Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

Тюрьмы народов мира. Франция

Я хорошо знаю женские тюрьмы Норвегии, Франции и России.

Про Россию отдельный разговор. Есть у меня ощущение, что одно неосторожное движение – и я напишу ещё пару книг уже изнутри российской женской зоны.

В норвежских женских зонах хорошо. Мне довольно трудно о них рассказывать, ибо ну чего душу-то травить. Есть тюрьма построже, на окраине Осло, я была там два раза, там содержится около 60 женщин, все они совершили тяжкие или особо тяжкие преступления, много наших. Там есть библиотекарь, норвежка, так она свой отпуск проводит в тюрьмах стран СНГ, помогает коллегам и привозит книги на языках сиделиц. Красавица, не грымза. Камеры – хотя язык не поворачивается назвать эту малогабаритную однушку камерой – одноместные, все условия. Три звезды твёрдо.

Зоны женские (для женщин, совершивших лёгкие преступления и средней тяжести) – это уже по-нашему твёрдые четыре звезды. На природе, в сосновом лесу, с морским видом и салат-баром типа «олл инклюзив». Тоже мельком видела много русских и украинских имён. Общаться они не захотели.

А вот во Франции заключённые женщины общались с удовольствием. Но про женщин в тюрьме, да ещё и во Франции, надо рассказывать отдельно, к тому же куртуазно.

Я, кстати, заметила, что наш человек везде остаётся нашим человеком, где бы он ни сидел. Кроме Франции. В смысле человек мужского пола российского происхождения или экс-СССР в любой тюрьме Франции остаётся тем же человеком мужского пола со своей весьма узнаваемой спецификой. А вот женщина становится подругой Алена Делона. Любая.

В мужской тюрьме Франции сидят арабы, турки, курды, французы, нигерийцы, украинцы, грузины, русские и все-все-все, а в женской тюрьме сидят француженки. Я не знаю, как это у них так получается.

Вне зависимости от возраста, веса, знания языка и привычек, женщины во французской тюрьме норовят изящно порхать, задумчиво вздёргивать бровь, томно глядеть в даль и загадочно вздыхать, проделывая всё это одновременно.

Самые знаменитые французские тюремные истории, конечно, про любовь. Начну, например, с сообщений информационных агентств:

французский суд приговорил начальника женской тюрьмы в Версале к двум годам лишения свободы, признав его виновным в интимной связи с заключённой. Роман между заключённой, осуждённой на девять лет за соучастие в похищении, пытках и убийстве человека в 2006 году, и начальником исправительного учреждения начался в декабре 2009 года. Начальник исправительного учреждения регулярно посещал 23-летнюю осуждённую, дарил ей мобильные телефоны и сим-карты, а также завёл ей страницу в социальной сети Facebook, чтобы общаться с ней и там. Другие осуждённые, знавшие о чувствах директора тюрьмы, называли заключённую между собой «госпожа начальница». По мнению прокуратуры, обвиняемый как минимум дважды вступил с женщиной в интимную связь.

Суд признал 42-летнего начальника тюрьмы виновным и приговорил его к двум годам реального лишения свободы и году условно. Кроме того, суд оштрафовал его на 10 тысяч евро и запретил в дальнейшем занимать руководящие должности в пенитенциарной системе.

Это чудесная история, и очень французская. Бывший начальник, пока сидел, написал про эту историю роман, его раскупили, а потом вышло кино «Роковое влечение» Пьера Годо. Не знаю, как во Франции, а в России рекламный слоган придыхал: «В кино будет жарко…»

Короче, этот начальник, Флориан Гонсальвес, всё равно озолотился. Дело было в Версале (и в Версале есть СИЗО), а Эмма, роковая любовница, была иранкой. Они встретились на показе мод в тюрьме. Начальник, конечно, был женат, жил в квартире с камином и с видом на дворец, коллекционировал древнеримские монеты, китайский фарфор и живопись XIX века.

Эмма (жертва сексуальных домогательств своего дяди) приехала во Францию вместе с матерью и сестрой-инвалидом, когда ей было одиннадцать. В четырнадцать стала жертвой группового изнасилования, пыталась покончить собой. А в семнадцать, подсев на наркотики и попав в плохую компанию, стала приманкой для молодого (и бедного) еврея, продавца мобильных телефонов, которого похитила банда и долго пытала, пока он не умер. Они хотели выкуп, они считали, что все евреи богатые. Начальник тюрьмы называл её Цветком Востока. Она его – Моё сердце. Их сдали другие осуждённые, которые обвинили его в фаворитизме. Ну и симки он ей таскал, конечно.

Он отсидел и освободился раньше неё. Она вышла по УДО. Попробовали повстречаться, но ничего не вышло. Разбежались. Это, конечно, самая знаменитая французская тюремная история после графа Монте-Кристо, но лучше, потому что документальная и сегодняшняя. И вообще-то типичная. Просто Флориан попался.

А теперь самое время рассказать про Мишеля. Имя, кстати, я изменила, чтобы у него не было неприятностей: он и сейчас действующий высокопоставленный чиновник французского МИДа. Это уже моя история, но я не француженка, как ни стараюсь, а потому она не любовная, увы. Она внешнеполитическая.

Дело было сразу после моего вынужденного и скоропостижного отъезда из России летом 2017 года. Я жила в доме у своих французских друзей, у Бискайского залива. Они работали в Париже, а я сидела на берегу океана и пыталась сообразить, что мне делать дальше. Французского я не знаю, и все мои попытки в него вникнуть закончились полным провалом. И тут я встретила Мишеля, который говорил по-русски, и вообще мы были с ним шапочно знакомы, когда он работал в Москве. Он дипломат, что важно.

А здесь он отдыхал.

Время от времени мы брали устриц и вина и шли вечером смотреть на закат. И вот однажды вечером он говорит:

– Давай я налью тебе прекрасный «Гервюцтраминер».

– Мишель, такой прекрасный закат, я не хочу немецкого вина.

Блин. Пока эти слова вылетали из моего рта, я уже всё поняла. Но они вылетели, я не успела вовремя захлопнуть рот.

Мишель – серьёзный дипломат. У него заиграли желваки, и он побледнел.

– Это Эльзас. Эльзас – наш.

Не знаю, стало бы лучше, если б я сказала, что Крым – наш. Я попыталась перевести всё в шутку, я объяснилась, я пела и свистела, но прежней искренности так и не вернула.

Боже, какая я идиотка.

Конечно, Эльзас французский. «Гервюцтраминер» из Эльзаса – французское вино. Дети, это невозможно понять, это нужно запомнить. Но вся эта история мне сильно пригодилась во французской тюрьме.

Несколько месяцев у меня горели щёки от внешнеполитического унижения: как я могла попутать Эльзас? А в тюрьме получила полную сатисфакцию. Причём именно от французов. Дело было в женской тюрьме Ренна – это, кстати, единственное во Франции чисто женское учреждение. Народу там не очень много: центр чуть больше чем на 200 мест, и арестантский дом на 56 мест. Это не наши женские зоны на полторы тысячи душ.

Мне там, в Ренне, понравилось: нормальные условия, душевные тётки. В арестантском доме одна – ну очень стильная, худая, в кепарике, знаете, такая от рождения икона стиля лет сорока – разговорилась. Прибыла недавно и очень рада. Не первый раз уже. Здесь отдыхает душой – не то что на воле. Проблемы у неё с алкоголем. Как трезвая – так душа-человек, а как выпьет – так начинается домашнее насилие. Бьёт мужа смертным боем. Муж-то ничего, пообвыкся, но соседи полицию вызывают, вот её и приняли в буйном виде. Сейчас здесь отдохнёт, сил поднаберётся, и назад. Муж да, уже приходил, переживает. Была бы я мужиком, я бы от такой тоже всё терпела.

В центре девушки посерьёзнее. Говорить с ними можно, но опять же условие: за что сидишь, не спрашивать. Как везде, кроме России. Спросила начальника тюрьмы – он везде с нами был, симпатичный такой усатый и немного пузатый мужик: а статистика-то какая? За что в основном сидят?

Убийства, грабежи, разбой.

А тётки такие симпатичные. В камеры свои заводят, хозяйство своё показывают, сплетничают, кто тут с кем. Что, кстати, не проблема, хотя и не поощряется никак: камеры (комнаты, конечно) не закрываются днём, если ты хочешь побыть наедине с собой или не только с собой, не проблема – ты можешь закрыть свою камеру изнутри. Но не снаружи. Типа захотелось уединения. И никто не потревожит.

Please do not disturb.

И вот эти прекрасные бабёнки отвели нас в столовую и тихонько так говорят:

– Дело есть. Тут у нас одна русская сидит. Ни с кем не общается, всё время плачет. Может, вам поговорить с ней.

– Oui bien sûr.

Стучимся в камеру. Спустя долгое время открывает молодая зарёванная брюнетка. Грузинка, конечно, и по-русски почти не говорит. Но что-то мы с ней выясняем.

– Моя девочка. Моя маленькая дочка. Я не знаю, что с ней. Она с мужем в Страсбурге. Она слишком маленькая, она не может говорить по телефону. А здесь мне не дают позвонить мужу. Просто чтобы услышать её голосок. Просто спросить, как у неё дела.

Оборачиваемся к начальнику тюрьмы. Улыбчивый пузан становится вдруг суровей Ивана Грозного. И говорит что-то вроде «Не положено!».

Здрассьте, приплыли. Добро пожаловать в Кинешму. Это ты мне в Кинешме будешь вола вкручивать бодрым членам Общественной наблюдательной комиссии, почему ей нельзя звонить. А мне не будешь. Кстати, Кинешмы тоже касается.

– Почему вы не разрешаете ей звонить дочери?

– Потому что у неё нет собственного телефона. Она слишком мала.

– А мужу можно позвонить?

– Нет. Он её подельник. Это опасная грузинская банда.

– Тогда почему он на свободе?

– Я не судья и не следователь, я просто начальник тюрьмы. Ей звонить нельзя. Всё! Закончим этот разговор.

Ах так. Ну ладно. Не я объявляла эту войну. En guerre comme en guerre.

Возвращаюсь к зарёванной грузинке:

– Пиши телефон мужа.

Написала на бумажке.

Ну ладно. Потом мы были ещё в тюрьмах, в других зонах, опять в исправительных домах… Познавательная была поездка, расскажу, как закончу с грузинкой.

В общем, после всего этого приглашают нас к региональному тюремному начальству. То-сё, как вам у нас понравилось. Все начальники тоже здесь, и отдельно – служба пробации (это наказание, не связанное с лишением свободы).

Ну мы там книксены сделали, всякие слова сказали, и я под конец говорю главному начальнику:

– А вот мы грузинку встретили, ей не дают общаться с дочерью.

– А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Почему не даёшь?

– Не положено. Муж подельник, и вообще он в Страсбурге.

– И что?

– Им не положены звонки за границу.

Йесссс. То есть Уиии. Я отомщена. Щёки перестали гореть. Страсбург – это Эльзас.

А Эльзас – ваш!

Главный начальник смотрит на начальника тюрьмы и говорит это!

– Эльзас – наш.

Пауза, «Ревизор»! Я сняла свой внешнеполитический комплекс, который не давал мне жить. И, кажется, решила проблему грузинки.

И затараторила:

– Пожалуйста, у меня есть телефон мужа. Есть много разных способов связать мать и девочку. Через опеку. Через НКО, пусть приходит в независимую организацию в определённый час и звонит. Через ваши службы, чтобы вы слышали: говорит только девочка, не муж. Ну вы сами лучше меня знаете (хотя на самом деле нет).

Номер телефона торжественно передаётся в социальное, что ли, подразделение французского ФСИН, чёрт их знает, как они называются. Я забыла им сказать, что оставила грузинке свой номер. Месяца через два она позвонила. Да. Есть связь с дочкой.

Потом её осудили, ну так, не очень. Сейчас уже, наверное, на свободе. С дочкой. А это главное. Она хорошая мать.

Ну и уж раз начали про нас, про фемин, то вот что я вам скажу. Я видела старушку в Дании, которая идеальный начальник тюрьмы. Я видела женщин-начальниц зон в России – ай-ай, лучше вам этого и не знать, хотя я слышала легенды, что кто-то когда-то видел хорошую тётку, но не имени, ни адреса не помнит. А во Франции я встретила промежуточный вариант. Вчерашняя студентка – начальница тюрьмы для трудных подростков.

Внешне – Джоди Фостер в «Молчании ягнят». Кажется, и внутренне тоже. И знает про это. Но путает ипостаси: Джоди (Клариса Старлинг) – следователь. А начальник тюрьмы должен быть целителем.

Во Франции есть замечательный обычай, не так чтобы очень давний, но уже обычай. Здесь выпускникам гуманитарных факультетов университетов, у которых, в общем, нет шанса после окончания учёбы найти хорошую работу по специальности в Париже, предлагают уехать в провинцию (часто на родину) сразу на хорошую должность начальника тюрьмы. Ну не то чтобы сразу. Но с очень быстрой перспективой. Сначала, конечно, обучение, потом практика, потом зам, потом начальник. Почти сразу.

Это неплохо. Представьте себе: мальчик или девочка уезжают из своего маленького городка учиться на философа в Париж. Как и тысячи других мальчиков и девочек. И кем он/она будут работать потом в Париже? В Макдональдсе? А ближе к окончанию учёбы им предлагают вернуться в родные места начальником. С перспективой диссертации «Дуализм, диалектизм и экзистенциализм в правоприменительной практике отбывания наказаний в местах лишения свободы северо-запада Французской республики».

Вот с такой девушкой я познакомилась в тюрьме Орво, это исправительное учреждение для несовершеннолетних – мальчиков и девочек. Трудные подростки, девиантное поведение, всё понятно. Нет датской чистоты и датского порядка, но в остальном примерно так же: одноэтажные домики, у каждого своя комната, есть школа и спортзал, выходить особо нельзя. У директрисы стиль «я тут менеджер-яппи». Это для Франции совсем не характерно. Впрочем, правительство и стало привлекать в пенитенциарную систему молодых-яйцеголовых как раз для того, чтобы побороть нечто вроде кумовства в тюрьмах. Ведь кто сидит в тюрьмах в небольших городках? Местные жители. А кто работает в тюрьмах? Местные жители. Два мужичка сидели вместе в винограднике, попивали своё анжуйское, а завтра один сидит, другой сторожит. Потом снова анжуйское в винограднике.

И вот это всё примерно так и остаётся – кроме той тюрьмы для подростков, где никаких признаков кумовства обнаружить не удалось.

Две вещи во французских тюрьмах поразили меня наповал: дороги и собаки.

«Дороги» – это так называемая межкамерная связь. Через решётки и через окно пробрасывается верёвка, часто самодельная, конец верёвки добрасывается до соседней камеры. А оттуда в другую. По этим дорогам ходят записки (малявы), мобильные телефоны, всякое насущное. С дорогами тюремщики обычно борются, обрывают их, наказывают, стараются изымать предметы, из которых можно сделать верёвку, но ведь её можно сделать примерно из всего, так что оборвёшь дорогу – а ночью она снова наведена.

В женской тюрьме в Ренне я дорог не видела, да и зачем они? Женщины и так между собой свободно общаются. В тюрьме для подростков я видела следы чего-то, похожего на дорогу, а может, это просто мусор валялся. Тоже большого смысла тут в дороге я не увидела. А вот в мужских тюрьмах – что в Париже, что в провинции – дороги были повсеместно. И открыто. Тюремщики вполне демонстративно делали вид, что их там нет.

Увидев это впервые, я попыталась сообразить: а мне-то как реагировать? Сказать: «Вы что, не видите, это же дороги!» – значит, заложить, нет, это не наш метод. Вместе с ними делать вид, что я не вижу дорог? Тогда я не узнаю причину, по которой тюремщики их не видят.

Решила подождать и спросить не начальника тюрьмы, а кого-то более расслабленного. И вот в какой-то очередной тюрьме, подальше от Парижа, нас сопровождает развесёлый молодой Марсель. Начальник тюрьмы после ритуальных рукопожатий куда-то слился, и все расслабились окончательно.

Идём с Марселем по тюремному двору – да, висят дороги. И прямо посмотреть некуда, чтобы их не видеть. А, ну вон птичка полетела, хорошо.

– Марсель, кстати, а что это за верёвочки между окошечками? Выглядит так, как будто это межкамерная связь.

Марсель отвернулся от зрелища изо всех сил, хотя это было практически невозможно.

– А в России тоже, наверное, передают в тюрьмы мобильные телефоны, наркотики и всё такое?

– Ога.

– Это ж сотрудники тюрьмы обычно делают.

– Ога, они.

– У нас передать мобильный телефон стоит примерно 800 евро.

– У нас примерно столько же.

– А если телефон отберут, надо будет новый передавать? Ещё раз 800 евро тратить?

– Ога.

– А если сотрудника поймают с запретами, его же уволят и посадят?

– Ога.

– И зачем всё это? Заключённым разоренье на этих телефонах, и у сотрудника крупные неприятности. А мы все из одного города, мы все соседи.

Да понятно, чего тут непонятного-то. Не одобряю, но понимаю. А в Германии во многих тюрьмах разрешена мобильная связь, и в Скандинавии тоже. Где-то запрещена (в более строгих условиях), где-то разрешена. Борются только с наркотиками.

Я даже было собралась сказать по этому поводу речь, но во дворике появился старичок с дивной красоты ретривером. Старичок мило с нами раскланялся и поковылял дальше, к выходу.

– А это ещё кто?

– А это мсье Бонтэ, он приходит сюда со своей собачкой, чтобы заключённые могли погладить её и поиграть с ней. Это, знаете, снижает агрессию и развивает в человеке хорошие качества.

– А он кто?

– Никто. Просто местный житель на пенсии.

– А почему ему разрешается приходить? У нас так нельзя.

– Разве? Ну он член какой-нибудь тюремной НКО. У нас их много. При тюрьмах Франции аккредитовано больше тысячи НКО, и они имеют право посещать тюрьмы.

Фигасе. Впрочем, я же тысячу раз видела, как в тюрьмы приходят монахини с булочками, например. А ещё у меня есть приятель, который входит в иудейскую благотворительную организацию в Париже, в Марэ. Он тоже посещает тюрьмы и поддерживает желающих.

Я его как-то спросила:

– А что, у вас столько иудеев сидит?

Он вздохнул:

– Нет, мы всем помогаем, кто нуждается. Это в основном мусульмане.

Я так и думала.

Парижский райсуд

Мне никогда в жизни в голову не приходила мысль взять и прийти в Париже в суд. Посидеть, посмотреть, послушать. А теперь я так всё время делаю, когда оказываюсь в Париже. И всем советую. Сейчас научу, как это делается и что там смотреть. И зачем.

Приезжайте в Париж и идите на остров Сите. Там увидите Дворец правосудия, не промахнётесь. Если встать к нему лицом, идите налево вдоль фасада. Быстро увидите очередь. Спокойно, это не в суд. Это туристы, которые пришли посмотреть часовню Сент-Шапель (и она невыразимо прекрасна, но помните, что это другая очередь). Там два входа рядом: один – в часовню, другой – в суд. Нельзя за один заход попасть и в суд, и в часовню, выбирайте уж что-то одно.

Проходите рамку, и у вас просвечивают сумку. Пропуск вам не нужен, паспорт тоже, не надо называть никакой причины, по которой вы хотите зайти в суд. Никто никуда ваши личные данные не записывает, это только в России такая хрень.

Выходите во двор. Перед вами бывший королевский замок, который стал тюрьмой Консьержери. Просто немного постойте здесь, никто не прогонит. Присмотритесь к Консьержери. Это и сейчас тюрьма. Осуждённых вы вряд ли увидите, их проводят в суд под землёй, так удобнее. Но можете увидеть, например, разных посетителей, монахинь, которые пришли утешить и подкормить арестантов. Идите направо, заверните за угол. Заходите в суд, никто никаких вопросов задавать не будет. Задержитесь на крылечке, тут курят люди в чёрных мантиях – это адвокаты, прокуроры и судьи, на первый взгляд они ничем друг от друга не отличаются.

Заходите. Перед вами чудесная судебная история. Здесь проходил процесс над Сарой Бернар в 1880-м, когда она разорвала пожизненный контракт с «Комеди Франсез». Здесь разбирали Панамский скандал, а через пять лет судили Эмиля Золя на его памфлет «Я обвиняю». Здесь осудили Дрейфуса и Мату Хари, а в 1945 – маршала Петена за коллаборационизм.

Поднимайтесь на второй этаж. Вам, например, налево, там мой любимый зал судебных заседаний. Приходите лучше с утра, наверняка застанете какой-нибудь процесс. Выключайте звук в мобильнике, сидите тихо. Слева от вас – подсудимые, справа прокурор. Адвокаты в первом ряду. Судья, понятно, по центру. Ещё один человек в мантии – это помощник судьи.

Фото– и видеосъёмку, конечно, нельзя. В перерыве можно поснимать зал, он того стоит, очень красив. Весь резной и такой, с духом правосудия.

Я как-то провела в этом суде дня три подряд, участвовала в процессе как свидетель. Это было забавно.

Пришла тогда сильно раньше и сидела в зале, пока судили каких-то мелких нарушителей. Суд шёл быстро, многих отпускали – кого со штрафом, кого без. Молодой рыжий пристав улыбался подсудимым и подбадривал беззвучно.

Потом начался наш процесс, и меня попросили выйти – понятное дело, свидетель не должен слышать, что говорится в зале. Сначала показания, а уж потом сиди сколько хочешь.

Я вышла, и тут на меня напала Скабеева. Та самая, с ВГТРК, она тогда корреспонденткой была. Камера, оператор, и эта танком на меня с микрофоном.

Однако до двери меня провожала дама, помощница судьи. Вылитая Катрин Денёв, да ещё в мантии и с чёрным бархатным бантом в причёске, чертовски хороша.

Увидев такое дело, она спросила меня:

– Вы хотите, чтобы вас снимали?

– Нет.

– Вы слышали? Мадам не хочет, чтобы её снимали. Попрошу покинуть помещение.

И всё.

Потом я дала свои показания и осталась в зале слушать дальше. И тут слышу – шум. Он нарастает, и я узнаю эти звуки. И понимаю, откуда они.

Это тюремный бунт. Арестанты чем-то недовольны, они орут и стучат посудой.

Ну, думаю, сейчас заодно посмотрим, как тут работает тюремный спецназ. Помощник судьи встала и закрыла окно, стало потише. Но всё равно ж слышно. Жду, когда приедут усмирители. Или придут.

А никто не едет и не идёт.

Ор продолжался часа два, а потом принесли ужин. Все утихли и пошли заниматься делом. А мы ещё немножко позаседали и тоже пошли себе с миром.

Судили мою знакомую, которая сильно запустила и запутала свои финансовые дела, а потом сто раз выходила замуж, меняла фамилии, уезжала, приезжала и нарушила примерно все налоговые правила. Её строго штрафанули на несколько тысяч евро и отпустили. Она при этом жила в России и не знала, что во Франции объявлена в розыск и заочно осуждена на пять лет. Приехала как ни в чем не бывало, её и взяли.

Она говорит: невиноватая я, я просто распиздяйка, я не со зла.

Суд разберётся.

Разобрался.

Всё.

Она, кстати, продолжает в том же духе, насколько я знаю. Может, ей уже и присесть пора.

Кстати. Когда будете выходить из суда, опять задержитесь. Выйти там, где входили, у вас не получится, но это к лучшему. Вы входили слева от главного фасада с колоннами и ступенями и с золотой надписью про свободу, равенство и братство. А теперь вы именно оттуда будете выходить. Что-то в этом есть необъяснимо бодрящее и вселяющее призрачную надежду на справедливость в этом не худшем из миров.