Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

Тюрьмы народов мира. Украина

– Как хорошо, что мы встретились и полюбили друг друга. Только мне нужна бумага. Окончательная бумага.

– Оль, с бумагой не ко мне. С бумагой в СБУ. Паспортные данные давайте.

Примерно так мы разговаривали прекраснейшим летним деньком в Киеве с директором украинской ФСИН. Там это всё по-другому называется, а Денис Чернышов был главным по тюрьмам в ранге заместителя министра юстиции. Я такого человека давно искала, и с первого взгляда стало понятно, что мы поладим. Потому что именно с этого первого взгляда было очевидно, что передо мной очень умный человек.

Экономист со степенью магистра делового администрирования. Работал в банках. Именно банкир, состоявшийся вполне профессионал. Человек, которому не надо воровать. Я вообще не думаю, что ему это могло когда-нибудь прийти в голову. Открытый. Я его довольно быстро спросила про его зарплату. Восемьсот долларов в месяц в пересчёте.

– Я могу себе это позволить.

Именно. В постсоветских пенитенциарных системах надобно прежде всего деловое администрирование, факт. И кругозор нужен хороший, и страсть к своему делу, и открытость.

Я как-то познакомилась с чиновником из пенитенциарного ведомства Эстонии. Молодой, очень приятный и хорошо образованный человек. И именно что откровенный. Его волновали не достижения, а проблемы. Пенитенциарная реформа в Эстонии началась почти сразу после кончины СССР, и проходила она очень по-эстонски, постепенно. И они сделали ошибку: взяли за основу американскую пенитенциарную модель. А она очень нехороша. В Эстонии это понимают и стараются вырулить, им бы, конечно, скандинавскую модель, но столько денег есть только у Скандинавии, Эстонии ещё далеко до этого. Понимают, работают, а не раздувают щёки и не показывают иностранным коллегам потёмкинские деревни, как это любят и умеют делать наши.

В Норвегии, например, в тюремном ведомстве искренне считают, что в России в тюрьмах очень неплохие условия. Я несколько раз разговаривала с разными норвежскими тюремными специалистами из тех, кто был в России. Спрашивала, кто, как и что им показывал. Да, в строительстве потёмкинских деревень мы по-прежнему чемпионы. Лишь бы скрыть проблемы и пустить пыль в глаза. А иностранцам часто не приходит в голову, зачем скрывать проблемы: они ведь от этого не решаются, да? И не объяснишь, что чиновники в России настроены не на решение проблем, а именно на их сокрытие – смысл работы именно в этом, а не в самой работе.

Украина, когда там затеялась пенитенциарная реформа (это 2016 год), была настроена как раз на решение проблемы с тюрьмами, поэтому ведомство стало очень открытым. Там далеко не всё получилось, и ошибок было много, но там о них говорят. А чужие ошибки – благодатное поле для изучения. Жаль, что нашим и в голову не приходит изучать чужой бесценный в этом смысле опыт.

Так вот, СБУ. Служба безопасности Украины. Мне надо получить у них разрешение на посещение украинских тюрем. Нас трое: оператор Паша, у него израильский паспорт, я с российским (в разгар войны), и наш местный сопровождающий Саня Денисов, но он тоже с российским. В общем, есть проблема.

– Решим. Пишите письмо в СБУ, мы поддержим его, – говорит мне Денис Чернышов. – Пишите все фамилии, с кем хотите встретиться из осуждённых.

– Я хочу с пожизненными, хочу с осуждёнными детьми, хочу промки посмотреть, с людьми поговорить – и с теми, кто сидит, и с теми, кто исправляет. Я хочу СИЗО и зоны. Я всё хочу. И с политическими хочу.

– С политическими не получится. У тебя российский паспорт. Война идёт. В зону, которая переехала из Дебальцевского котла – да, решим. Пиши в СБУ.

Написала.

С ответом СБУ тянуло долго, и практически в день командировки в конце концов оттуда прислали факс (да-да, факс) – несколько страничек текста на украинском языке. Печать, подпись. Я не стала читать, сунула в файлик вместе со страховками и поскакала в аэропорт.

График был плотный, времени в обрез, и бумага понадобилась мне сразу по прибытии в аэропорт «Борисполь».

Сколько раз я здесь бывала с начала конфликта, столько раз ждала по два-три часа окончания проверки. Всё всегда происходило вежливо, мы с пограничниками всегда говорили друг другу, что понимаем необходимость всего этого. Сейчас у меня не было двух часов, и я сразу сунула бумагу пограничнику. Тот посмотрел на неё и сразу сказал:

– Проходите.

Прошла, взяли машину в аренду и помчались в Киев на тысячу интервью, а потом по всей Украине по тюрьмам и зонам. Везде была нужна эта бумага, я сразу её протягивала.

Мы объехали половину страны. Взяли интервью в том числе у троих приговорённых к пожизненному осуждению: у одной женщины и двух мужчин. И уже в самом конце поездки мы должны были снимать в одной маленькой зоне на Полтавщине.

Я, как обычно, бодро протягиваю в окошечко на входе наши паспорта и бумагу от СБУ. Молоденькая девушка в форме долго читает бумагу, потом долго изучает наши паспорта, а потом спрашивает:

– Всё это очень хорошо, но вы кто такие?

– Мы журналисты, у нас есть разрешение на посещение тюрем, там в бумаге написано.

– Да, но тут нет ваших фамилий.

И протягивает мне уже изрядно потрёпанную бумагу от СБУ. И тут я впервые её прочитала. Да, там было написано что-то вроде «просим оказать содействие и беспрепятственное передвижение» вот этим вот – и короткий перечень фамилий.

Ой, знакомые фамилии. Одна женская и две мужские, и все три не наши. Но я их знаю. Это те самые трое пожизненных. Одна женщина и двое мужчин.

Про себя я изрядно хохотнула, но проблему надо было решать, хотя это уже последняя съёмка и в общем можно было бы и просто уехать, материала хватало серий на сто. Но нехорошо, да и неприятности могли бы случиться. Мы начали звонить в Киев в Минюст, оттуда звонили в зону, прислали им какие-то свои и наши бумаги и всё уладили.

Но как же мы всё ж похожи.

Распиздяйство как национальная идея.

Но давайте я вам расскажу про украинские тюрьмы.

Они ужасны. СИЗО – как наши самые страшные, только хуже. А вот зоны очень даже ничего. И украинцы сильно развивают у себя пробацию, и у них получается. Пробация – это перевоспитание без лишения свободы. Но это всё равно приговор: суд принимает характеристики обвиняемого и направляет его в центр пробации, если считает, что на свободе человек не опасен. Он под надзором, он должен ходить на занятия, общаться с психологами, учителями, разными специалистами и доказать, что исправляется и осознал. Если не ходит, не занимается и не исправляется – добро пожаловать в тюрьму.

Кстати сказать, украинцы с удовольствием принимают помощь – например, в Киеве центр пробации для подростков во многом финансируют и мозгами помогают канадцы. Я видела в зонах специальные дома, где содержатся осуждённые женщины с детьми: дома эти построены на европейские деньги. Правильно делают, что принимают помощь: украинские тюрьмы семь лет вообще не финансировались. Ну то есть бюджет был, а деньги не выделялись.

Американцы, европейцы, канадцы знают, зачем они помогают тюрьмам Украины. А потому что безвиз. Они заинтересованы в снижении экспорта преступности. Они заинтересованы в том, чтобы осуждённый украинский человек исправился в украинском исправительном учреждении.

Потому что он освободится и приедет. Надо, чтобы приехал хорошим.

А плохие условия никого не исправили ещё.

Говорю же: тюрьма – это очень дорогой способ сделать плохого человека ещё хуже. Пробация лучше.

Кто вообще сказал, что тюрьма может исправить? Не может. Исправляют люди. Общество. Самое время процитировать Черчилля: «Покажите мне ваши тюрьмы – и я скажу, в каком обществе вы живёте».

Так вот, украинские тюрьмы ужасны. Власти говорят об этом открыто. Потому что хотят исправить ситуацию, это уже хорошо.

А ужасны они по двум причинам:

– нет денег

– тюрьмы переполнены.

Вот со вторым пунктом интересно у них. Тюрьмы переполнены – а зоны или пустые, или полупустые. Потому что после судов очень многие получают штрафы или то, что у нас называется «обязательными работами», и идут домой пополнять государственный бюджет.

С российским паспортом меня пустили не только на режимные украинские объекты, в знаменитое киевское СИЗО «Лукьяновка», например, но и туда, где осуждённые работают по военным контрактам. Куют победу в тылу. Здесь, в производственных цехах исправительных колоний, осуждённые производят противотанковые ежи, бронежилеты, военное обмундирование и колючую проволоку. Она называется «егоза». В цехах остатки потрясающей советской мозаики – про покорение космоса. Гагарин, звёзды – и зеки делают егозу, потому что война между Россией и Украиной.

Страшный сон Гагарина.

Многие говорили нам, что выполнение заказов для армии – это патриотизм. Но за эти контракты неплохо платят. Условия контрактов очень жёсткие, штрафы начисляют за каждый день просрочки. Но просрочек нет. Заключённые работают в три смены. Спят днём.

Холодногорская мужская колония в Харькове, недалеко от центра, кстати. Здесь делают мебель, фурнитуры-гарнитуры и прочую начинку – для 147 казарм. Заключённые зарабатывают, и, как говорят тюремщики, иногда бывает и так, что осуждённые получают больше младших офицеров.

В эту зону в 2014 году привезли 174 осуждённых из Луганска – зону, где они содержались и где давно не было воды, в конце концов разбомбили. Никто не убежал. Всех перевезли сюда. Многие уже освободились, но тридцать человек из той луганской истории и сейчас здесь. Все – женщины. Это была женская зона. У них был выбор: убежать и остаться в Луганске, или дать себя перевести и отсиживать свой срок в другом месте.

А ещё была легендарная уже история с Чернухинской мужской колонией, это Донбасс. Во время операции в Дебальцевском котле в 2015-м колония стала живым щитом. Через колонию пролегла линия фронта. В колонии были погибшие, в том числе повара погибли. И руководство зоны просто открыло двери. Часть осуждённых ушла на минные поля и там погибла. Часть осталась в зоне, и что с ними стало, неизвестно. А часть ушла на украинские блокпосты, там сдались, досиживали в Украине.

Холодногорская мужская зона небогата на политзаключённых. В колонии, где двадцать лет назад сидели 3000 человек, сейчас исправляются 500 осуждённых. Каждый пятый сидит за убийство. Пятеро осуждены за воинские преступления.

Здесь очень гордятся своей историей, которую ведут от Павла Первого: он ассигновал 600 тысяч рублей на постройку первого здания тюрьмы, тогда пересыльной. Отсюда ссылали в Сибирь, куда добиралось не больше трети осуждённых. Тогда ведь это была одна страна.

А вот чем гордится Холодногорская колония, пожалуй, больше всего – так это автографом Юрия Никулина: он приезжал сюда в 70-х. И любимый артист Евгений Леонов тоже приезжал. Это, похоже, главные экспонаты тюремного музея, к этим фотографиям здесь относятся с гордостью – и нежностью.

А вот весь в яблонях и черешнях городок Прилуки Черниговской области. Здесь в самом центре города Прилуки находится большая подростковая зона, воспитательная колония для несовершеннолетних. Это большое градообразующее предприятие. Зона рассчитана на 1300 человек, сейчас в ней сидит 37 человек. И 160 сотрудников.

Интересный здесь начальник, Евген, 36 лет, симпатичный такой. Потомственный милиционер, не женат, свободно говорит по-английски. Ему надо говорить, к нему – в смысле в зону – часто приезжают делегации. Евген понимает прекрасно, что приезжают помогать.

Про своих подопечных он говорит – «дети». Не все они похожи на детей. Бывали случаи, когда в колонию на перевоспитание отправляли юношей, имевших и собственных детей – ну а куда же, если по паспорту нет восемнадцати. Что ж такого нужно сделать, чтобы попасть сюда? За наркотики здесь не сидит ни одного человека, как и за изнасилование. Здесь – кражи, грабежи, разбой, убийства.

На первый взгляд, методы перевоспитания здесь… мммм… наивные. Строго соблюдать режим дня, мыть руки перед едой, не курить (этого нельзя ни детям, ни сотрудникам, ни родственникам, ни гостям). А также много читать и вышивать. Здесь считают, что если человека заставлять что-то делать 21 день, то у него появляется привычка. Например, рано или поздно некоторые воспитанники всё же начинают читать. А кто-то – вышивать бисером.

Красивая девушка работает здесь с подростками, многие из которых на самом деле молодые мужчины, и они перевоспитываются здесь несколько лет, видя только разве что редких сотрудниц женского пола. Разговор о сексе заходит у нас с начальником зоны в укромном месте – в каптёрке.

– Вы понимаете, Ольга, опять же, это зависит от индивидуальных качеств человека. Ну, во-первых, ей уже давно не восемнадцать.

– Ну кого это останавливало…

– Да, согласен. Но у неё есть определённый жизненный опыт. То есть мы стараемся… Ко мне сегодня утром приходила девушка двадцатилетняя. Говорит, возьмите на работу педагогом. Я говорю, вы понимаете, наверное, первый раз в жизни, я скажу вам такую вещь. Вы молодая, красивая, привлекательная девушка. И это большой минус.

– Не взяли?

– Нет.

В общем, не знают они, что делать с подростковой гиперсексуальностью. Ну так вроде бы никто не знает. Но это не точно.

А вот красавец Валентин, воспитанник. Похоже, из цыган. Любит (и умеет) петь, репертуар жалостливый, про несчастную любовь. Вышивает шёлком и бисером. Мама родила его в пятнадцать лет, в зоне. Они не общаются. Вырос в интернате. Сидит за многочисленные кражи, это его четвёртая колония. Думает о том, что будет делать, когда освободится. Не похоже, что он искренен.

– Хочу вышивать. В первое время хочу пойти в реабилитационный центр. Домой не хочу ехать, потому что опасно туда ехать. Опасно тем, что я одинокий мужчина в самом соку.

– А ты знаешь о том, что происходит в стране?

– Ну что. Был Янукович. Я тоже могу стать президентом, как Янукович. Он тоже судим.

– А ты хочешь стать президентом, как Янукович?

– Я? Нет.

– А кем хочешь быть?

– Я хочу петь. Я хочу на больших сценах петь.

Тюрьмы народов мира. Германия

В тюрьмах Германии такого не встретишь. Там скучнейшая пенитенциарная система, а потому очень мне нравится. Мне хочется, чтобы хотя бы некоторое время и в России было скучно – если не как в Швейцарии, то хотя бы как в Германии.

Чем ещё ценна для нас Германия в смысле пенитенциарной реформы. А тем, что мы близнецы. Система концлагерей была придумана во время ещё англо-бурской кампании, но прижилась только в двух местах: у нас и у них.

Они смогли из этого выбраться. Нам тоже надо.

Я вот сказочку про это написала для упрощения понимания.

Жил-был мальчик. Плохой, надо сказать, мальчик, наследственность у него была плохая, а воспитывали его при военном коммунизме соответствующие коммунисты. С наследственностью у него вот как вышло: мама была англичанка, а отец неизвестен. Англичанка вроде бы неплохо, но она была такая немного ленинская англичанка, которая всё время гадила.

Зачат бы мальчик во время англо-бурской кампании, когда на свете появились первые концлагеря. Да, их придумала та самая англичанка. Потом одумалась и перевоспиталась, но это будет сильно потом.

Надо сказать, что мальчик был не один. Близнецы родились. Мальчик и ещё мальчик. Мамаша о них настолько не заботилась, что имена придумать позабыла, и их назвали опекуны.

Одного немецкий опекун назвал Концем, полностью – Концлагерь.

А второго подобрали в Сибири, с ним сначала белочехи познакомились. Влияние недоросля на белочехов так понравилось советским опекунам, что его даже сначала хотели назвать Драконом, а потом передумали и дали созвучное имя – Гулаг.

Близнецы взрослели и мужали порознь, но близнецовой конгруэнтности у них было не отнять. Прорезались клыки, выросли когти, они почуяли запах крови. И каждый день требовали: ещё, ещё. На радость опекунам.

Потом два раньше друживших опекуна вступили в смертельную схватку, и советский победил. И придушил фашистского опекуна (к тому времени он давно уж был фашистом), и Ко́нца. Тот, зараза, успел дать потомство, но мелкие Штази со своими тюрьмами постепенно сгинули, да и с кровожадностью их всё-таки ограничили.

А вот Гулаг остался. Трудился в поте лица ещё долго, потом вышел на пенсию, но передавал свой опыт и знания новым и новым поколениям. Да и сейчас его списывать со счетов ещё рано: он во все советы входит, в наблюдательные комиссии, а по старой памяти ему часто и поработать дают. Он и сейчас на службе. Старый совсем, слепой, глухой, с мозгами не очень, когти сточились, клыки выпали, но жевательные зубы ему чинят вне очереди.

Грозный дед, чем-то там сверкает из-под бровей, бурчит, клюкой трясёт. В принципе замучить может кого угодно. Кожу уже не сдерёт, на севера каналы копать не отправит, ибо пенсию экономит, но он всё тот же, Гулаг Коммунякович.

Вот, собственно, и все отличия.

Как подросток отличается от глубокого старика, так и нынешняя пенитенциарная российская система отличается от Гулага. Да, Гулаг уже не тот. Но это всё он же.

Будете в Нюрнберге – зайдите в суд. Это и есть Нюрнбергский трибунал. То место, где его проводили. Загляните в зал, там наверняка судят зарвавшегося нарушителя правил дорожного движения. Зал узнаёте? Вот он, да. Нацистские преступники сидели здесь же, тюрьма – она позади суда, вплотную.

Мы проходим туда прямо из суда. Сначала, конечно, визит вежливости директору. Худощавый, лет сорока, в тёмном костюме и при галстуке. В тёплой и дружественной обстановке обсудили проблемы переходного периода при реформировании пенитенциарных систем постсоветского пространства на примере мест лишения свободы бывшей ГДР. А потом директор вызвал нам сопровождающего, которого я сразу про себя назвала «ефрейтор». Типичный тюремный служака лет 45, который знает инструкции, знает своё дело, не допустит вольностей. Не отец родной, но и перегибать не будет.

И первое, что сделал «ефрейтор» – растрогал. Стал доставать у себя в кабинете из запасников гравюры, карты и картины – виды любимой тюрьмы со дня основания до сегодняшнего дня. Очень увлекается историей этого места. Вот здесь, показывает, было тюремное крыло, где содержались нацистские преступники. Его потом разобрали, чтобы не осталось и намёка на место поклонения для каких-нибудь нацистских идиотов. А вот здесь спортзал тюрьмы, где их казнили. Ну, пойдёмте, покажу ещё одно старое крыло – оно точно такое же, как то, которое снесли. Там сейчас никого нет, тюрьма старая, а новую мы вот тут рядом построили, сейчас увидите.

Тюрьма как тюрьма. Похожа на все старые тюрьмы мира, на ту же Бутырку. Я в Сеуле потом ещё была в старой тюрьме – ну тоже Бутырка, хоть и совсем другой, казалось бы, мир.

Пошли в новую тюрьму, где люди. Вот тут у нас мастерские, а вот тут ещё мастерские, а вот тут мы машины ремонтируем.

Стоп-стоп. С мастером можно поговорить? Можно, он вольнонаёмный.

Симпатичный молодой парень в татуировках, вот он здесь начальник транспортного цеха.

– Привет, а вы тут машины чините?

– Угу.

– А как они сюда попадают?

– Ну их владельцы сдают на воле, а мы чиним здесь.

– А тебе нравится здесь работать с заключёнными?

– Угу.

– А почему ты решил работать в тюрьме?

– Ну, прикинь. Вот я чинил машины на воле. Вот пригоняет мне свой розовый «мерседес» блондинка. И учит меня его чинить. А здесь нет блондинок.

Понятно. Сексизм, конечно, и явное неуважение к социальной группе «блондинки», так ведь он в тюрьме уже.

Заходим собственно в тюрьму. Скучно-скучно. Всё ровненько, чистенько, гладенько, у всех однокомнатные камеры, но они сейчас пустые, все на работе. В камеру заглянуть нельзя, потому что жильца нет. Как же заходить без его разрешения – никак нельзя. Вот одна пустая, никем не занятая, посмотрите – все остальные такие же. Ну да. Стол, стул, кровать с матрасом (не шконка, а именно кровать), отдельно душ и туалет, телевизор, холодильник.

– А где осуждённые готовят?

– У нас готовить не положено, есть столовая, там все питаются из одного котла – и мы, и осуждённые. Вас тоже накормим. Но если им надо – то вот кухня.

– А в берлинской тюрьме Тегель разрешены мобильные телефоны. А у вас я что-то не вижу.

– У нас разные законы, мы же федерация. Наш земельный закон запрещает мобильные в тюрьмах. Мы считаем, что письма писать заключённым полезнее. Мы же в Баварии: здесь утром написал письмо, а вечером тебе ответ пришёл, какие проблемы-то.

– А вот это кто? Это же заключённый?

– Да, это дневальный.

– А поговорить с ним можно?

– Если он сам захочет, и если вы не будете спрашивать его о том, что вас не касается.

Понятно. То есть о его деле спрашивать нельзя. Ну как везде, кроме России.

Дневальный – молодой парень в чём-то светлом спортивном. Лет, может, 25–27. Похож на отличника боевой и политической подготовки краснознамённого ансамбля песни и пляски имени памяти товарища Блюхера.

– Вот дневальный, да?

– Так точно.

– А как другие заключённые относятся к тому, что ты дневальный?

То есть я спросила, а не стукачок ли ты, парень. Наш бы стукачок понял вопрос. А этот тоже понял.

Переглянулся с ефрейтором, ефрейтор чуть заметно кивнул.

– Я понял ваш вопрос. Хорошо относятся. У нас давно нет этих пережитков прошлого.

Тогда откуда ты о них знаешь, парень. Оперативная работа налажена, ладно.

Пошли обедать. Вот тюремная столовая. Типичная такая столовая немецкая – светлая, просторная, пластик-металл. Берём подносы, подходим на раздачу. На обед у нас свиная нога с гарниром и подливкой и салат.

– А заключённые то же едят?

– Да вот они, с такими же подносами. То же едят, не отдельно же им готовить.

– А халяль?

– Говядина вон там отдельно. Но ноги сегодня хороши.

Не поспоришь.

– А бунты у вас бывают?

– Конечно, бывают.

– Какие требования?

– Да разные. Выявляем зачинщиков и разделяем по разным тюрьмам.

– А им срок добавляете?

– За что?

– За дезорганизацию работы исправительного учреждения.

– А они-то тут при чём? Это ж наша работа – организация. Значит, дезорганизация – наша ошибка.

– А бывает, что вы срываетесь и кричите, например, на заключённых?

– Нет, конечно. Если я буду на них кричать, они начнут на меня жаловаться и мешать моей работе. А они могут. Это не есть сотрудничество. Отсутствие сотрудничества снизит эффективность моей работы, и я не получу премию.

Как всё просто и логично. Но почему ж у нас-то всё так непросто и не логично? А контингент, между прочим, внешне от нашего неотличим.

– А побеги у вас бывают?

– А как же, бывают. Вот недавно у нас спортсмен сидел, бывший спецназовец. Вечерком гулял тут, гулял, а потом – рррраз! – и махнул на забор, на крышу, опять на крышу и спрыгнул. И на улице оказался. А тут как раз футбол, и полицейских на улице видимо-невидимо. Он прямо на патруль спрыгнул.

– А что ж, за ним и погони не было, и часовые не стреляли?

– Какие часовые, какое оружие? Мы гражданская служба, нет оружия. И часовых нет. Автоматика по периметру. Были бы часовые с оружием, они бы тут сколько народу перестреляли!

И вот так у них всё. Тут, в Нюрнберге, ещё такая строгая тюрьма, без вольностей. В моей любимой берлинской тюрьме Тегель полегче. Кстати, если ехать в сторону аэропорта Тегель, её хорошо видно с дороги, она по левую сторону, обратите внимание.

Я туда впервые попала в составе высочайшей делегации. Там был сенатор, был начальник типа берлинского тюремного управления, земельного тюремного управления, высокий чиновник из министерства ну и мы с Ирой из посольства Германии в Москве.

Мартин Реймер (однофамилец нашего бывшего директора ФСИН, только наш 8 лет получил за мошенничество с электронными браслетами) – директор тюрьмы Тегель, один из моих любимейших персонажей мировой пенитенциарной системы. Достаточно сказать, что он автор главного в мире учебника по борьбе с пенитенциарной коррупцией. У него до последнего времени был зам, Равиль, из наших – и это, девочки, был один из самых красивых мужчин на земле, и он знал это. Когда мы виделись в последний раз, он собирался на пенсию, чем потряс меня. Оказалось, что мы с этим юношей ровесники. И на пенсию ему пора по выслуге лет.

Я как-то отважилась спросить, как он при такой внешности работает в мужской тюрьме. О, Равиль всегда умел мило кокетничать.

– Ой, да нормально!

И сделал так ручкой, как мне не сделать никогда.

В общем, высокая делегация приехала посещать тюрьму Тегель. У нас за неделю был бы шухер. Тут я следов шухера не заметила. Зато заметила другое. Идём по тюремным коридорам, навстречу идут по своим делам расслабленные осуждённые, начальник говорит им: «Привет!», и они такие: «Привет! Чююююз! Чюсиковски!» И такие дальше идут, как ни в чём не бывало.

У нас за это был бы положен карцер бессрочно.

А и правда, чем тебя может исправить военизированное приветствие во фрунт навытяжку. Ну или не поздоровался – может, у тебя настроение плохое, тюрьма же.

Ладно.

Мы пришли на площадку, куда сходятся все тюремные коридоры. Стоим, оглядываем красно-кирпичное многоэтажное пространство. Вдруг вижу – прямо на нас по тюремному коридору идёт блондин с очень сложной и красивой стрижкой, в руках у него что-то мыльно-рыльное, но главное не это: он двигается на нас в кипенно-белом махровом халате.

– Привет!

– Привет!

Все помахали друг другу ручкой.

– Это кто?!

– Это осуждённый. Он работает в раннюю смену. Он после работы принял душ и идёт к себе в камеру.

Понятно. Чего тут непонятного-то.

В тюрьме Тегель мне рассказали старую городскую легенду.

Король Фридрих Второй, правивший Пруссией в XVIII веке, однажды посетил городскую тюрьму Берлина. Осуждённые один за другим припадали к королевским стопам и клялись в своей невиновности. Лишь один скромно стоял в стороне.

– Ты тоже попал сюда по ошибке?

– Нет, ваше величество, я несу заслуженное наказание. Я осуждён за вооруженное ограбление.

Монарх немедленно приказал выпустить осуждённого со словами: «Выгоните этого бандита, чтобы он не портил своим присутствием общество приличных людей».

… Остановите меня.

Про тюрьмы я могу бесконечно. Про то, как наблюдают за осуждёнными в нынешнем Китае – впрочем, это Оруэлл, это про Большого Брата. Они реально наблюдают больше чем за двумя миллионами осуждённых, а то и больше.

Про то, как в Португалии отменили статьи за наркотики (которые по мелочи) и что из этого вышло (хорошо вышло). Вместо тюрьмы – бесплатный врач с терапевтической дозой, который поможет грамотно слезть с иглы. Оказалось, что это дешевле и куда как эффективнее, чем просто тупо сажать, а потом в колонии те же наркотики, только хуже, наркоманам притащат сотрудники за мзду или услуги.

А будете в Милане, найдите тюремный ресторан. Он есть во всех справочниках. Отличное местечко прямо в действующей тюрьме. Заодно оглядитесь. Вход-выход свободный (для вас), готовят и обслуживают осуждённые, с ними можно поговорить. Вкусно. Бронирование обязательно.