Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

Лужков

С главным пасечником Москвы меня мало что связывало, и меньше всего тогда, когда я работала на его канале ТВЦ. Физически я с ним пересеклась лишь однажды, и то вполне случайно. Меня в гримёрке телеканала причёсывала Лена перед эфиром, как вдруг стук да гром – не иначе, лягушонка в коробчонке едет. Это признаки понятные, чего тут непонятного, я кресло быстро освободила – и шмыг за зеркало.

Вошли Лужков и Цой, его бессменный пресс-секретарь, муж певицы Аниты, если кто такую помнит.

В гримёрку к Леночке они без свиты ходили, дело-то довольно интимное. Лужкова надо было попудрить перед эфиром, чтобы не блестел, обычная история.

Но Сергей Петрович Цой всегда руководил любым процессом.

– Вот здесь попудрите. И вот здесь. Теперь лобик. Теперь над лобиком. Теперь за лобиком.

И теперь я знаю, как правильно называть лысину. Хотя нормальное вроде, хорошее слово – не то что некоторые.

Потом мы с ним несколько раз судились, когда я работала на REN-TV. Лужков, конечно же, всегда выигрывал суды в Москве, когда был мэром, а потом ему что-то не так фартило.

Мэрия – или кто там, Цой и компания – подала на нас в суд в очередной раз, когда у меня в программе прошёл вполне невинный сюжет.

Сюжет был, в общем, проходной, никакой не зубодробительный и не разоблачительный. В официальном печатном органе правительства Москвы – в «Московской правде» – вышел отчёт о достижениях московского строительного комплекса за год. Смотрю – а там сплошь строительство в Аджарии. Это ж не Москва вроде. И даже не Российская Федерация. Но тогда Аджарию возглавлял Аслан Абашидзе, а он с Лужковым крепко дружил. Даже переехал потом жить в Москву, после не очень добровольной отставки. Но это был отчёт за год, когда ещё Абашидзе был у руля.

Ну мы делаем сюжет – в общем, на основе публикации в «Московской правде», – и я подвожусь к сюжету словами: «Московский мэр Юрий Лужков очень любит Чёрное море. А теперь взгляните на отчёт строительного комплекса Москвы…»

Мэрия подала в суд, я удивилась, суд был мэрией выигран, следовало давать опровержение по решению суда. А что я тут опровергну? «Московскую правду»?

Но надо – значит, надо, подчиняюсь решению суда.

Выхожу в эфир, говорю:

– В нашей программе такого-то числа вышел сюжет о работе строительного комплекса Москвы в Аджарии и о том, что Юрий Лужков любит Чёрное море. Согласно решению такого-то суда, мы опровергаем эту информацию: Юрий Лужков не любит Чёрное море.

Надо сказать, однако, что по суду Лужков никогда не требовал денег – только опровержений. Это сейчас суды стараются разорить «инаких» штрафами, а тогда время было душевное, ламповое.

Кстати, самый мой смешной суд состоялся тоже в Москве, Останкинский. Я была гостем прямого эфира, на котором случилась драка: Сергей Полонский vs Александр Лебедев. И я была в гримёрке перед эфиром, когда у них только началась перепалка. Перепалка совершенно нецензурная, но это всё ж Полонский, Лебедев старался сдержаться.

И вот меня вызвали в суд свидетелем. Я выхожу из коридора (а свидетелям нельзя сидеть в зале суда) в центр зала, к свидетельской трибунке, называю свои данные, подтверждаю, что присутствовала. Полный зал народу: интересный был процесс и, опять же, две такие персоны.

Судья, мужчина, спрашивает меня:

– Вы слышали, что сказал Сергей Полонский и что ему ответил Александр Лебедев?

– Слышала.

– Расскажите.

– Не расскажу.

– Вы обязаны ответить суду.

– Если я отвечу, это будет неуважением к суду.

Судья обращается к прокурору и к адвокатам сторон, и все соглашаются с тем, что мне надо огласить мои показания, какую бы лексику они не содержали.

Ну я и оторвалась по полной программе. Потом сложила пальчики и опустила очи долу.

Тут очень красиво встал адвокат Лебедева, Генри Маркович Резник, красиво взмахнул своими красивыми седыми кудрями и своим самым красивым голосом в мире сказал:

– Уважаемая, дорогая Ольга Евгеньевна! От имени адвокатского сообщества – и я уверен, ко мне присоединятся коллеги из прокуратуры и уважаемый суд, – я хотел бы принести вам извинения за то, что вам пришлось сейчас, здесь, в присутствии публики, в зале суда произнести все эти слова, столь вам не свойственные.

Вот тут, конечно, я покраснела.

Борис

Про Бориса Немцова здесь будет много – но не в этой главе, а дальше, она называется «Борис, борись!». Мы были знакомы сто лет, они были очень разными – и он был разный, и я была разная. Мы с ним то симпатизировали друг другу, то не общались, то ссорились, то шли плечом к плечу и делали, что считали важным для страны.

Про него легко писать, он сам был лёгким и открытым. Но невозможно описать всё так, как было, – потому что никакая человеческая память такую жизнь не вместит, да и книга получится – многотомник.

Мы с ним много ходили по судам, особенно по московским, поддерживали обвиняемых по политике. И много ездили по провинциальным судам. Однажды ехали на заседание в какой-то райсуд в Иванове, выехали ночью, заседание было ранним, часов в 8, в городе ещё темно, зима, ухабы. Потерялись в каких-то стройках, и Борис, завидев мужичонку неподалёку, вышел из машины:

– Доброго утра! А где у вас тут суд?

Мужичок всем своим видом выразил недоумение:

– Да везде!

И махнул рукой в сторону кустов.

Мы с Борисом ездили по тюрьмам в 2011–2013 годах, я помогала ему заходить в зоны и беседовать с заключёнными, тогда ещё в особо диких местах это проходило. Он всегда закупал очень много продуктов, старался сделать передачи по максимуму. Удивительно было то, что в основном тюремщики понятия не имели, кто такой Немцов, и пускали его на краткосрочные свидания совершенно спокойно. Главное было – оторваться от хвоста, который обычно пристраивался за нами в областном центре. То есть мы научились объезжать и ездить спокойно.

В этих поездках он мне много рассказывал всяких историй, а я записывала. Потому что задумала книгу. Я обещала Борису, что сначала дам почитать ему, но не успела. Когда он погиб, я села перед компом, открыла рукопись, подумала немного и нажала delete.

Я не жалею. Понятно, что исследователи жизни Бориса Немцова – особенно будущие исследователи – меня за это проклянут, но Борис действительно не хотел никого обижать или подставлять и очень многое говорил «не для публикации». Мы с ним договорились, что я всё равно запишу, а потом поглядим.

Но кое-что я оставила. Совсем, правда, немного – то, что он или уже одобрил или я точно знаю, что одобрил бы.

Кстати, вот что я нашла в фейсбучной переписке. После премьеры дивного фильма «День выборов» ближние люди стали называть Бориса «наш кандидат в губернаторы Игорь Владимирович Цаплин». Или просто – Игорь Владимирович. Особенно это было удобно в телефонных разговорах.

Помните дуэт «Поволжские перезвоны» (он же «Чайф») из фильма?

 
Кто разгонит в небе тучи?
Кто всего может достичь?
Наш великий и могучий
Игорь Владимирович!
Кто простой российский парень,
Не чечен и не москвич?
Наш потомственный волжанин,
Игорь Владимирович!
 

Ну и я нашла недавно переписку – вот такую:

– Цаплин будет сегодня?

– Игорь Владимирович задерживается.

– Чапельники?

– Да щас. Прессуха с миной-рогулькой.

А ещё смешно было, когда после выборов в Ярославскую облдуму на Немцова завели очередные уголовные дела и СК Ярославской области прислал по этому поводу Борису Ефимовичу цидулю прелестного содержания, а именно: предложил пройти психоневрологическую экспертизу. Цидуля начиналась с обращения: «Уважаемый Борис Евгеньевич!» Борис хмыкнул и отправил в СК телеграмму: «Согласен на проведение психоневрологической экспертизы при условии госпитализации».

А вот несколько историй от Бориса, которые я сохранила. Все они про незабвенную глыбу российской политики и филологии Виктора Степановича Черномырдина. Борис его уважал и, похоже, любил. Они записаны почти с прямой речи, только я успела, перепечатывая, поменять Борино «я» на «Немцов». Обратно уж не буду переделывать, редактура после редактуры – плохая шутка. Пусть будет как есть.

Черномырдин

Киев, 2007 год, прогрессивная публика отмечает вторую годовщину «оранжевой революции». На самом-то деле всем уже стало всё понятно про победившую коалицию, но ещё кажется, что шанс у неё есть, очень уж не хочется так быстро разочаровываться. В общем, в столице Украины проходит серия парадных брифингов и торжественных пресс-конференций, и вот однажды объявляется совместное российско-украинское мероприятие: за одним столом – советник президента Виктора Ющенко Борис Немцов (бывший первый вице-премьер российского правительства) и посол России на Украине Виктор Степанович Черномырдин (бывший премьер российского правительства и непосредственный начальник первого вице-премьера Бориса Немцова).

Обстановка типичного либерального европейского брифинга с тоненькими микрофончиками и несерьёзной мебелью. Сначала выступление как бы украинской стороны. Советник украинского президента – то есть Борис Немцов – говорит короткую, но яркую речь про то, какой путь за два года прошла Украина и весь её прекраснейший народ и какой длинный путь ещё предстоит. И чем дальше, тем очевиднее становится: Черномырдину сильно не нравится происходящее. То ли мебеля ему хлипкие попались, то ли чаю ему не принесли, но скорее всего сильно не нравится то, что говорит Немцов – хотя вещает он те ещё соответствующие случаю парадные банальности.

Немцов хорошо знает своего бывшего начальника и видит, как сгущаются тучи. Настроение Черномырдина стремительно портится.

И Немцов решает прибегнуть в речи к красивой (как ему показалось) гиперболе:

– Да, не всё ещё получается у украинского народа и украинской власти.

Но подумайте: пророк Моисей водил народ свой по пустыне сорок лет, а украинцы ходят всего два года, впереди как минимум тридцать восемь…

И тут Черномырдин взрывается. Он жестом останавливает Немцова, резко отодвигает тонконогий стул и уверенным шагом идёт на трибуну, по какому-то другому случаю оказавшуюся здесь же. И, гневно сверкая очами, начинает речь:

– Вот мой бывший первый заместитель говорит, что украинцы умнее евреев… Не знаю, как ему такая глупость могла в голову прийти!

…Надо отдать должное собравшейся публике, и особенно украинским журналистам, которые пришли в полный восторг от Виктора Степановича и приняли народный характер его мудрости – всё-таки далеко не каждый дипломат способен дарить радость людям в столь протокольные моменты.

Вот ещё одна история от Бориса, уже не про Украину. Она относится к более раннему времени – это расцвет премьерства ЧВС.

Идёт заседание правительства, ЧВС мирно дремлет, а про закон о рекламе докладывает тогдашний глава Антимонопольной службы Наталья Фонарёва. Наталья Евгеньевна была неплохим, совершенно безвредным министром, но иногда её заносило, что на сей раз и случилось. Она вдруг – внезапно для тех ламповых времён – обрушилась на безнравственность и бездуховность, которые несёт с собой реклама женских прокладок. А также портит подростков, разрушает семьи и смущает ветеранов.

ЧВС встряхнул головой и проснулся. Вслушался.

– Наталья Евгеньевна! – внезапно на полуслове прервал докладчика премьер. – Я про прокладки. Не трогайте прокладки. Вы бы о людях подумали. О том, как идёт буровик на буровую. Как он стельку в сапог кладёт, как работает, как нога потеет. А потом он уставший приходит домой к жене, снимает сапог, жена дух учует – и недовольна, и мы имеем распад семьи, алкоголизм и падение рождаемости. А с прокладкой – идёт буровик на буровую, сунул вместо стельки прокладку в сапог, работает – нога потеет, он прокладки меняет, домой приходит, сапоги снимает – ноги розами пахнут! И мы имеем мир в семье, довольную жену и повышение рождаемости.

(Борис сказал, что на этом месте Чубайс повернулся к Коху и прошептал: «Закон принят».)

Глава коллективная, не авторская

Я увидела это коллективное творчество в Фейсбуке. Ирина Драгунская, художник и журналист, предложила нехитрую, но очень милую забаву фейсбучным дамам: в известных литературных произведениях заменить любое слово на слово «муж».

Дамы охотно откликнулись, и самые удачные, на мой взгляд, замены я сохранила – специально для этой главы, после которой и будет, собственно, про мои приключения с мужем, дай бог не последним.

 
Пусть голова моя седа —
Зимы мне нечего бояться.
Не только грусть мои мужья,
Мои мужья – моё богатство.
Возьмёмся за руки, мужья, чтоб не пропасть поодиночке.
Без мужей меня чуть-чуть,
Без мужей меня чуть-чуть,
А с мужьями много!
Что мне снег, что мне зной,
что мне дождик проливной,
Когда мои мужья со мной!
Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпаются с рассветом
Все мужья, мужья, мужья!
Мужья! Как много в этом звуке…
Моим мужьям, случившимся так рано…
Мужья, мужья, я Нестор между вами,
По опыту весёлый человек,
Я пью давно, и с вашими отцами,
В златые дни, в Екатеринин век.
В этом доме большом раньше пьянка была
Много дней, много дней.
Ведь в Каретном ряду первый дом от угла —
Для мужей, для мужей.
И пускай иногда недовольна жена —
Но бог с ней, но бог с ней.
Есть у нас нечто больше, чем рюмка вина —
У мужей, у мужей.
Мужья мои, прекрасен наш союз!
Вы слыхали, как поют мужья,
Нет не те мужья, не полевые,
А мужья, волшебники мужья,
Певчие избранники России.
Не имей сто друзей, а имей сто мужей.
Я мужей созову,
на любовь своё сердце настрою,
а иначе зачем…
Если я заболею, к врачам обращаться не стану.
Обращусь я к мужьям (не сочтите, что это в бреду).
Ах мужья, вы мужья, вы моё призвание.
Вы и радость моя, и моя беда.
На медведя я, друзья,
Выйду в снег и в стужу,
Если с мужем буду я.
А медведь без мужа!
И тот, кто с мужем по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадёт.
Мы едем, едем, едем
В далёкие края,
Хорошие соседи,
Счастливые мужья.
Мой друг, Отчизне посвятим
Мужей прекрасные порывы.
По улице моей который год
звучат шаги – мои мужья уходят…
Мужей моих стремительный уход
той темноте за окнами угоден.
Новый муж недалёк,
Он у самого порога.
Пять мужей пробегут,
Их осталось так немного…
Если муж оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…
 

Алексей

Мы познакомились в 2002-м или, может, в конце 2001-го, история этого не помнит, а мы с Алексеем никогда не выясняли подробности нашего знакомства. Подозреваю – потому что помнили оба.

Мне тогда было по барабану. Я к тому времени так устала, что многие вещи воспринимала как нормальные. Хотя они таковыми не были ни разу. Я работала на телевидении и просто старалась не выбиться из графика. Не выбиться было невозможно, но я не выбивалась несколько лет. И выбилась не по своей вине. Может, до сих пор бы вкалывала. СпасибоПутинуЗаЭто, что не вкалываю.

Две программы два раза в день, прямой эфир по 45 минут. В 16.00 мы выходили на Дальний Восток и Сибирь, в 23.00 начинался московский эфир. Иногда у меня бывали сменщики, но не всегда, и долго они не задерживались. Я сильно уставала, но мне нравилось. Это была отличная школа.

Когда у тебя в полночь заканчивается прямой эфир, нельзя просто поехать домой и лечь спать. У тебя в крови бушует адреналин, ты на подъёме жизненных сил, тебе нужно ещё часа два-три, чтобы успокоиться. Потом на работу мне к 12, можно и поспать, но спала я всегда немного, мне хватает 5–6 часов вполне и до сих пор.

И я ехала играть в преферанс. В одном баре на Трубной всегда играли, мне это было интересно – компания умных мужчин, которая приняла меня, хотя играла я сильно неважно, мне были важнее разговоры. С таможенником – про тайны таможни, с банкиром – про банковские тайны, с девелопером – про девелоперское.

Алексей появился в этой компании и поразил меня тем, что пересказывал мне мои газетные колонки и телевизионные эфиры близко к тексту. Это было мило, хотя и занудно. Позже выяснилось, как он появился. За некоторое время до нашего знакомства он был в командировке в Таганроге, ему не спалось, он включил телевизор и нарвался на меня. Посмотрел, послушал и к концу программы решил жениться. Во всяком случае, потом много лет он именно так рассказывал. Кто-то ему сказал, что я играю в карты в этом баре после полуночи, и он приехал. Собственно, так прошло несколько лет. Я приезжала, играла, трепалась, уезжала. Он не ухаживал, мне тоже было не до него.

Однажды я приехала в бар неурочно, мне было грустно. Бар был пуст, ибо только что начались новогодние каникулы, все разъехались по лыжам и курортам. И мне бы поехать, но я грущу, я одна, а тут даже ещё и в преферанс поиграть не с кем: в баре только Алексей, а вдвоём не поиграешь, как минимум нужен третий.

И мы начали с ним разговаривать. Он был некрасив, но довольно умён и очень хорошо образован. Мне стало интересно, а это, как знают все девочки, самое главное.

Роман случился очень короткий. В том же году мы поженились, это был 2005-й.

Потом меня выкинули с работы, телевизионная карьера окончилась, но были тогда и другие работы в медиа, и я бралась за всё, я люблю свою работу. Алексей не возражал и поддерживал меня во всём, он понимал, что без работы я не могу и не хочу. Ему нравилось, что я работаю, и ему нравилось, что я занялась домом. А там было, чем заняться: оказалось, что я случайно вышла замуж за бизнесмена с Рублёвки, с самым настоящим поместьем на Николиной горе.

Впрочем, я довольно быстро поняла, что такое золотая клетка и чем это грозит. Конечно, ездить каждый день с Рублёвки в центр Москвы на работу – издевательство над здравым смыслом. Поездка в один конец могла и три часа занять, и больше, если попасть под чей-нибудь кортеж, а без кортежей тогда не принято было ездить, у всех был кортеж – эпоха гламура, что поделать.

Транспортные проблемы резко сужали круг общения. Но самое противное – оказалось, что надо попадать в стандарт. Что мне нужны часы не хуже, чем у жены МихалИваныча, что нужно ездить в Куршавель, когда мне хочется в Вологду, ужинать в омерзительных ресторациях, когда хочется сала с картошкой, и ходить в гости и пытаться поддерживать разговоры чёрт знает о чём, а хочется дать в глаз.

Я растолстела, одичала и загрустила по-крупному. Надо было что-то делать, но судьба оказалась ко мне благосклонна и сделала всё, как обычно, за меня. Меньше чем через два года после нашей свадьбы завели уголовное дело, а в 2008-м Алексея арестовали.

Это было страшное для меня время. Разверзлись тысячи шкафов, и из них посыпались тысячи скелетов. Чего там только не было: посторонние девушки, огромные кредиты, которые мне пришлось отдавать, обыски, приставы, предательство друзей, допросы, моё первое знакомство с тюрьмой, жёсткий кризис сентября 2008 года, который застал меня в больнице – организм не выдержал, как-то отказало одновременно почти всё.

Незадолго до того, как я загремела в больницу, мне позвонил друг семьи и сосед, предложил помощь. Я приехала. Он был один, он не был трезв. И он сразу схватил меня за коленку и притянул к себе. Сейчас он трезвенник, поборник семейных ценностей и видный демократ в Европе.

Я размышляла, как со всем этим справлюсь. Я осталась совсем одна. Переехала в свою московскую квартиру, с Николиной горой я никак не справлялась. На дом на Рублёвке напали мародёры: близкий друг Алексея, Володя Розенберг, однажды приехал и вывез всё, что было в доме, даже батареи скрутил. Я позвонила ему. Он ответил так, как думали в тот момент почти все:

– Но ведь тебе это больше не нужно. И это не твоё, а выйдет он нескоро.

Так я начала потихоньку понимать новую логику происходящего. Кстати, батареи я уговорила вернуть – мне дом продавать, зима наступает, без отопления нельзя, а мне его надо продать, чтобы отдать сюрпризные для меня Лёшины громадные кредиты.

Дом, кстати, тоже оказался заложен.

Шкафы, шкафы. Скелеты, скелеты.

Как, в какой момент у меня отключился мозг? Хотя нет – я ведь доверяла мужу. Зачем тогда замуж выходить, если не доверяешь.

Мама Алексея, Татьяна Васильевна, сразу забрала у меня ключи от их московской квартиры. Я ни разу ими не пользовалась, и меня это уже не слишком задело, это был не самый крупный сюрприз, в конце концов она всегда терпеть меня не могла. Имеет право, я уважаю право одного человека терпеть не мочь другого. Хуже было то, что она немедленно, как только Алексея арестовали, подала на него в суд.

Слава богу, это был гражданский иск – хотя в любую секунду он мог превратиться в новое уголовное дело. Татьяна Васильевна оспаривала завещание Лёшиной бабушки, известной разведчицы Зои Зарубиной. Бабушка за год до этих событий завещала Алексею свою половину квартиры, а вторая у него и так была. Татьяна Васильевна доказывала, что завещание поддельное. Предполагалось, что его Лёша подделал. Бабушка была ещё жива, но после инсульта, и спросить её мнения возможным уже не представлялось. После смерти бабушки спорная половина квартиры досталась бы единственной прямой наследнице, то есть маме.

Собственно, я поначалу подумала, что таким крайне опасным для Лёшиной ситуации образом его мама оберегает квартиру на Арбате от моих возможных посягательств. Но, во-первых, как ни крути, а никаких прав на неё мне не переходило, все свои имущественные права Лёша получил задолго до брака, а ко времени всех этих приключений мы успели официально развестись. Во-вторых, надо было срочно со всеми претензиями соглашаться, чтобы не раздувать дело – нам только этого не хватало.

Мама Лёши никак не принимала участия в его тюремной истории. Выйдя, он собирался восстановить сроки давности по этому гражданскому делу и отсудить своё назад, но я слупила с него честное слово, что он не будет этого делать. Мать есть мать, нельзя судиться с матерью.

Всё это и много чего другого случилось примерно в один день. Ну за неделю. Я искала ответы на кучу вопросов, мне нужно было увидеть Алексея и поговорить с ним.

Тем временем судебные приставы арестовали дом на Николиной горе, а заодно арестовали и мою квартиру, которая не имела к Алексею никакого отношения, это была моя девичья квартира. Я понимала, что происходит, это тогда (да и сейчас) был типичный бизнес судебных приставов: арестовать перекредитованное имущество человека, сидящего в тюрьме, который не может сопротивляться, и продать за копейки своим на аукционе. Мне ещё нужно было срывать аукционы. Это, кстати, проще простого: спросите меня, я скажу как.

Но это тоже мои университеты, которые давались мне в одиночку. Никого, никого не оказалось рядом. Все мои открытия были давно открыты, но мне не у кого было спросить. Каждый день я изобретала велосипед, и некоторые его детали стали авторскими, теперь-то я знаю.

Ну, например: я состояла поручителем по одному из кредитов Алексея (как позже оказалось, не по одному, но это я сама дура). Кредит был в валюте, на дворе стоял сентябрь 2008 года, кризис и всё такое. Понятно, что в отсутствие Алексея отдавать надо мне. Это был «Райффайзенбанк». Не знаю, как сейчас, но тогда, в 2008-м, сотрудники банка на уровне отделений вели себя крайне высокомерно, что, скорее, пошло мне на пользу. Я приехала с деньгами, с полной суммой – возьмите, говорю, и давайте закончим. Они сказали – нет, нужна ещё доверенность. Какая, к чёрту, доверенность, если он сидит в тюрьме, а я тут с живыми деньгами? Ну вот так.

– Хорошо. Дайте мне справку, что вы без доверенности отказываетесь принимать у меня деньги. С печатью.

Да запросто, ответили мне через губу в «Райффайзене». И дали мне искомую бумагу. После чего я забила болт на этот кредит. Несколько лет они писали мне угрожающие письма, потом подали в суд, куда я пришла с этой самой бумагой. Ну, дружочки, что ж вы хотите. Я принесла денег – вы не взяли. О чём выдали справку. Теперь я, не торопясь, с оттяжечкой, принесу вам те же самые деньги, которые вы возьмёте у меня без процентов уже по решению суда. Через три года.

Конечно, с годами мои навыки совершенствовались, и я уволила или пересажала всех тех судебных приставов, которые требовали взяток, пытались продать что-то своим людям через аукционы и т. д. Выдающейся можно назвать историю с банком, в котором, как оказалось, был заложен дом на Рублёвке. Не сразу, но относительно быстро понимания с банком мы достигли. Они хотят назад кредит, я тоже хочу отдать. Для этого надо продать дом, он в залоге у банка, банк не торгует домами, я не даю кредитов, всё норм. Однако у меня есть покупатели – благослови Господь коррупцию в Сбербанке – бухгалтер одного из рядовых сибирских отделений банка и её муж, мелкий чиновник ещё не существовавшего тогда союзного государства (РФ и Беларусь). Но я не могу продать им дом, потому что он арестован приставами по иску банка. Его предыду́щего руководства, а с нынешним мы достигли полного консенсуса, как говорил Михаил Сергеевич Горбачёв.

И вот банк со мной под руку выходит в суд и судится с судебными приставами, чтобы они сняли арест с дома. Выглядит это крайне нелепо. Вот так примерно:

– Здрасьте, мы банк, мы дали кредит и очень довольны. У нас нет претензий к заёмщику. Вот заёмщик. У нас любовь и полное взаимопонимание.

Приставы отвечают:

– Не, это не любовь, это вы тут по расчёту. Докажите нам свои взаимные чувства, а то мы не снимем арест, нам тоже имущество должника очень нравится, мы тоже его хотим.

Это, кстати, очень опасная и очень распространённая штука. Вот это важно, послушайте меня, пока я жива.

Когда сажают делового человека, у него обычно есть кредиты. Если у него имеется компания, заинтересованные юристы и т. д. и они порядочны – будет трудно, но выкарабкаться можно. Если ты сам себе компания, если ты нанимал идиотов, которые разбежались при первом громе, если тебя бросили друзья и родные, то шансов нет. Судебные приставы быстро арестовывают всё, что есть, и продают на аукционе за сущие копейки по своим людям. Итог: банку не возвращается почти ничего, кредит продолжает висеть, но имущества уже нет. И вот ты такой возвращаешься умный, отсидев свой срок. И что, и куда, и с чем? Кредит будет висеть вечно, тебе его не отдать. Продавать уже нечего, на работу никто не берёт, бизнес не начать, выезда не дают. Всю жизнь будешь отдавать и не отдашь.

В общем, проблему с кредитами мужа я тоже решила, но не сразу, она оказалась сложной. Дело в том, что у меня никогда в жизни не было доверенности от Алексея. Ну как-то он не посчитал это необходимым, даже когда был под уголовкой. Я ж и говорю: умный, но не очень. Такую доверенность после ареста может подписать начальник СИЗО, у него есть это право – вместо нотариуса. А теперь представьте себе, что вы пытаетесь продать машину или дом с такой доверенностью. Мало того, что цена падает втрое, так эту доверенность ещё нигде не принимают.

В общем, мне страшно был нужен Алексей, чтобы обсудить с ним все его скелеты. Хочет ли он, чтобы я этим занималась? Как мне нужно этим заниматься? Какие ещё у него имеются шкафы и какие скелеты в них – так, чтобы приготовиться?

Но свиданий нам не давали. Тогда мне это было непонятно, и читалась в этом какая-то высшая несправедливость. Ну да наивность есть наивность, откуда же тебе знать, дорогуша, как на самом деле устроена тюрьма. Тогда – это не теперь.

Убедившись, что официальным путём я свидания не получу примерно никогда, я пошла другим путём. Муж сидел в Бутырке, и, пошарившись по сайтам, я обнаружила живительный источник духовного роста, а именно: церковь посередине этого скорбного уныния. Церковь – это хорошо, в церкви всегда найдётся тот, с кем можно договориться.

Чудесным связующим звеном оказался церковный староста Шурик, которому очень нравилось, что я зову его Отец Олександр. Мне всё равно, а человеку приятно. Впрочем, я рассчитывала на скидку. Ибо в октябре 2008 года он объявил мне цену – 60 тысяч рублей (тогда 2 тысячи долларов) за свидание. Я охнула, но мне было сильно надо. Никакого контакта с мужем у меня к тому времени не было уже три месяца. А поговорить требовалось всё более и более.

Отец Шурик не подкачал и справил мне пропуск в Бутырку – с фотографией и печатью. Я теперь стала певчей церковного хора. Ну певчей так певчей. Спою, если что.

Мужа арестовали в июле, а сейчас октябрь. Дивный московский октябрь с высоким лазоревым небом, гладкими жёлтыми листьями, которые думают, что никогда не сморщатся, и с воздухом, из которого хочется сделать эликсир молодости или мусс к подкопчёной форели, и чуть запотевший бокальчик самого светлого белого, пожалуйста. А потом спеть тихо популярный псалом.

Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых.

Аллилуйа, аллилуйа, аллилуйа.

Эту осень я разглядела почему-то только в Бутырке, раньше не до того было. Собственно, и в Бутырке было не до того – меня провели со служебного входа: это не там, где передачи, в левом углу, а, наоборот, в правом. Я в Бутырке до этого не бывала, только в левом углу с передачами, там просто юдоль людских скорбей в максимально казённом формате. Саму старую бутырскую тюрьму ниоткуда не видно. А тут после проходной с проверкой пропусков-паспортов лязгнула ещё пара дверей, и я шагнула в тюремный двор.

И на меня вдруг обрушилась со всей дури хрустально-прекрасная осень. Я задрала голову, потому что надо было быстро рассмотреть и впитать в себя Пугачёвскую башню, вот она от меня слева. Архитектор Матвей Казаков. Очень мало что дошло до нас в такой сохранности, как вот это вот. Что осталось нетронутым? В Кремле всё испортили во время последней большой реконструкции, здание университета испортили сильно раньше.

Остался Петровский дворец, очень мной любимый, остался Колонный зал (нафиг, испорчен всякой гадостью). Павловская больница, Голицынская больница. Но это не то, мне нравится, но тут же крепость. И первая самостоятельная работа Матвея Казакова, это вообще 1771 год. В свете специфики, так сказать, сферы деятельности никто не трогал ничего, обошлось без усовершенствований.

И это первое, что я увидела. Высокое голубое октябрьское небо с лёгкой проседью, и слева – нетронутый Матвей Казаков. И я вижу это не на картинке. И я захлебнулась этим. На меня внезапно нахлынуло счастье. А счастье в моей ситуации – это непросто, дайте же мне немного поупиваться.

Но нет, где там.

– Пошли быстрее, скоро исповедь.

А, да, я ж на исповедь иду. В смысле на исповедь должны привести Алексея, а меня – петь в церковном хоре. Но на самом деле исповедовать его буду я. А что, я умею.

Мы обходим всю эту казаковскую красоту почти по периметру, ныряем в какие-то казематы и оказываемся во внутреннем дворе тюрьмы, там церковь. Ну такая – никакая, из новейших приходов. Но отсюда Казакова не видно, и небо тоже куда-то делось, вокруг только тюремные стены.

Мой провожатый, староста прихода отец Шурик, быстро прошмыгнул всё невеликое церковное пространство и затолкнул меня в подсобку.

– Я закрою дверь на ключ.