Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

На три буквы

Однако ж тюрьмы тюрьмами, но надо и о себе подумать.

Мой вид на жительство в Германии. ВНЖ.

Где мне его взять.

Кстати, это снова про тюрьму. Вот она замаячила передо мной реальной и крайне неприятной перспективой.

Хрен с ним, с мужем – предал и предал, чего теперь. Хорошо, что сейчас, а не ещё через десять лет. Но, сука, как не вовремя. У меня неотменяемый термин (точно назначенное время) в ведомстве по делам иностранцев, я не могу не идти, а идти мне не с чем.

Ещё вчера у меня была семья, рабочий контракт, страховка, адвокат по продлению ВНЖ с полным комплектом документов, а сегодня полное недоумение и немножко вещей! Я безработная без страховки, без адвоката и без денег, и завтра у меня этот чёртов термин.

Ну то есть это железный отказ в продлении ВНЖ, возвращение на Родину, арест, тюрьма – моё дело не закрыто, и я не сомневалась, что мне припомнят всё.

Ок. Отказ в продлении ВНЖ, и отъезд – ну хорошо, в Грузию. А там что? Ладно, пусть будет Грузия.

Однако ж надо сначала додавить немцев. Но как?

Сходила понуро в ведомство по делам иностранцев (страшнейшее место, боюсь даже вспоминать), получила свой отказ, и – увы – следующий термин мне назначили через неделю. Что я успею сделать за неделю? Найти новую работу? Нового мужа? Застраховать себя на сто тыщ мильонов только из-за мизерного шанса на ВНЖ, получить отказ и уехать без ста тыщ мильонов в Грузию?

Тоже глупость какая-то.

Как говорил миллионер моей юности по фамилии Брынцалов, лучше полезть в карман за словом, чем за деньгами.

О. Точно. Надо идти в синагогу. Если уж ты собралась додавить немцев – иди в синагогу.

Гала с Кишинёва и Ира с Божедомки приняли меня как родную. Близко к сердцу, а также мы немного выпили. Ну не в синагоге, а напротив там, наискосок.

Я сразу поняла, кто здесь фюрер. Конечно, Гала. Кстати, фюрер – это всего-навсего вождь, фюрерин – вождица, стало быть. А Ира – такой тихий Шпеер, как бы ни при чем, ну какая война, просто мы построим здесь гестапо, будет очень красиво, а вот здесь мы посадим настурции.

Железные бабы. Два танка.

– Оля, скажи честно, ты еврейка?

– Не очень.

– А если сильно постараться и найти?

– Без шансов.

– Жаль, а выглядишь неплохо, как еврейка.

– Мимикрирую.

– Ты уверена, что нет?

– Моя бабушка была такая умная, как целый том Талмуда, она так хорошо мимикрировала под титульную нацию, что никому уже ничего не найти, кто ж знал.

– Ну так бы и сказала.

Ну, конечно, были бы у меня еврейские документы, зачем бы мне тогда сдалось ходить в синагогу. Я открыла бы свою.

– Так, нам нужен блат в ведомстве по делам иностранцев.

Ну наконец-то. Заметьте, не я это сказала.

Тем временем Гала взяла командование парадом на себя и достала телефон.

– Алё, пупсик. Дай мне цифры этого шлимазла, который бросил Римму из-за той профурсетки в кондитерской, у него был брат Вадик, такой же козёл, но у сестры его жены – такая, с жопой, ну ты помнишь – была подруга Софа, а это такая блядина, что у неё всё может быть.

Минут через 15 у нас был нужный контакт.

– Ой, какой контакт! Это не контакт, а натуральный цукер-леках! Это таки гениальная женщина! Бывшая любовница хера директора Ауслэндербехёрде, она и сейчас бы ею была, кабы он, сучий потрох, не склеил ласты от подагры, потому что не знал нашего Жорика, запиши себе, Олечка, Жорик – выдающийся проктолог. И она таки практикующая румынка! Чтит его память, как, я тебе скажу, Лотман Пушкина! Надя. Как Команечи, только Надя.

Ну что же. Похоже, мы на правильном пути. Румыны и евреи – хорошее сочетание в борьбе с немецкой бюрократией.

Надя всю жизнь проработала в ведомстве по делам иностранцев консультантом. Работала и поныне, а кто ж её уволит: ей 82 года и она почти герой соцтруда. Почти что Терешкова, но, в отличие от нашей Чайки, ничего плохого людям не сделала. А ещё она немного консультирует по пятницам в одной тут адвокатской конторе, к ней можно записаться, хотя это не так-то просто, но мы сейчас запишемся, тем более что уже как раз четверг.

Гала и Ира позвонили Жорику, он через Софу нашёл Семёна Иммануиловича, у которого лечила зубы Норочка, которая знает кодовое слово.

И нас записали на приём к нашей выдающейся современнице в ведомстве по делам иностранцев.

– Так, теперь надо подготовиться. Отдай нам все свои бумажки, мы их красиво разложим по папочкам, как они любят. Положи в конверт Надин гонорар, отдай нам, мы знаем, как будет красиво. Платьице серенькое есть у тебя? И туфельки, каблучок низкий. Губы не вздумай накрасить. Ты в середине, в платьице, мы по краям, белый верх, чёрный низ, в бруках на контрасте. Ты молчишь, говорить будем мы. Я наступаю тебе на ногу один раз – твои глаза увлажняются. Два раза – ты рыдаешь. Три раза – падаешь в обморок. Поняла? Репетируем.

На следующий день мы пошли. Пустая адвокатская контора, в дальнем конце коридора заветный кабинет. Заходим. Нам навстречу поднимается действительно красивая и очень элегантная дама, которой больше шестидесяти никак не дашь. Два сопровождавших меня крупнокалиберных орудия затараторили, я на всякий случай всхлипнула, обозначив своё присутствие.

Речь была довольно долгой, я тогда плохо понимала немецкий и не говорила совсем, но на слове «шлимазл» почувствовала два удара в лодыжку и зарыдала. Про команду «отбой» мы не договаривались, мне принесли стакан воды, организм пополнил водные ресурсы, и я зарыдала сильнее. Через пять минут мы рыдали вчетвером.

Сильный удар по лодыжке, один. Хм. Отматываю назад, затыкаюсь и молча исторгаю влагу из глаз, но больше из носа. Красиво, как в кино, у меня никогда не получалось – как я ни тренировалась в позднем пубертате, представляя себе мёртвых хомячков. Позднее я поняла, что от некиношных рыданий толку больше. Прислони к красному носу белую салфетку – опухшего носа с расползающейся пудрой не будет видно, чуть опусти голову и подними на собеседника влажные глаза. И проси чего хочешь.

Главное, чтобы салфетка была белой. В цветочек, розовая, в кошечках и виньетках не канают, красная салфетка вообще сведёт все усилия на нет. Тут же не коррида у нас. Серая или голубая неплохо, но лучше не рисковать – может быть не в тон ногтям, например. Белая, девочки.

Если на вас подходящая одежда и в ваши последующие планы входит рядом сидящий или мечущийся из угла в угол мужчина, можно выронить салфетку. Он всё равно растерян и подавлен, он не поднимет, ему не до этого, но тогда вы сможете попытаться утереть слёзы подолом платья. На дальновидной женщине при этом обнаружатся чулки. Нагните голову к подолу, особенно если у вас красивая шея. Если это не самая сильная ваша сторона, то нагните голову и переместите центр тяжести, чтобы вырез на платье чуть сполз на плечо. Лучше не чуть, не экономьте вырез.

Никаких рукавов! Не утирайтесь тыльной стороной локтя, у вас же не коронавирус, а вы не Василиса Прекрасная, чтобы махать рукавами перед потенциальным свёкром. Будет свёкор, тогда и машите перед ним, а лучше просто скромно поздороваться и закончить на этом общение. На всех свёкров рукавов не напасёшься.

Да, что-то я отвлеклась. Подол и чулки в моём меню сегодня не значились, и я от души сморкалась в салфетку. Гала и Ира раскладывали перед Надей наши карты, наши козыри, то есть мои документы, которые мне каким-то чудом удалось привести в порядок – опять же благодаря Гале и Ире, которые отвели меня к Иосифу Шалвовичу в страховую и к фрау Сюзанне в издательство, внезапно возжелавшее немедленно заключить со мной контракт на написание мною книги на редкую тему – ха, про падение Берлинской стены. Так у меня на руках оказался рабочий контракт.

– Гала, Ира. Но ведь я не собираюсь писать книгу о падении Берлинской стены. Это идиотская затея.

– Но ты книги пишешь?

– Пишу.

– Значит, напишешь другую. Только хорошую напиши, зря, что ли, мы тут с тобой корячимся.

Всё это Гала и Ира разложили перед Надей. У меня были идеальные документы.

– Деточка, у вас полный набор прекрасных документов. Вы можете смело отправляться в ведомство по делам иностранцев. Я как консультант могу вас заверить, что этого достаточно.

Мой третий и последний термин в ведомстве по делам иностранцев был назначен на понедельник, прибыть к 6 утра. Надя выдала Гале и Ире свой мобильный телефон и сказала, что если будут проблемы – звонить. Если меня будет принимать фрау Шульц, я могу передать ей привет от Нади, если фрау Штольц, то она сама поймёт, что я прошла через Надины надёжные руки, а фрау Шац вообще толковая и добрая женщина, она быстро разберётся, что я хорошая.

В 6 утра мы с Галой и Ирой были у дверей заветного ведомства. Народу там всегда – как на профсоюзном митинге работников ЖКХ, втрое больше личного состава. Ну так и я втроём пришла. И тут, в отличие от профсоюзного митинга, не из-под палки, а по чистому зову души и по производственной необходимости.

На мониторе высветился мой номер, и я пошла в кабинет. Ира и Гала остались за дверью, и я увидела, как Ира меня внезапно отчётливо перекрестила. Не успела я задуматься над этой загогулиной, как увидела перед собой вторую. Передо мной не было ни фрау Шульц, ни фрау Штольц, ни фрау Шац. Передо мной сидел основательный мужчина отчётливо турецкой наружности.

– Гутен, стало быть, морген.

Мужчина излучал доброжелательность и сильно попросил меня не волноваться. Ведь всё будет хорошо, правда же?

При всём желании я всё равно не смогла бы ему объяснить, что меня только что перекрестила Ира из синагоги, и мне надо об этом подумать.

– Так, минуточку. Можете начинать волноваться. Вы здесь уже в третий раз, у вас уже есть два отказа. А где ваша пенсионная страховка? У вас нет пенсионной страховки? До свидания, фрау Романова, это окончательный отказ. Возвращайтесь на родину, вас наверняка ждут в России.

Уж это точно. С собаками ищут.

К политике взывать не приходится, им пофиг, что там у нас творится. А политического убежища я никогда и не собиралась просить, там другой совсем порядок. И по его получении вы никогда уже не сможете вернуться на родину. А у меня там мама. Там моя «Русь Сидящая». Там мой дом, Таганка и кошка Чуйка, которая, в отличие от мамы, согласна эмигрировать. Что она впоследствии и сделала.

Ладно. Нет так нет, чудес не бывает. Гамарджоба, генацвале.

Ира и Гала были на месте, подпирали стену.

– Отказ.

– Стой здесь, не двигайся, никуда не уходи.

Они стремглав куда-то умчались, оставив неподпёртую стену мне. Ну стою, подпираю. Изучаю рынок съёмного жилья в Тбилиси. Можно, конечно, еще в Штаты рвануть, визы мне года на два хватит, а там пристроюсь, английский всё ж у меня какой-то есть, в отличие от немецкого. Но от мамы и от «Руси Сидящей» больно далеко, не налетаешься. Хотя живут люди.

Не, Тбилиси. И не слишком молодой, надёжный грузин. Прекрасный план. Такой, знаете, некрупный седоватый грузин. Соль с перцем. По вечерам мы с ним будем пить вино и негромко петь:

 
– Па аэродрому, па аэродрому
Лайнэр прабежал, как па судьбэ,
И оставил в нэбэ свэтлую палоску,
Чыстую как памят о тэбэ.
Вот и всё, что было, вот и всё, что было —
Ты как хочешь это назови!
Для кого-то просто улётная погода —
А ведь это проводы любви.
 

Ну хорошо же!

Тут открылась дверь, оттуда появился давешний турок и сказал:

– Как хорошо, что вы ещё не ушли! Заходите.

Прощай, батоно Дато, моя несбывшаяся мечта. Гиви, Вахтанг, Реваз и Шалва, вы тоже прощайте. Не знаю, как и почему, но, похоже, я остаюсь. Будем искать грузина по месту постоянной дислокации. Некрупного, соль с перцем, надёжного. А петь по вечерам «Па аэродрому, па аэродрому» я хоть дятла научу.

В присутственном кабинете, кроме моего давешнего турецкого основательного мужчины, обнаружились фрау Штольц, фрау Шульц и фрау Шац, которые хором указывали ему на неправильное применение ко мне параграфа сорок восемь из подпункта сорок пять главы сто тринадцать. Я вслушалась. Всё ж до этого я прожила год в Германии, немецкий учила, хоть и с нуля, и уже что-то соображала. Я успеваю попасть между смыкающимися скалами законов, проникнуть сквозь Сциллу и Харибду, которые обязывают меня иметь чёртову бумажку, а её у меня нет. Но через неделю строго, а пока необязательно. Прохожу.

Фрау Надя и правда гений. Она сразу это сказала.

Три грации – фрау Шульц, фрау Штольц и фрау Шац – сомкнули ряды над гордым сыном турецкого народа, который пытался вяло протестовать, но было очевидно, что сопротивление бесполезно – три указательных пальчика тыкали в экран компьютера, в спасительный для меня параграф и подкрепляли свою правоту таким внезапно приятным словом «Орднунг!».

Турок был посрамлён, и ему это ни разу не нравилось. Он пыхтел и пытался отбиться, но при этом отрывал левой рукой бумажку из машинки на краю стола, той самой, из которой появлялись заветные визы.

Дай мне визу. Дай хоть на три месяца. За три месяца я принесу тебе такие бумажки, каких ещё ни у кого не было. С Галой, Ирой, синагогой, румынской смекалкой и крестным знаменьем мы тут горы свернём.

– Получите свою визу, фрау Романова. И не покупайте таких дорогих страховок, вот вам хороший адрес, там дешевле для фрилансеров.

Фффффффф.

Спасибо, херр. Спасибо, милейшие фрауен. Ауфидерзейн.

Визу я прочитала только в коридоре. На три года. Писательница.

Сиди, пиши.

Сижу, пишу.

Спасибо, что читаете.

Через три года я обосную здесь маленькую, но воинственную бизнес-империю или выйду замуж. Или совмещу. А может, к тому времени и в России что-нибудь поменяется, но фантастика на другой полке.

Запахи

Чем старше становишься, тем больше скучаешь по запахам, которых тебе уже никогда не учуять. Моя первая такая тоска наступила довольно рано. Мне, наверное, было чуть за тридцать, когда я пришла в ЗАГС в Смоленске, чтобы разыскать какую-то бумагу про свою бабушку и что-то узнать о судьбе дедушки, пропавшего без вести в первый год войны: он был военным. Никаких бумаг я не нашла, всё сгорело, но, переходя с порога на порог в старых кабинетах, где всё покрашено краской, очень похожей с виду на густой молочный шоколад, я вдруг остановилась, потрясённая. Уловила слабый запах, так пах мой детский сад.

Запахов там было много – как и здесь, это был запах старой покрашенной древесины, запах конопли, которая росла в детском саду в изобилии в качестве сорняка, крыльев жуков и декоративных ромашек, ноготков, пыльного пустого бассейна на улице, представлявшего собой зацементированную неглубокую ямку, накрахмаленной марли, ибо нянечки и воспитательницы по тогдашнему заведению ходили именно в накрахмаленных марлевых колпаках, закрученных удивительным манером, обильный запах тефтелей с оранжевой подливкой и творожной запеканки, – а ещё запах чего-то, чем мыли полы и протирали пыль. Это была не хлорка, тогда хлорку сыпали разве что в вокзальные сортиры, это было другое. Нежнейших запах, едва различимый, который я про себя называла «карболкой», хотя в глаза карболку никогда не видела и не знаю, как она пахнет.

Что-то неуловимое, сладковатое, но не приторное, уютное.

С тех пор я ещё пару раз отлавливала этот запах в старых присутственных местах, но давно уже нет его. Пропал. Детские сады моих детей так не пахли. Где им.

И ещё пропал навсегда запах заграницы. Моим ровесникам не надо рассказывать, как пахла заграница. Я не знаю почему, но тогда так пахло всё: жвачка, джинсы, помада, магнитофон, даже просто новый пластиковый пакет, приехавший случайно из Сингапура, пах именно что заграницей. Некоторые товары из магазина «Берёзка», где продавали по чекам заграничное, иногда тоже так пахли, но значительно слабее – бабушка иногда баловала меня «Берёзкой». Если попытаться описать – хотя дурное дело описывать запахи – это смесь аромата новой кожи, хлопка, чуть парфюма и много жвачки. И жевательных конфет в немыслимых фантиках с переводными картинками, они были розовые и чем-то слегка присыпанные.

В начале 90-х, когда стало можно ездить за границу просто так, этот запах был ещё явственно уловим в Шереметьево-2, в магазинах duty free. А потом – всё. Пропал.

Заграница пахнет чем угодно, только не заграницей. Я находила эти жевательные конфеты, я зарывалась в них всем носом – нет. Даже близко нет. И новые джинсы пахнут обычно. Даже если смешать их с конфетами (я пробовала). Один раз что-то похожее случилось на каком-то автосалоне, когда я села в новый роскошный автомобиль, ещё не засиженный такими же, как я. И вот тогда в нос ударила волна – запах новой кожи и немного дорогого одеколона, и стало отдалённо похоже. Жвачки бы добавить и немного дорогого табака – ну ещё туда-сюда, хотя, конечно, жалкая подделка под тот далёкий запах.

Нет его.

А теперь о главном. Запах собственного тела, свой запах. Меня это и заботит, и пугает. В детстве я чувствовала, как пахнут другие дети – в основном мной же, только кто-то обычно страшно неприятный пах иначе, обычно это была болезнь: запах изо рта, немытое тело и волосы. Взрослые пахли загадочно: женщины обычно духами «Пани Валевская» (а бабушка ещё и кремом «Любимый»), мужчины сигаретами, особо изысканные – сигаретами «Золотое руно» (ароматизированные) или «Союз-Аполлон» (настоящий вирджинский табак, как позже выяснилось). Старушки пахли почему-то керосином. Но такие старушки быстро кончились.

Подростком я возненавидела свой запах и всячески пыталась от него избавиться – оно и понятно, гормональная перестройка, но кто бы мне тогда об этом сказал. И я принюхивалась к другим, к интересным. Широкая прослойка дурно пахнущих по́том, немытым телом и перегаром граждан меня как-то не интересовала, но я научилась отличать запах свежего пота после работы или спорта, который скоро смоется, от всякого застойного жизненного говна. Запах свежего пота – норм, иногда даже отл.

И старушки стали пахнуть по-другому. Лучше бы керосином. Старушки стали пахнуть чуть сладковато и немного пылью, чуть кисловато, и к этому примешивался запах от одежды, которую долго не носили и вдруг достали.

И однажды я учуяла этот запах на себе. Боже, боже, только не это, только не старушечий запах. Пусть морщины, пусть вес, только не запах. Грета – молодец, и я с ней со всем согласна, кроме одного: дорогая Грета, давай старушки не будут экономить на душе, иначе мы все умрём от тоски. Хорошо, что я знакома с девушками постарше меня, которые пахнут как девицы года за три до спелости. Учиться, учиться и учиться. Мыться и скоблить. Стирать и наряжаться. Прости, Грета. Ты тоже вырастешь.

А ещё есть запах чужих. Он бывает разный. Иногда услышишь запах чужого (да, парфюмеры говорят именно «услышать») и понимаешь: твою ж дивизию! Какой интересный человек! И дело не в парфюме, его быстро вычленяешь. Это запах характера. Кожа и волосы, за которыми следят не сегодня, а всю жизнь – хороший нос не обманешь, плюс запах стиля, а в этом всё: немного итальянской пыли, немного степной травы, немного бензина, немного арманьяка, чуть цедры лимона на пальцах. И ты уже сидишь, раскрыв рот, и слушаешь, затаив дыхание, про то, что «Фалехов гендекасиллаб есть сложный пятистопный метр, состоящий из четырёх хореев и одного дактиля, занимающего второе место. Античная метрика требовала в фалеховом гендекасиллабе большой постоянной цезуры после арсиса третьей стопы…»

Натюрлих.

Нет, на самом деле носители тайных знаний про фалехов гендекасиллаб пахнут неважно. Но вот пониматели сказанного выражаются примерно так: «Душа моя, Романова, этот псевдоэллинизм, написанный Брюсовым, безусловно, воспевает тот род гомосексуализма, который мы, простые люди, называем “двустволкой”. Слышишь? В античной поэзии метафора “то вздымать паруса, то плыть на веслах” означает в равной степени любить и мужчин, и женщин. Это ещё и дразнилка на пресловутую Маргариту Палну, которая желает любить двух мужчин. Это дико смешно». И потом ещё про Брюсова, Александрию и поэта Фалеха – охотничьи истории, которые невозможно проверить по источникам, но и не надо, спасибо рассказчику за талант и выдумку.

И вот они, пониматели пятистопного метра, пахнут преотлично. О чём бы вы ни завели разговор, будет интересно.

Любой новый человек, которого вы подпустили близко, пахнет чужим. Вопрос только в одном: принюхиваясь, вы млеете или нет? Если не млеете, не пытайтесь с ним жить. Если попытаетесь – конечно, принюхаетесь со временем. Но счастья не будет.

Это я как почётный краевед вам говорю.

Другое дело, что запах человека, который вам подходит, может вам не принадлежать. По разным причинам: у него другая ориентация, например. Или другие планы на жизнь. Смиритесь. Любите его запах. И, девочки, послушайте мудрый совет хорошо пожившей женщины: у женатого или занятого мужчины присутствует запах другой женщины. Если вам точно нравится его запах – задумайтесь, уж не в пропорции ли дело. Сваливайте. Второй вариант – принюхайтесь к его женщине.

Женщины, кстати, с возрастом тоже пахнут всё интересней, и любопытно наблюдать изменения. Не всегда приятно, но всегда полезно для себя, если хочешь чего-то избежать. Одна вдруг запахла сушёной гортензией и лежалой одеждой. Другая – жареным гусиком и водкой на апельсиновых корочках (а неплохой вариант, по мне). Третья – лекарствами. Четвёртая – морем и пиратами (вот это моё, обожаю море и пиратов).

И никаким пуазоном это не заглушить.

Ещё полезно искать себе по запаху жильё. Однажды у меня были деньги – не очень большие – и возможность занять, что я и сделала. И я стала искать себе квартиру в Москве, купить – это было начало 2000-х, цены были ещё подъёмные. Я, люберецкая девочка, мечтала жить на Таганке, моё место.

Было навалом предложений, и я нашла две совершенно одинаковые квартиры в одном доме, где я и прописана по сей день. Нужно было выбрать мудро. Они были в соседних подъездах, одна стоила чуть дешевле, что было существенно при занятой примерно половине суммы. Обе – расселённые коммуналки. Я зашла в первую, там пахло сыростью и скорбью. Я сказала об этом вслух, и цена ещё немного упала. Я зашла в соседний подъезд, коммуналка была уже расселена, но почему-то пахло пирогами. И я не раздумывала ни секунды. Вторая. О чём никогда не пожалела. Там и сейчас пахнет пирогами, я не знаю почему. А под другой оказался старейший в Москве подпольный бордель с незаконной сауной, его прикрыли только спустя двадцать лет. Но он пустует и ждёт.

Кстати, этот бордель оказался душевным местом. Мы с моей соседкой Ксюшей возвращались летним вечерком домой после каких-то бурных событий. Дошли уже почти до дома, завернули в наш переулок, глядь – лежит мужик на проезжей части, явно башкой стукнулся, и кровь вокруг головы постепенно растекается. Народ его так культурно после работы обходит.

Мы, конечно, к мужику кинулись. Через секунду стало понятно: человек вышел по крайней нужде за опохмелом, но не дошёл, упал. Помирает. Вряд ли от раны, скорее от похмелья плюс ранение.

Мы его с проезжей части чуть оттянули и кинулись в ближайшую дверь – в бордель. Девки выскочили, красивые все и понимающие. Влили в него пиридоксина и регидрона, компресс на голову, вызвали скорую. Скорая приехала, не хотела брать – девки какие-то слова волшебные сказали, и его забрали. Ну и мы пошли с девушками пропустить по стаканчику после такой нервотрёпки.

В борделе был интересный запах. Вот тоже ни с чем не спутать. Сильно пахло сауной и дезинфекцией, дешёвой косметикой и нездоровой пищей, тут же наскоро разогретой, плюс невыветриваемые алкогольные пары и запах трудящихся тел, которые не пашут, но что-то там вспахивают. Однако доминировал незнакомый запах. Я не знаю, как пахнут лубриканты (чёрт, дожила до седых волос – и не знаю), но судя по звучанию этого слова – пахли именно они. Сладковатая резина могла бы так пахнуть – что бы это ни значило.

И я в ещё одном месте встречала этот запах в чистом виде – и это тоже был бордель. Но очень дорогой, там не было запаха дешёвой еды и дешёвой косметики. Попала я туда из любопытства и была поставлена на место жрицей любви, это был хороший урок. Люблю такие уроки жизни.

Дело было задолго до происшествия с моим придомовым борделем, эдак году в 2006-м или годом позже. Времена, стало быть, были вегетарианские, мы какой-то вполне интеллигентной компанией пошли на выставку в Манеж, но случайно надрались и вместо выставки оказались в кубинском ресторане с танцами. С нами был молодой депутат Госдумы от ЛДПР, старый мой знакомец Женя, он был послан в Думу что-то там лоббировать от металлургов. Тогда это было ещё простительно – тем более что познакомились мы с ним во время Первой чеченской, практически в боях, он тогда был помощником быстро забытого главы администрации Ельцина Николая Егорова, неплохой был мужик.

По старой памяти мы с ним и загуляли. В кубинском ресторане он коршуном спланировал на яркую блондинку во внезапно цветастом платке, но после пары страстных кругов вернулся обескураженным.

– Отшила?

– Отшила.

– Что не так?

– Она спросила, кем я работаю.

– Ну и ты?

– Не говорить же ей, что я депутат. Я сказал, что пиарю металлургов, почти честно.

– А она?

– Сказала «Не пизди» и ушла с кубинцем.

Женя был пьян и расстроен.

– Ладно. Поеду в бордель.

Я оживилась.

– Возьми меня с собой! Я никогда не была в борделе! Ну пожалуйста!

Женя взял всю компанию. Правда, я одна была женского пола, но меня это как-то не смутило.

Мы приехали в бордель «Бордо». Дверь в дверь с известным мне рестораном «Экспедиция» на Солянке, рядом с посольством Австралии.

Зашли. Жене кивнули как завсегдатаю.

Я растерялась. Мне показалось, что я окружена десятками красавиц топлес. Девки и правда были хороши, но их было очень много, и они лезли. В том числе ко мне. Я не знала, что мне с ними делать, однако, похоже, они знали, что им делать со мной, а это в мои планы никак не входило.

А по дороге в такси мы начали с Женей дискуссию о роли Администрации президента в управлении регионами, как-то так. И Женя желал продолжить свою мысль, которая в такси показалась мне вялой, а вот сейчас как раз нет. Да, Женя, да! Давай продолжим! Нам надо срочно обсудить возрастающую роль кремлёвского хера в доминировании над регионами.

Женя обрадовался возможности поговорить о наболевшем в Госдуме и распорядился выделить нам отдельный кабинет. А мне сказал – выбери пару девочек, без них нельзя, потом отпустим их на волю.

Ой, это я люблю – отпускать на волю.

Но как выбрать?

Я решила, что выбирать надо самых востребованных, то есть самых грудастых. Ткнула пальцем в одну в леопардовых стрингах и в другую примерно такую же. И мы удалились в тишину кабинета.

Кабинет был просторен и действительно тих. Нам принесли фрукты и бухло, дамы прибыли своим ходом. Кабинет был похож на номер в очень неплохом отеле, только в подвале, без окон. Женя разместил дев в нише со столиком, прислав им дорогую бутылку и фрукты. А мы разместились на диване с другой бутылкой и продолжили разговор о губернаторских полномочиях в свете всё более эрегировавшей вертикали власти.

Я как-то даже увлеклась беседой, покуда одна из дев, сделав что-то вроде книксена, не подошла ко мне, решив, что я тут главная.

– Пардон, что вмешиваюсь в ваш разговор. А вы пользовать нас будете?

– Девушки, вам заплатят как за работу, а вы отдыхайте, кушайте, расслабляйтесь, у вас сегодня выходной.

– Простите, а вы кем работаете?

– Я журналист.

– А вот представьте себе: вам заказывают статью, вы её пишете, вам платят, но не публикуют. Вы как себя почувствуете?

Чёрт. Чёрт.

Сделала она меня.

Но что ж делать-то.

Ну не ебать же мне её.

– Жень, а давай я пойду, а вы тут как-то… оправдаете…

– Не, давай я рассчитаюсь, и пойдём с кофе договорим.

Так мы и сделали. Отличный вечер пятницы.

Так вот, про запахи. В борделе «Бордо» главный запах был именно этот – что едва угадывался в моём придомовом борделе. Запах смазки. Я не знаю, откуда я это знаю, но я знаю. Вернее, это смесь: латекс, лубриканты, парфюм. Алкогольные пары и табак присутствуют, но не доминируют. И совсем не пахнет телом. Как люди с этим трахаются – загадка для меня. Должно же хоть как-то пахнуть человеком.

Вот ещё в тюрьме не пахнет человеком. Причем ни в какой – ни в русской, ни в заграничной. При этом запах разный.

Русский тюремный дух не спутать ни в чем. Он надолго въедается в кожу и в вещи. Здесь и запах прокисшей баланды, мокрых нечистых тряпок, запах старой засаленности, пыльных бумаг и главное – запах шубы. Не той шубы, которая соболиная, и не той, под которой селёдка, а той, которая покрывает стены камер. Шуба – это такая толстая неровная штукатурка, застывшие каменные лохмотья – чтобы нельзя было ничего написать на стене. Да, но и помыть её тоже нельзя. Об неё рвётся любая тряпка, любая швабра превращается в щепки. Зато к ней прекрасно липнет грязь и пыль, всё это забивается в поры шубы навсегда. Вместе со всеми микробами и грибками. Со всеми палочками Коха. Вот этой дрянью в основном и пахнет, всё остальное – как ветка жимолости в коктейле «Слеза комсомолки».

…Немного отвлекаясь от тюремных запахов, вверну про комсомолку. Есть такая народная песня «Течёт речечка». В классическом приглаженном варианте – казак просит командира отпустить его домой. Но есть каторжный вариант, я люблю его в исполнении Хвоста, Алексея Хвостенко:

 
Течёт речечка, да по песочечку,
Да бережочек моет.
Молодой уркан,
молодой жульман
Начальничка молит:
«Ох начальничек,
ключик-чайничек,
Отпусти на волю!
Может, ссучилась,
может, скурвилась
На свободке дроля!»
«Отпустил бы тебя на волю,
Да воровать будешь!
Ты напейся воды холодной —
Да про любовь забудешь».
«Пил я воду, да пил холодную,
Пил – не напивался!
Любил девочку да комсомолочку,
Да с нею наслаждался».
Эх, гроб везут да коня ведут,
В степи волки воют —
Молодая да комсомолочка
Жульмана хоронит.
 

Вот казалось бы – причём тут комсомолочка? Конечно, марксизм случайностей не отрицает, опять же, известная песня про дочь прокурора (да хотя б у того же Хвоста в репертуаре), которая тоже наверняка была комсомолочкой, признаёт тягу подрастающей смены коммунисточек к жульманам.

Сюжет известный и древний, как мир: барышня и хулиган, принцесса и свинопас, суеверный красавец из преступного мира и дочь прокурора Нинка. Галина Леонидовна Брежнева и цыганский барон.

Но вот молодой уркан-жульман с комсомолочкой где-то по времени и пространству не совпадают, что-то там топорщится. А топорщится там шансоньеточка. Изначально молодой уркан любит шансоньеточку. Потом это слово стало непонятным, и появилась комсомолочка. А уж вариация с казаком и командиром – это вообще, конечно, песня про балалайку в исполнении народного хора с припевом «тумбалала».

В общем, комсомолочками там и не пахло. А уркан – понятно и тогда, и всегда.