Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

Заграница

Вспомнилось, кстати, ещё одно четверостишие из Вадима Делоне:

 
Самолёт катит на Запад,
Солженицын в нём сидит.
«Ах ты ёбте хуй в томате» —
Бёлль, встречая, говорит.
 

Ну вот да, в томате. Уехали мы, надо сказать, без копейки денег. Ну то есть уехала я, назначив мужа Алексея директором фонда «Русь Сидящая», пока меня нет в России.

О, это была большая ошибка. Девочки, аккуратнее с этим.

Смешной момент – почему без денег. Ну то есть они у меня периодически водятся, но всё время что-то случается. В те дни я смиренно жила на гонорары, надеясь в конце концов на мужа, но он как-то всё никак не решался хоть немного разбогатеть. В конце концов он пообщался со своей мамой, и они продали бабушкину квартиру на Арбате, а деньги поделили пополам. Их дело, не моё.

Я ему намекнула, что хорошо бы из этих денег выделить часть на хозяйство и вообще на семейное потребление. Но Алексей увернулся. Вообще он человек одного горла, я давно замечала. Если поставить на стол общее блюдо с пирожками или сырниками и отвернуться на минуту, не сомневайтесь, блюдо будет опознано им как индивидуальное и съедено. Потом смотрит виноватыми глазами:

– Оленька, ну я же в тюрьме сидел.

Ну да.

С деньгами то же самое. Через пару месяцев после раздела денег от квартиры он пришёл с побитым видом, вздохнул и говорит:

– Я виноват перед тобой.

– Тебя опять сажают?

– Нет. Я проиграл все деньги на бирже.

– Долги остались?

– Нет.

– Ну и прекрасно, забудь. Мне-то что. Но мне только интересно – как?

– Понимаешь, я открыл позицию и отлучился в туалет. Получилось, что надолго. А за это время ситуация резко изменилось и всё ушло.

И почему я всё время ржу в самых неподходящих местах? Наверное, ему нужно было сочувствие, а я сказала:

– То есть ты буквально просрал все деньги?

Я ужасно веселилась. Жадность и тщеславие – очень вредные деловые качества, мальчики. Особенно если смешать их в один коктейль. Похмелье гарантировано.

К тому же Алексея уволили с отличной работы, куда я его пристроила, пока он сидел, и на которую он вышел, освободившись. Опять жили на моём заслуженном горбу. Ну что ж, за счастье нужно бороться.

В общем, уехала я без копейки денег. Сначала три месяца жила по знакомым на подножном корме, дописала книгу, каждый день писала кому-то за гонорары и немного выправила свой гордый полёт буравчиком.

Но надо было что-то делать.

И тут мне крупно повезло.

Мне позвонила знакомая журналистка с «Дождя», Маша Макеева. Я не следила за её творческой судьбой, знала, что она работала на радио, потом на «Дожде», а потом она куда-то делась. Оказалось, уехала в Латвию, где они с мужем, чудесным, симпатичнейшим парнем Лёней, тоже журналистом, купили квартиру.

Но в Латвии Маша как-то не пристроилась, и тут её позвали в Берлин главным редактором маленького эмигрантского русскоязычного телеканала, который вскоре стал называться «OstWest». Каналом владел Петя Тицкий, весёлый, хороший парень, бывший тапёр из Харькова. Он уехал в Германию ещё при СССР, торговал тут успешно чем попало, но творческая натура тянулась к медиа, тем более, что торговцев везде пруд пруди, а медиамагнат – это ж совсем другое дело.

Вот он и позвал Машу в главные редакторы, а Маша позвонила мне. Оказалось, что мы с ней прибыли в Берлин практически одновременно. То есть победствовать как следует я не успела.

Маша назначила мне встречу в самом центре, на Кантштрассе, в известном каждой собаке месте, но я почему-то никак не могла его найти. У меня сбивался навигатор, я садилась в автобус в другую сторону, меня отвлекали важными звонками по работе «Руси Сидящей» (я эту работу никогда не оставляла ни на минуту). В общем, меня битый час водил леший за ногу, но в какой-то момент он принял моё упорство и отпустил.

Мы мило поужинали, Маша мне очень понравилась. Одна, впрочем, деталь меня немного смутила. Маша что-то говорила, я смотрела на неё и заметила, что к губам прилип кусок укропа, что ли. Я смотрела на него и ждала, когда она закончит, чтобы сказать ей об этом. Она увидела мой взгляд:

– Да, я знаю. Да, я очень похожа на Лайзу Минелли.

Я заткнулась про укроп, чёрт с ним.

Мы тут же договорились, что завтра я выхожу на работу на телеканал. Работать в штате я не могу – мой годовой вид на жительство подразумевал только фриланс, – но на гонорары канала я точно протяну, особенно если буду ещё подрабатывать писаниной на стороне. Получалось на круг 800 евро в месяц на канале, плюс ещё 400–500 евро я зарабатывала статьями и докладами. Не бог весть что, но жить можно. И да, у меня же была ещё зарплата в «Руси Сидящей», 10 тысяч рублей в месяц, почти 150 евро. Норм.

И мы принялись работать.

Конечно, я сразу увидела, что никакого телевизионного опыта у Маши нет. «Дождь» – отличная школа, но скорее для корреспондентов. Для юных корреспондентов. Но Маша очень амбициозная девушка, и она легко бралась за незнакомые предметы, что мне, в общем, нравилось. Мне не нравилось, как она общается с людьми, с сотрудниками, но меня это не касалось, меня она скорее побаивалась.

Тем не менее общие знакомые были в ужасе от того, что я стала работать с Машей. Я не понимала причины. Ну болезненная нервозность, ну дурной характер, что такого – я всегда была уверена, что при необходимости я могу сработаться с любым крокодилом. А тут даже не крокодил.

– Понимаешь, Маша может создать ад из говна и палок, – задумчиво сказал мне мудрый журналист, когда-то с ней работавший.

Я тут же об этом искренне забыла, вспомнила потом. И вовсе не тогда, когда услышала, что зашуганные сотрудники канала «OstWest» стали называть своё место работы «Холокост-Вест».

Параллельно я занималась делами «Руси Сидящей», то есть ею прежде всего, много ездила, у меня было несколько презентаций по Германии моей книги, которая так и называется – «Русь Сидящая». Съездила в Гармиш на слёт престарелых российских спецов по электронной разведке, который заседал наискосок от американского Института Маршалла, и подивилась ещё раз, насколько же крепко профессиональное братство: шпионы всех стран и народов на самом деле между собой мило и продуктивно общаются, потом резвятся на полянке, выводят жён на шопинг. Прямо не Гармиш, а Школа юных шпионеров. Потом много ездила по Украине, сняла неплохой, как мне кажется, фильм про украинские тюрьмы, четыре серии.

Я вкалывала, мне это очень нравилось.

А потом я поняла, что сошла с ума.

И когда я это поняла, моим большим делом стало следить за тем, чтобы никто не догадался.

Маша

Так вот, Таня. Ну нет, я тоже вижу, что глава называется «Маша», я сама её так назвала. Но предтечей Маши была Таня.

И нет, это не про баб.

Это глава для мужчин: как делать не надо. Впрочем, вы и сами знаете, пока до вас дело не дойдёт. Если дойдёт – ничего страшного, вот лично я, Оля Романова, не вижу катастрофы в появлении другой дамы. Это даже как-то бодрит. Многие бывали в таких историях. Проблема только в одном – как из них выбираться. Можно выбраться по-хорошему, к всеобщему удовольствию: расстался с одной, остался с другой, это жизнь, с кем не бывает. А можно по-дурацки, когда только руками разводишь: ишь, навертел. Да, последняя фраза стибрена мною из Пелевина, люблю её, это из романа «t»:

Когда Достоевский пришёл в себя, он лежал на дне маскировочной ямы. Т. сидел напротив, устроившись на ящике от патронов, и внимательно изучал трофейный топор. Увидев, что Достоевский открыл глаза, он ткнул пальцем в лезвие и сказал:

– «Izh Navertell». На каком это языке? Never tell, что ли? Какой-то «пиджин инглиш»…

– Это русский, – ответил Достоевский, хмуро оглядываясь. – Просто написано латиницей. Ижевская работа, штучный. Модель «Иж навертел». В каталоге нет, сделали лично для меня из сплава дамасской стали с серебряной папиросницей. Специально на юбилей.

В общем – ишь, навертел.

С Таней, которую я никогда не видела, Лёша встречался за несколько лет до того, как принял твёрдое решение жениться на мне и пошёл в атаку. До принятия им такового решения мы с ним мирно дружили и играли по ночам в преферанс.

Меня обожают мужчины, которые обожают монологи. Они разговаривают со мной часами, а потом годами. Они думают, что мы беседуем. Что у нас сложные интеллектуальные отношения. Я сижу напротив них, внимательно глядя им в глаза, оперев подбородок на руку, чтобы голова не падала. Я устала. Я работала. Я сегодня много говорила. Программы, интервью, встречи. Моё горло устало, мой язык устал. Я молчу и обдумываю завтрашний день, завтрашние программы, завтрашние интервью и дела. Мне всё равно, как я это делаю: в такси, в метро, лёжа на диване или слушая сидящего напротив идиота, который решил поюзать мою жилетку, не спрашивая, есть ли у меня время, желание и хоть малейший интерес его слушать.

Когда я ставлю у себя в голове точку, я отвлекаюсь на собеседника и ловлю его смысловую точку. Не потому, что она мне нужна, а потому, что это смена занятий. Для перезагрузки мозга: землю попашем, попишем стихи.

Отловив смысловую точку, я восхищаюсь, негодую, удивляюсь:

– И что – она тебе прямо вот этими словами сказала о своём решении? А что ты? Ты же собрал волю в кулак?

И дальше у меня есть ещё полчаса, чтобы составить меню званого обеда, список покупок и прикинуть бюджет до зарплаты.

Не то чтобы я совсем не слушаю, о чём мне рассказывают. Просто рассказчик обычно нуждается в редакторе и гонит много лишнего, как будто ему гонорар построчно платят.

Вот в таком режиме мне Лёша Козлов несколько лет рассказывал о своей жизни, о своей работе, о своих девушках. Однажды, помнится, я реально начала слушать, немного офигев от подборки слов и смыслов. Поэтому запомнила фигурантку.

Он говорил что-то вроде:

– …мы заехали в «Азбуку вкуса», я взял две тележки вина, икры, фруктов и фуа-гра, и вот водитель всё это выгружает из багажника, таскает в дом, а я вижу – она мёрзнет, а он не торопится…

И дальше – как он наорал на водителя. Не удивляйтесь, время было такое. Это сейчас слушать страшно, а тогда были времена победившего гламура, то есть хама.

Я, помнится, отметила тогда, что мальчик из хорошей семьи, неплохо образован, но вот что делает эпоха – он даже не замечает, насколько он чудовищен. Может, ему сказать про это надо. А может и не надо. Из меня моральный камертон – как из овса пуля.

Поддакнула чем-то типа «Да, бедняжка» и стала слушать дальше с антропологическим интересом. Из контекста выяснилось, что Лёша третий час мне рассказывает, как он влюблён в девушку Таню, которая хороша тем, что она бывшая девушка Бориса Березовского.

Я призадумалась ещё раз. Не то чтобы мне были известны все девушки Березовского – но основные мелькали в светской хронике: Марианна, Лена Горбунова, бывшая жена драматурга Шатрова, потом Катя. Никакой Тани не было, а если и была, то мельком. Да и довольно странная визитка: Таня, бывшая любовница Березовского. Прямо настолько любовница, что он купил ей квартиру на Арбате – аккуратно над квартирой Лёшиной бабушки, где он, собственно, и проживал. Так и познакомились.

Я удивилась ещё раз, сказала Лёше, что он очень смелый – отбить любовницу у Бориса Березовского! – и продолжила думать о своём, испытав внезапное острое и тёплое чувство к некрасивому толстому мальчику, сильно заикавшемуся, которого бросили родители, живущему с бабушкой, известной разведчицей Зоей Зарубиной, ищущему любви и счастья чёрт знает где и верившему чёрт знает кому.

Ну и забыла. Он юзал мою жилетку ещё сколько-то раз, ничем больше не зацепил, но тогда заронил во мне сочувствие.

Опасная это штука – сочувствие. Сегодня ты сочувствуешь, а завтра уже чувствуешь.

Мы поженились года через три после этого случая, и я твёрдо знала, выходя замуж: он меня искренне любит и весь его мир сосредоточен только на мне. Никаких сомнений ни у кого это не вызывало – прежде всего у него и у меня. Я давно забыла о какой-то там промежуточной Тане, тем более что это было до меня, а Лёша никогда не вспоминал того, что у меня было до него, причём по сути у него на глазах. Может, он просто был тогда слишком увлечён своими монологами, которые принимал за диалог. Кажется, он реально не замечал моих бурных историй, будучи поглощён своими. Ну и славно. Дважды славно – если видел, но не поминал, здесь он молодец.

В общем, я переехала к нему на Николину гору и затосковала. Эксперимент с поместьем и золотой клеткой был явно не для меня. Лёша целыми днями работал, я что-то там писала и редактировала, но не то, не там, не про то. Отношения у нас не очень-то складывались, мне было с ним скучно. Через два года он поссорился со своим партнёром, сенатором, и завелось уголовное дело.

Сенатор в его жизни появился ещё в ту пору, когда он юзал мою жилетку. Когда Лёша сказал мне, что хочет уйти из своего банка партнёром к сенатору, я ему сразу сказала: не ходи. А почему я такая умная была? Лёша никогда этого не знал, но точно такое же предложение ровно тот же сенатор делал моему предыдущему бойфренду. Мы с моим эксом обсудили это очень быстро: мы оба знали сенатора и обсуждать было нечего. Понятно было, что дело это крайне опасное.

Примерно через два месяца после этого уже Лёша сказал мне, что сенатор сделал ему предложение. Я произнесла пространную речь о том, почему этого делать не надо, но Лёша принял предложение, а я пожала плечами – твоя жизнь, ты её и живи. Я тогда и предположить не могла, что это будет на́ша жизнь.

Ссора с сенатором и последовавшее уголовное дело оказались очень предсказуемы. Я всё сказала, что думаю об этом. И ещё сказала: продавай всё и уезжай. Он тебя посадит.

Лёша ответил:

– Ты же знаешь, что меня не за что сажать.

Я и правда это знала. Но я также к тому времени (а это уже 2007-й) прекрасно понимала, что никого это волновать не будет. Надо будет посадить – посадят.

Я объясняла ему это день ото дня. Он не слышал. И я всё меньше его видела. И всё меньше понимала, что происходит.

А происходила Таня. Я понятия не имела, что это именно она, и просто готовилась к отъезду и разводу. Было понятно, что отношения наши бесперспективны и надо эвакуироваться. Кто-то там у него завёлся, и хорошо, прекрасный повод съебаться. Я его раздражала тем, что существую, разборок мне не хотелось, он в разборках нехорош, вязкий и душный, и я планировала тихо оставить помещение, сильно подозревая, что он не сразу и заметит.

Тут случились арест и посадка, и из шкафов посыпались скелеты. Когда он смог мне позвонить, то продиктовал телефон Тани (так я узнала, что это снова Таня) и попросил меня связаться с ней. Потому что у неё есть деньги, он дал ей 1,5 млн рублей (тогда по курсу это было 50 тысяч долларов). Надо ли говорить, что у меня таких денег никогда не бывало.

Хм. Ну хорошо. Пережив обыск и допрос, я позвонила Тане. Таня уже знала, что Лёшу арестовали, дело как-то сразу стало громким, но громким специфически. Заголовки были – «Арестован муж Романовой».

Я спросила Таню, будет ли она заниматься Алексеем в тюрьме. Таня страшно удивилась и сказала – нет. Ок. Тогда я спросила её, сможет ли она вернуть деньги мне, ибо за адвокатов надо платить. Она ответила, что не сможет. Ок. Тогда я попросила её вернуть деньги маме Алексея при случае. С мамой Алексея – тоже Татьяной – у нас как-то сразу не сложилось ничего, она была то ли комсоргом, то ли парткомом, то ли месткомом ТАСС, спортивная редакция, и здесь у меня с советской властью случились эстетические разногласия.

В тюрьме мы сражались спина к спине, и за пять лет стало понятно: мы семья, мы порвём друг за друга.

Это было искренне, это было хорошо, и это было правильно.

Кстати сказать, как только ФСИН со мной ни боролся. Как только ни пытался не допустить меня до свиданий и тюрьмы. Но у меня было свидетельство о браке, а позже я стала официальным защитником. А не допустить они могли меня элементарно: к тому времени Алексей не был моим мужем, мы тихо и быстро развелись. Но я очень вовремя сообразила, что мне потребуется свидетельство о браке – а его отобрали при разводе.

Разводил нас мировой суд, а его решения доходят (во всяком случае, доходили в 2008 году) до ЗАГСов не сразу. И я быстро ринулась в ЗАГС, где нас расписывали.

– Девочки, милые, выручайте. Я потеряла свидетельство о браке. Меня муж запилит. Дайте срочно дубликат.

– Оплачивайте пошлину, сейчас распечатаем.

Так я стала счастливым обладателем свидетельства о браке, которого не существовало. ФСИНу было достаточно проверить его подлинность. Ну в смысле да, свидетельство было подлинное. Но не действительное.

Мы потом много раз собирались снова пожениться, но всё время что-то мешало. То его снова сажают, то меня пытаются посадить и приходится уезжать в Германию. И вот в конце концов мы подали документы, чтобы жениться в Дании, там проще. Назначили дату: сентябрь 2018 года. Как раз было бы ровно 10 лет после развода.

Дальше звучит песня Рябинина и Шаинского в исполнении Анны Герман «Один раз в год сады цветут».

Проигрыш.

 
И платье шилось белое,
Когда цвели сады.
Ну что же тут поделаешь,
Другую встретил ты.
Красивая и смелая
Дорогу перешла.
Черешней скороспелою
Любовь её была.
Один раз в год
Сады цветут.
Весну любви
Один раз ждут.
Всего один лишь только раз
Цветут сады
В душе у нас.
Один лишь раз,
Один лишь раз.
 

Это было совершенно на меня не похоже. Я реально купила платье, я этим специально занималась. И веночек на голову. Обдумывала приглашения и всё такое.

Тем летом Лёша был очень нервным и всё время почему-то на меня орал. Я немного удивлялась, но списывала на температуру – лето было жарким, в Берлине держалось +38–40 – плюс сложности адаптации при эмиграции, плюс врождённый скверный характер. Я в этом смысле человек философский: поорёт – перестанет. Но он не переставал.

Я удивлялась и говорила с ним. Потому что это уже не вписывалось в границы всех приличий.

– Лёша, мне надо пойти в банк перевыпустить карту.

– Я пойду с тобой.

«Пойду с тобой» тем летом означало, что идёт он. А я семеню позади в качестве гарема. Он не оглядывался, не ждал, не трепался со мной по дороге о всякой всячине. Когда мы приходили в присутственное место по моим делам, он садился перед служащим и выяснял вопрос.

В тот раз служащий удивленно спросил:

– Простите, но у нас дело не к вам, а к фрау Романовой.

Так я была допущена за стол переговоров, но слова Алексей мне не дал. Банковский служащий удивился и решил, что имеет дело с какой-то национальной традицией, согласно которой женщина (то есть я) не имеет права разговаривать о своих делах с мужчиной. И вызвал сотрудницу.

Сотрудница ласково с нами поздоровалась и попыталась у меня выяснить простые вещи – типа, фамилию. Козлов отвечал за меня. Я не смогла открыть рта. Дело, конечно, решилось, но только благодаря моим энергичным кивкам. Козлов не замечал никаких странностей. Он публично множил меня на ноль.

Меня это начало беспокоить. Несколько раз я пыталась с ним поговорить, а потом вызвала подмогу из Москвы. Прилетела наша общая подруга, мы с ней вместе задрапировали нашу берлинскую квартиру мокрыми простынями (кондиционера у нас не было), стало полегче.

Пришло время обеда, а в конкурсе «Хозяюшка» я вечный победитель. Первое-второе-третье и компот – наше всё. Сели обедать, откуда-то прибежал Алексей, сел за стол, я подала рыбу – и тут он кинул в меня тарелкой. С рыбой. Наорал, что рыба тёплая, и снова куда-то ускакал.

– Скажи мне, кто сошёл с ума, – спросила я подругу.

Этот вопрос меня беспокоил всё это чёртово лето. Во мне крепли подозрения, что я рехнулась, потому что всё плохо было и дома, и на работе. На меня орали дома, на меня орали на работе. Меня унижали дома, меня унижали на работе. Пару раз моя соведущая и мой формальный начальник Маша Макеева унизила меня в прямом эфире, и я отыграла её вполне хамские пассажи сверхусилием.

Мне очень хотелось отстегнуть микрофон и молча выйти из прямого эфира. Но ведь так нельзя, это харам. Нельзя выходить из эфира, если это твоя работа. К тому же – так ведь не может быть? Невозможно, чтобы твоя близкая подруга и редактор хамила тебе в прямом эфире?

Ни ей, ни мне никто ничего потом не сказал. Мой муж ждал нас после эфира и тоже ничего не сказал. Наверное, я недопоняла. Не расслышала. Неправильно поняла. Два раза.

В голове поселилась мысль: я сошла с ума. Я начинала внезапно рыдать на улице или в метро или автобусе. Ко мне подходили незнакомые люди, давали мне салфетки и говорили, что всё будет хорошо.

А ничего уже не будет хорошо.

Но попробую рассуждать логически.

Меня унижают дома, меня унижают на работе. Но ведь это разные институции. Не связанные никак между собой. Связующее звено одно: я. Значит, точно что-то не в порядке со мной. Но я за собой ничего такого не замечаю. Плохо дело. Все видят – а ты нет. Наверное, это старость, ранний Альцгеймер, взрослые памперсы, стекающая слюна и бред. Хорошо, что я завещание успела составить на мужа.

Хоть это успела, пока в себе была.

Единственный человек в мире, с кем я могла это обсудить, была Маша Макеева. Моя подруга и моя формальная начальница на канале «OstWest». Никакой реальной начальницей она мне, конечно, не была и быть не могла, ибо мелко плавала и знала это, но я её любила. То, что пыталась унизить меня пару раз в эфире – так это ещё неизвестно, что на самом деле произошло. Во-первых, я сдержалась. Во-вторых, я понимала, что Маша не большого ума. Может, случайно так у неё получилось – ну не понимает человек, что несёт, так бывает. Но, скорее, недопоняла я. В-третьих, мы же друзья, мы дружим семьями, надо просто поговорить с ней об этом.

И я говорила.

Она как-то не слышала.

Значит, проблемы всё же у меня. Я не могу говорить с людьми, я не могу объяснить. Может, я мычу уже, просто сама не осознаю и не слышу.

А они все просто меня жалеют. И сдерживаются.

Мамочки.

Что ж делать-то?

Что же дальше?

Наверное, все это уже видят. То, что со мной происходит. Только я одна не вижу.

– Маша, поговори со мной.

– Конечно, дорогая. Что случилось?

– Маша, мне кажется, я не справляюсь.

– Ты прекрасно справляешься.

– Маша, я сейчас лажанула в эфире?

– Нет, почему ты спрашиваешь?

– Маша, у меня проблемы. У меня очень плохо дома. И, кажется, я не справляюсь на работе.

– А что у тебя дома плохо?

– У меня плохо с Алексеем. И вообще мне, наверное, нужно уволиться и подумать, где и как жить. Наверное, я буду пытаться вернуться в Россию.

Мне почудилось, что Маша довольна моими откровениями. Наверное, показалось. Мне теперь всё время какая-то хрень мерещится. Какой-то плотный, душный, жёлтый туман вокруг, а я, как невеста из фонтриеровской «Меланхолии», пытаюсь продраться через трясину, пни и лианы на твёрдую поверхность. Хотя да, кому и кобыла невеста, как сказал Остапу Бендеру умный дворник 2-го дома социального обеспечения «Старгубстраха». Тоже мне, невеста.

Короче, мне 52 года, я свежеиспечённый эмигрант, и, похоже, у меня нет мужа и семьи, у меня нет денег совсем ни фига, я теряю работу, и я больна. Причем психически. Ибо ничего, сука, не болит. Надо возвращаться. Хоть помру на родине, пусть и в тюремной психбольнице. Там ещё не такие, как я, помирали. Достойный, в общем, конец.

Ну вот только сначала надо в отпуск съездить. Он мне нафиг не нужен, но я обещала мужу, я обещала Маше и её мужу Лёне, что мы вместе справим день рождения Маши этим летом в Нью-Йорке, по месту жительства Машиных и Лёниных родителей.

Я и билеты нам с мужем купила до Нью-Йорка с зарплаты, хорошие были цены, со скидкой. Доложила, правда, дважды, но смогла же. Есть и от меня какая-то пока польза. Может, это мой последний вменяемый отпуск – с учётом развития моего раннего Альцгеймера, или что там у меня, после отпуска буду потихоньку докторам сдаваться.

Муж Маши – чудесный Лёня, которого я знала гораздо дольше, чем Машу, тоже журналист, писал репортажи о нас с Лёшей в тюрьме, а потом в Берлине – уже прилетел в Нью-Йорк. А мы втроём – Маша, Лёша и я – должны были лететь на следующий день.

И вдруг Маша сказала, что она не летит. Очень много работы.

В августе?

Ребята, со мной что-то совсем не так. Солнце всходит на востоке, Волга впадает в Каспийское море, в августе работы нет. С учётом моего мною же диагностированного состояния – всё не так. Просто я забыла, наверное. Главное – не показывать виду, что я рехнулась. Может, продержусь ещё. С солнцем и Волгой ладно, я с «Википедией» сверилась – хотя, быть может, это уже галлюцинации, – но вот с работой в августе я уже не уверена. Может, её правда завались. Лучше не спорить.

Но ведь нельзя же бросать друга в беде?

Никак невозможно.

Значит, и мне надо оставаться. Надо помогать. С учётом, что называется, психического заболевания.

– Маша, давай я останусь с тобой и буду тебе помогать.

Маша отшатнулась и испугалась. Что-то такое прожевала типа «Нет-нет-нет, может, я сама быстро справлюсь и попозже к вам тоже приеду».

О боже. Все от меня хотят избавиться – просто боятся сказать. Даже в одном самолете боятся лететь.

Пиздец. Мне пиздец.

И поговорить не с кем. Лёша, самый близкий мой человек, кажется, ненавидит меня, как клопы «Машеньку». Ой, стоп, так нельзя, что ж я несу. «Машенька» – просто карандаш от клопов. Но с мужем говорить точно нельзя, пока такие тараканы в голове. Надо пока маскироваться – а там, глядишь, отпустит. Не отпустит – пойду сдаваться в психбольницу.

И мы полетели в Нью-Йорк. Я – в надежде, что отдохну, прилетит Маша и мы все поедем кататься на велосипедах в Центральный парк, и всё наладится, а зачем полетел Лёша – я уже не знаю, зачем. Всю дорогу он не сказал мне ни слова и был страшно увлечён своим телефоном.

В аэропорту нас встретил Лёшин старый друг, и мы вместе поехали закупаться в магазин – мы сняли квартиру, и купить насущное было необходимо.

Я старалась быть спокойной, я понимала, что всё время делаю что-то не так и Алексей раздражается, но я стараюсь, я буду очень сильно стараться. Я брала не те продукты, я не так везла тележку, я не так всё выложила на кассе и не так начала складывать всё в пакеты, а ещё я всё время отрывала его от важных дел в его телефоне, в которые я давно уже не врубалась. Я не понимала, чем он занят.

Я кашлянула, когда пришла пора платить. Не, я могла заплатить и сама, не отвлекая его. Но я боялась его гнева – вдруг это тоже неправильно.

И он снова начал на меня орать. В Нью-Йорке, в супермаркете, при всех. Я поняла одно: я снова страшно облажалась.

Мне было стыдно и страшно.

Очень стыдно и очень страшно.

И вот наконец мы приехали в снятую квартиру. Какой-то дико сырой подвал, ну да ладно. У нас была договоренность: я покупаю билеты, Лёша снимает квартиру. Отличная квартира, Лёша, хороший подвал, давай я быстро приготовлю обед, я скоренько, сию секунду, а вот уже салфеточки, вилочки, водичка и твой любимый виски.

Только бы не орал.

– Оля, мне надо тебе кое-что сказать. Я был с Машей. Я с Машей.

Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

Газлайтинг. Вот уж не думала, что мне пригодится это слово.

Мозг мой щёлкнул быстро, меня отпустило, и я начала ржать.

Спасибо тебе, Господи. Я здорова. А вы все больны. Я точно знаю.

– Контракт на квартиру на твоё имя?

– Да.

– Тогда я закурю.

Я, похоже, была единственным жителем Нью-Йорка, кто свободно и с наслаждением курил в квартире, не опасаясь никаких последствий. И я захлёбывалась от разных чувств, в том числе тревожных, но счастье быть здоровой превалировало и подавляло всё остальное.

Мне вдруг стало хорошо. Отпустило. Хочешь узнать, как за минуту сбросить 10 килограмм и 10 лет? Спроси меня. Нет, не десять. Двадцать. Да ебитесь вы все конём, но со мной всё в порядке. А вам лечиться надо, граждане.

Я сразу же купила обратный билет в Берлин и вызвала такси в аэропорт. Лёша спросил меня:

– Ты действительно собираешься летать назад? Оставайся, мы же завтра собирались все вместе покататься на велосипедах в Центральном парке! Как раз Маша прилетает, я ей билет купил, мы всё обсудим!

Нет, граждане, теперь я точно знаю, кто тут болен. И медицина тут бессильна.

– Оля, ты не хочешь мне ничего сказать? Или спросить?

А да, кстати, у меня есть один вопрос.

– Слушай, в Берлине с мая было +38–40, как же вы трахались-то?

Я не выношу жару, Лёша тоже, а кондиционеры в Берлине – большая редкость. Почему-то этот технический вопрос оказался у меня единственным.

До тех пор, пока не открылась бездна.