали годы «Русского мира». Красивые, кстати, слова, очень хорошее сочетание, могли бы быть частью какой-то глобальной идеи. Но теперь уж не отмыть.

Борис, борись!

Вообще 2011–2012 годы, мне кажется, многое рассказали нам о нас самих прежде всего – какими мы можем быть, какими мы могли бы быть.

Вот, например, Высшая школа экономики, где я преподавала 14 лет. Да, я, кстати, профессор. Ничего, что я тут иногда слова разные пишу? Издатель мне обещал, что книжка будет продаваться запаянной в чёрную паранджу и на ней крупными буквами будет написано: «18+! Содержит ненормативную лексику!»

Не надо писать мне гневных писем о том, что настоящий профессор не знает слова «хуй». В конце концов, я не очень настоящий профессор, что это за профессор такой – по журналистике? Так что имею право знать, употреблять и любить все слова. Да и издатель должен был вас строго предупредить.

Так вот, Высшая школа экономики. Я недавно беседовала с бывшими коллегами по этому замечательному когда-то университету. И они вспомнили, как я однажды привела в «Вышку» Борю Немцова. А я подзабыла: это ж было обычное дело – привести интересного человека. Но тут ахнула, и картинка встала в памяти – как будто вчера случилось, вот ведь странное свойство. Такое давно уже невозможно: это даже не то что вольнодумство, ты можешь хоть крокодила на веревочке привести, хоть Волан-де-Морта со свитой, но только не оппозиционера.

Я позвала Борю на свой семинар по деловой журналистике. Там дело было вот в чём. В самом начале семестра студенты выбирают себе по одному ньюсмейкеру деловых медиа. Любого, хоть из позапрошлого столетия, хоть Вандербильта, хоть Трампа (но строго как бизнесмена), хоть давно забытого всеми ельцинского Сосковца.

Выбрав персонажа, студент должен с ним сжиться и как бы перевоплотиться в него. В Дерипаску, Илона Маска, Павла Дурова или, к примеру, в Джека Ма. Знать всё про него и его бизнес. И в какой-то момент быть готовым дать как бы пресс-конференцию от его имени, выбрав информационный повод.

Все остальные студенты готовятся к пресс-конференции. Выбирают себе медиа: газету, агентство, телик – всё, что угодно, хоть «Домашний очаг», лишь бы вопрос был осмысленный и подходящий для издания. А потом все делают этот самый материал, а «ньюсмейкер» отдыхает. Через пресс-конференции проходят все, и все же проходят через процесс «вопрос-публикация». То есть к концу семестра у каждого студента должно быть столько публикаций, сколько студентов в группе, минус один (он сам, когда выступал).

Я привела Бориса Немцова на пресс-конференцию Бориса Немцова. Кажется, речь шла о попытке реформирования «Газпрома», но, конечно, зашла обо всём, включая его знаменитые белые штаны, в которых он встречал Гейдара Алиева.

Борис слушал с удовольствием, а потом сам вернулся в те годы и очень здорово объяснил про «Газпром», белые штаны, Курилы, Березовского и вот это вот всё. И он, и я понимали, что мы не можем говорить со студентами про «текущий момент» (хотя не обсуждали этого), и он изящно обошёл вопросы. А потом мы пошли к знакомым преподавателям поболтать. Он входил в кабинеты – большой, красивый, весёлый, страшно общительный. Было, кажется, начало 2012 года, ещё не существовало Координационного совета, и Боря почти в шутку спросил: «А что, Романова, не провести ли в “Вышке” заседание Оргкомитета?» И выглядело это тогда вполне естественно – никто особо не перепугался. Почему бы и нет, но лучше не надо. И то верно.

Время было удивительное. Летом все ходили на суды к «Pussy Riot», и прямо накануне приговора случилось то ещё приключение, нынче никак не возможное. Я была на вечернем эфире «Дождя», тогда ещё на «Красном Октябре», потом мы пошли посидеть с окрестными журналистами и в итоге совсем уже ночью оказались в «Старлайте» на Болотной, хорошее было место, ныне изжитое. Там было пусто, мы пошли в дальний зал, где стояла касса, и уже в тишине уткнулись в гаджеты – переговорили обо всём, а расходиться не хотелось.

И вдруг в зале появился полицейский в форме. Похоже, нас он или не заметил, или не посчитал достойными внимания. Полицейский подошёл к кассе, за кассу встал сотрудник, открыл её и стал отсчитывать деньги.

Но мы журналисты. Нас было человек восемь, и каждый из нас молча включил камеру на телефоне и стал подбираться поближе. Мент и официант были увлечены процессом. Когда они наконец подняли на нас глаза, мы молча стояли вокруг них полукругом. Мент отбросил деньги и побежал к выходу, но на выходе почему-то ошибся – побежал не наверх, на площадь, а в подсобку. Видимо, он впопыхах перепутал двери, там рядом был запасной выход через кухню. Мы торжественно его заперли, сказали официанту, чтобы звонил руководству, а сами стали вызывать полицию.

Наряд приехал быстро. Они посмотрели на нас и сказали:

– Да вы нетрезвые.

– Имеем право, мы не на работе. А вы почему все пьяные?

Но трезвых ментов поблизости не оказалось, надо было закончить с теми, что есть. Они подошли к подсобке, назвали, кажется, мента по имени, открыли дверь и расступились. Наш пленник пулей выскочил из подсобки, рванул к выходу и скрылся в темноте.

Мы возмутились:

– Вы зачем его отпустили? Видите, теперь он побежал в сторону Кремля, и у него пистолет, а там, может, Путин с документами работает! Везите нас в своё отделение, будем заявление о преступлении писать. Может, ещё не поздно предотвратить кровавую бойню.

И мы стали укомплектовываться в патрульную машину. Все, конечно, не поместились, было вызвано дополнительное такси, а наряду мы велели идти в отделение пешком, заодно проветриться. То ли они были настолько пьяны, то ли мы были настолько убедительны, но они безропотно подчинились.

В ОВД «Якиманка» нас не ждали, эти идиоты их даже не предупредили. Навстречу нам вышел смуглый и черноволосый сотрудник с бейджиком на груди, на котором было написано «Иван Иванов». Мы собирались написать заявление о преступлении. Во-первых, первый мент явно пришёл за данью. Утверждать этого мы не могли, но описать ситуацию и сообщить, что у нас есть восемь видео с разных точек – да. Во-вторых, приехал пьяный наряд и выпустил нашу добычу. Ну минимум халатность.

И да, мы прекрасно знали порядок регистрации заявлений о преступлении.

У Ивана Иванова с этим было хуже, и он вызвал подмогу. Пришёл второй мент. На его бейджике было написано «Иван Иванов», и мы включили камеры. Хотелось бы понять, как кого зовут. И вызвать начальника отделения «Якиманка». Да, в три часа ночи. И позвонить дежурному прокурору. Пока мы звонили дежурному прокурору, менты с одинаковыми бейджиками сообразили, что начальство лучше побеспокоить. В конце концов явился подполковник, начальник ОВД «Якиманка». С бейджиком «Иван Иванов».

В общем, мы все написали заявления, заставили их зарегистрировать (всё равно толку, конечно, не было, получили потом обычные отписки, но жизнь на это тратить не хотелось, были дела и поважнее) и усталые, но довольные вышли на утреннюю умытую Полянку. Было часов 6 утра, нужно было немного поспать и идти к Хамовническому суду на оглашение приговора «Pussy Riot».

Народу на оглашении было очень много, как на митинге. В какой-то момент на заборе ровно напротив входа в суд появилась изящная фигура – юная девушка в розовой балаклаве балансировала на виду у всех, и полиция долго ничего не могла с этим сделать. Потом двое особо ловких омоновца таки залезли на забор и столкнули девушку вниз, спрыгнув за ней. Так все трое оказались на территории Турции – это было турецкое посольство. Вышел посол и сообщил, что не даст увести активистку, и омоновцы ушли ни с чем. Потом посол Турции предложил девушке тихо выйти с территории через задний выход, но полиция оцепила всё посольство, и девушку тут же задержали.

Административка. Так я познакомилась с этой девушкой, Таней Романовой, которая и сейчас играет важную роль в моей жизни и жизни моих близких людей. Она вышла замуж за юриста «Руси Сидящей» Леонида, а Леонида я знала ещё мальчиком, он сын моего адвоката Алхаса Абгаджавы. И теперь я крёстная мать дочери Тани и Лёни, прекрасной Дианы. Ну вот такие тогда завязывались знакомства, такие знаковые встречи происходили.

После оглашения приговора публика долго не расходилась, кто-то начал жечь файеры. И много кого упаковали по автозакам, меня в том числе. Это было моим первым путешествием в автозаке, их потом много будет. Нас привезли в ОВД «Якиманка». Вышел подполковник с бейджиком «Иван Иванов», увидел меня. Я обрадовалась ему как родному, а он почему-то буркнул что-то вроде «нет, только не это», и нас всех отпустили без протоколов.

Кто бы мог тогда подумать, что то были ещё вегетарианские времена. Каждый год, оглядываясь назад, я с ужасом понимала, что совсем ещё недавнее прошлое, которое было очень несвободным настоящим ещё вчера, завтра окажется вегетарианским.

Зато я точно знаю дату, когда вегетарианское время закончилось. Это март 2014 года, конечно. Весь 2013-й прошёл в судах по «Болотному делу». Мы ходили на судебные заседания, где я впервые увидела воочию этих парней в клетке, обвиняемых по первой серии «Болотного дела», их потом будет несколько ещё. Борис Немцов тоже часто приходил на заседания, потом его вызвали в качестве свидетеля – прокуратура возражала, но судья Никишина удовлетворила ходатайство защиты, и Борис был допрошен.

Борис ходил на суды и митинги, а летом 2013-го пошёл на выборы в Ярославскую областную думу. К тому времени уже был арестован популярный мэр Ярославля Евгений Урлашов и многие члены его команды, и Борис провёл избирательную кампанию под лозунгами «Свободу Евгению Урлашову!» и «Хватит грабить Ярославль!».

Именно Борис уговорил миллиардера Михаила Прохорова, который был кандидатом в президенты в марте 2012 и основал партию, чьи название и короткая конфетная судьба никакого значения давно не имеют, оплачивать адвокатов Евгения Урлашова. Уже после гибели Бориса Евгений Урлашов получил 12,5 лет строгого режима, сейчас он в колонии недалеко от Рыбинска. Все его, в общем, бросили. Зато его поддерживает хорошая женщина Светлана, которая ездит к нему и стала его гражданской женой. Мы помогаем ей доставать и передавать Урлашову книги, читает он очень много и далеко не всё подряд, у него очень изысканный и строгий читательский вкус.

Выиграв выборы, Борис в очередной раз окунулся с головой в бесконечный поток уголовных дел в отношении него – на этот раз это был экстремизм и побои, результат провокации какого-то мелкого местного наёмника, – сильно и красиво занялся ярославскими проблемами и реально много вкладывал своих личных денег в строительство, например, спортивных площадок в школах и детских садах Ярославля. Или здорово помог больнице в городе Тутаеве. Интересно, помнят ли там об этом.

Поздней осенью мы поехали на новоселье к Боре, он купил за пять миллионов рублей двушку в Ярославле на улице Трефолева, 20/6, рядом с женским Казанским монастырём. Старый дом, третий этаж, двушка небольшая, но чистая и с ремонтом.

Мы гуляли с ним по городу, его многие узнавали, здоровались за руку, кто-то принимал его за другого, в основном за артиста. Борис рассказал, что один раз его приняли за Киркорова. Вообще было похоже, что Борис счастлив здесь, в Ярославле. Он был прирождённым электоральным политиком, любил и умел делать это дело. Именно в Ярославле он впервые заговорил со мной про выборы в Мосгордуму в сентябре 2014 года.

– Оль, тебе надо идти.

– И окунуться во всё вот это предвыборное говно?

– Да.

– Ну, давай.

И я действительно начала об этом понемногу думать. И говорить об этом с Борисом.

А в конце зимы 2014 года мне принесли протоколы допросов Сергея Удальцова и его помощника Константина Лебедева по «Болотному делу». Принесла журналистка «Новой» Юлия Полухина – она успела войти в это дело общественным защитником, и с неё не взяли подписки о неразглашении материалов – а с адвокатов взяли.

Там прослушка, причём не телефонная – так называемые ОРМ, оперативно-розыскные мероприятия. И эту прослушку в «Болотном деле» подкрепляли показания Удальцова и Лебедева. Но Лебедев был уже не важен, его не было на митинге 6 мая 2012 года.