Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

Тюрьмы народов мира. Скандинавия

Котики, мужья и московский дворовый фольклор – важнейшие, на мой взгляд, составляющие полноценной жизни женщины. У меня к этому очень органично добавилась тюрьма. Тюрьма – это не только «скорбное дело», как любят говорить тюремщики в России. «Тюрьма есть ремесло окаянное, и для скорбного дела сего истребны люди твёрдые, добрые и весёлые» – в любой наше зоне или СИЗО уж где-нибудь да и висит эта цитата. Чаще у начальства или в стенгазете в унылом коридоре.

Я много бывала в украинских тюрьмах. Там висит обычно такое: «Карати может лишь Господь. Ми люди, повиннi выправляли злочинцев». Вот да, когда караешь, веселиться-то особо не подобает, мне кажется.

 
Я был знаком с берлинским палачом,
Владевшим топором и гильотиной.
Он был высокий, добродушный, длинный,
Любил детей, но выглядел сычом.
Я знал врача, он был архиерей;
Я боксом занимался с езуитом,
Жил с моряком, не видевшим морей,
А с физиком едва не стал спиритом.
Была в меня когда-то влюблена
Красавица – лишь на обёртке мыла
Живут такие девушки, – она
Любовника в кровати задушила.
Но как-то в дни молчанья моего
Над озером угрюмым и скалистым
Я повстречал чекиста. Про него
Мне нечего сказать – он был чекистом.
 

Это лагерная поэзия, Юрий Домбровский, «Чекист».

Российские тюрьмы со времён ГУЛАГа были и остаются под контролем чекистов. Понятно, зачем им это надо, во всяком случае сейчас: они вербуют, в тюрьмах это легко, они продолжают раскручивать дела и ожидать «дозревших» показаний.

Не вижу в этом ничего плохого, все спецслужбы мира одинаковы, если бы не одно существенное «но»: собственно, это всё. Это примерно вся осмысленная деятельность, которая происходит в местах лишения свободы в России.

Ни о каком исправлении речи не идёт.

Тюрьма – это просто очень дорогой способ сделать плохого человека ещё хуже. Тюрьма никого никогда не исправила. Исправляет общество. Я много бывала в тюрьмах, езжу всё время и сейчас. Мне очень интересен процесс исправления. Это трудно, никто ещё не добыл этого философского камня. Важное отличие русской тюрьмы от многих других тюрем мира в том, что в России никто не пытается не то что работать над этим – даже думать про это. Тюрьма в России призвана пугать. Чтобы нам всем на свободе было страшно оказаться в тюрьме. Что ж, с этим она справляется.

Давайте я вам расскажу о других тюрьмах. Моими первыми иностранными тюрьмами были тюрьмы Дании. Мои датские друзья, Таня и Бент Йенсены, устроили «Руси Сидящей» славную и очень плотную поездку. У нас такая организация, в которой часто сложно бывает понять, кто есть кто – кто сидел, а кто защищал или даже кто обвинял, а потом перешёл на сторону света, – все примерно одинаково подкованы в тюремном деле, вот такой смешанной компанией и поехали.

Таня и Бент говорят:

– Слушайте, у нас тут в округе (а они жили довольно далеко от Копенгагена, вообще на другом острове, Фюне) двадцать лет работал прекрасный доктор. Прямо лучший доктор в мире, мы в нём души не чаяли. Частная практика тут у него была. И вот он двадцать лет каждый год подавал заявку на соискание должности тюремного доктора. И представьте – в прошлом году получил. Нет, мы все за него, конечно, очень рады и гордимся им. Но у нас теперь нет такого прекрасного доктора, эх. Хотите, мы вас познакомим?

Ээээ. В смысле хотим, конечно. Только нам сразу непонятно, зачем доктору с отличной частной практикой переходить работать в тюрьму. Что это за работа мечты (хотя вот я его понимаю, я бы очень хотела работать в тюрьме – но я ж немного того всё-таки).

– Конечно, тюрьма в Дании – это для многих работа мечты. Вы увидите. А что такое частная врачебная практика? Да любой доктор может иметь частную врачебную практику! Её можно продать, например, и кто-то купит. А вот тюремный доктор – это другое дело. Это служение обществу. Общество тебе доверило ему служить, а общество не каждому так доверяет. Это совсем другой статус, почёт и уважение.

Вон оно как. Надо же.

И вот в один прекрасный день к нам пришёл тот самый тюремный доктор. Важный такой, весь в благородной седине и в хорошем костюме. Сели с ним чинно разговаривать. И быстро поняли, что мы не понимаем друг друга ни на каком языке. Ни по-английски (а он в Дании у всех свободный), ни по-датски – при помощи Тани и Бента. Потому что он не понимает смысла наших вопросов, а мы не понимаем именно что смысла его ответов.

Но потихоньку приноровились. Света Бахмина была с нами – помните дело Светланы Бахминой? Молодая женщина, мать двоих маленьких детей, была по беспределу обвинена по делу ЮКОСа, на зону к ней всё время ездил муж, она забеременела и родила третьего ребёнка, девочку Аню, в тюрьме. Навидалась и натерпелась там всякого. А как вышла, начала заниматься помощью осуждённым женщинам – и детям, которые по факту своего рождения в тюрьме тоже там сидят.

И вот Света спрашивает доктора:

– А беременных у вас сажают?

– Да, к сожалению, так бывает, что сажают.

– А детей потом куда?

Непонятен вопрос. Долго пытаемся перевести.

– А. Дети. Конечно, дети остаются с матерью.

– А потом куда, как они подрастают? В детский дом?

Непонятен вопрос. Долго переводим.

– А. Я понял про детский дом. Это такой дом, где живут дети без родителей. Нет, мы не строим при тюрьмах детских домов, это очень дорого. Россия – богатая страна, она может позволить себе строить детские дома, нанимать строителей, покупать кирпичи и цемент, обустраивать отопление и электричество, заводить отдельную бухгалтерию, нанимать сотрудников. Мы не такие богатые, нет. У нас эту функцию выполняют такси.

Непонятен ответ. Его долго нам втолковывают. Он сказал – такси? Да, он сказал – такси.

– Ну вот сидит женщина в тюрьме. У неё ребёнок маленький. Он не должен всё время быть в тюрьме, ему надо социализироваться. Но и от матери его отрывать надолго нельзя. Поэтому каждый день к воротам тюрьмы подъезжает такси, забирает ребёнка или детей, которые есть в тюрьме, и везёт их в нормальный обычный детский сад. Там с ними занимаются воспитатели, их осматривают врачи, их учат, они играют с другими детьми. И если возникают какие-то проблемы, их тут же и решают специалисты. А после обеда такси отвозит детей к матерям обратно в тюрьму. Это же лучше и дешевле, правда?

Гениально.

Ну ладно, доктор, хорошо, поехали теперь в настоящую взрослую тюрьму, мужскую. По-нашему будет – строгий режим. Приезжаем. Везде и всегда норовим на входе паспорт сунуть. Вот, мол, мы – сверяйте со списком. А они не сверяют. И вообще паспорта не берут. Зачем? Нас предупредили, что русские приедут. Вот вы русские, вы приехали. Зачем нам ваши паспорта, странные люди.

Сами вы странные, но приятные. А и правда – зачем им паспорта-то наши? Да и нашим тоже – зачем? С днём рождения потом будут по месту прописки поздравлять? Но не поздравляют же.

В строгой мужской тюрьме нас встречает бабушка в вязанной кофте с розанчиками. Домашняя такая датская бабушка, ведёт в красивый конференц-холл, разливает всем кофе по чашкам. Душевная бабушка, отлично, ждём начальника тюрьмы.

Бабушка садится с нами за стол и говорит:

– Добро пожаловать в нашу мужскую тюрьму строгого режима, я её начальник.

Кажется, у кого-то из наших упала чашка.

Я говорю:

– Фру мы счастливы встретить в вашем лице наше лицо. Однако вы нас простите, просто мы не копенгаген вообще. Как складывалась ваша карьера, многоуважаемая фру начальник строгой зоны?

Фру нам отвечает:

– Видите ли, я из очень старой здесь еврейской семьи. Вся моя семья – адвокаты и всякие такие лойерские штучки. И такие все члены парламента. А я всегда хотела работать в тюрьме. Вот пришла сюда простым инспектором и дослужилась.

Обнимемся, сестра.

– А вот скажите, дорогая фру. Вот мы тут сидим по центру тюрьмы. Стены стеклянные, мы видим, что происходит вокруг. Вот я вижу, что идут два человека, весело между собой беседуют. При этом моё некоторое внутреннее чутьё подсказывает мне, что это процесс конвоирования. Один конвоирует другого. Только я не могу разобраться, кто кого. Оба в гражданке, оба без оружия, болтают между собой и даже смеются.

– Ну я же не имею права вам подсказывать.

Вот так с ними во всём. Ты к ним с открытым сердцем, а они тебе – все люди равны.

– А пойдёмте в наш тюремный храм божий.

Отличная идея. С попом поговорим. Идём, заходим в тюремный супермаркет, и лучше вам не знать, что там продают. Но кое на чём, кроме фуа-гра, я сосредотачиваюсь.

– Простите, тут у вас эротические журналы.

– А да, как раз свежие номера.

– Э. А у нас это запрещено.

– Почему?

– Наверное, чтобы не дрочили.

– А что в этом плохого? Это снижает тестостерон и всякую там агрессию.

Надо же, а я и не подумала. Похоже, не я одна. А кстати – почему у нас в тюрьмах запрещена порнуха? Чего такого-то?

Да, про порнуху надо отдельно подумать, а пока идём в храм божий тюремный.

– Здрасьте, девушка… В смысле святой отец? Вы священник? Как к вам обращаться?

– Камилла.

– Простите, вы замужем?

– И трое детей.

Перед нами – перед советской, фактически, делегацией, я так себя и ощущала – стоит девушка двухметрового роста, с зубами, ногами, улыбкой, фактурой, фигурой, в джинсах, в кроссовках, и с накинутой на плечи – как её? Сутаной? Вот с ней.

– Камилла.

Ну то есть много вопросов, помимо: «Вы точно тюремный священник?»

Дальше мы говорим, говорим, говорим, говорим. Мне сейчас кажется, что Камилла была первым в моей жизни священником. Я крестилась самостоятельно в десятом классе, за два месяца до смерти Брежнева, это было нелегко, я долго искала церковь и батюшку, который бы по правде покрестил комсомолку, а по фигу. Не очень повезло, это был просто запретный ритуал. Я как-то сразу во всём этом разочаровалась и больше к церкви близко не подходила. Потом время от времени мы нервно сближались, чтобы снова разбежаться. Конечно, Бог в церкви не живёт, это я теперь точно знаю, я его там долго искала. А вот в тюремном священнике с острова Фюн красотке Камилле он ещё как жил.

И тут на меня снизошло. Я поняла, кем хочу быть, когда вырасту. Я хочу быть тюремным священником. Кстати, может, я ещё успею. Я работаю над этим.

Люди могут верить, во что хотят. Главное – научиться отличать добро от зла и стараться быть хорошим. Я пока не умею, но истово учусь.

…На следующий день мы поехали не просто в строгую тюрьму, а в самую строгую, по-нашему будет – особый режим. Паспорта, конечно, снова все взяли и опять пытались сунуть. Ну ладно, мы почти официальная делегация, в конце концов так и не посмотрели на наши паспорта. Но я потом ещё ходила в суды в разных европейских странах, опять без паспорта. Один раз спросили, и он, конечно, у меня был – но это я свидетелем защиты была в суде в Париже, показания давала. Тоже забавная история, попозже расскажу.

Судя по имени, начальник особо строгой тюрьмы – мужчина. Наверное, всё ж брутальный такой прожжённый тюремщик с героической биографией. Заходим в кабинет. Из-за беспорядочно заваленного бумагами стола поднимается лохматый интеллигент, очень похожий на датского профессора из «Осеннего марафона». Датским профессором он и оказался. Преподавал в университете, занимал активную гражданскую позицию, выдвинулся в местные депутаты и депутатствовал, а потом ему предложили тюрьму. Конечно, он с радостью и гордостью согласился.

Меня почему-то поразило, что одет он был в розовую рубаху и ярко-красные джинсы. Мысленно переодевала во всё это всех своих знакомых начальников отечественных скорбных мест, внутренне хохотала. А этот органичный такой.

Но дело не в штанах, конечно. Хотя нет, и в них тоже. Свобода – она и в штанах.

Красный профессор выдал нам сопровождающего по тюрьме. Вот этот был настоящий служака в форме и в фуражке.

– Вы ведь военный?

– Конечно, нет. В Дании пенитенциарная служба гражданская.

– А почему вы в форме?

– У врачей есть белые халаты. У поваров белые крахмальные колпаки. У священников сутана. У кондукторов фуражки. Они же не военные. Вот у нас тоже есть красивая форма, мне нравится.

– А почему другие ваши коллеги не в форме?

– А им не нравится.

Буднично так. Ишь – нравится, не нравится. Хочу – ношу, хочу – не ношу.

– Значит, оружия у вас нет. А электрошокер?

– Тоже нет. Зато у меня есть мой палец.

– Простите?

– Ну вот смотрите. У нас нет ключей от дверей. Я прикладываю палец к замку, система считывает мой отпечаток. В случае тревоги я тоже приложу палец.

– А если вам его отрубят?

– Во-первых, замок реагирует на температуру пальца. Во-вторых, мы каждый день меняем пальцы. Мне просто надо помнить, какой прикладывать.

Понятно. То есть с бодуна на работу не придёшь.

– А вот я ещё хотела про пытки спросить. Ну это… как вам объяснить… Ну, например, кто-то плохо обращается с заключёнными. Они начинают кричать. Это слышит, например, проходящая мимо тюрьмы старушка с активной жизненной позицией. Начинает волноваться и требовать ответа. Она может к вам прийти и удостовериться, что всё в порядке?

Парень подвис. Пытается смоделировать у себя в голове моё нагромождение фантастических событий.

– Теоретически такая активная гражданка может к нам прийти и потребовать показать, что всё в порядке. Но никто не приходит. Потому что этого не надо делать. Если кому-то кажется, что у нас тут нарушается порядок, он просто звонит в полицию. Полиция приезжает и сама разбирается.

– А она приезжает и разбирается?

– Так не звонил пока никто.

– А если, к примеру, бунт в тюрьме?

– Тогда мы сами вызовем полицию.

– А когда последний раз вызывали?

– Ещё ни разу.

Ну да, а чего бунтовать-то. Можно письмо в газету написать. Тут в Дании время от времени случаются скандалы. То тюремного поставщика халяльных продуктов заподозрили в том, что продукты не очень халяльные: в газету пришло письмо, проведено расследование, поставщик сменён на самого халяльного, а не слишком халяльный лишён лицензии.

Или вот тут ещё какой был скандал – год обсуждали, как решить проблему. Посадили богатого мужика, который у себя на яхте случайно задушил любовницу. Обоим было за пятьдесят, и вроде как оба любили сексуальные игры на сложных щах. Мужика посадили, а он жалуется в газету: мол, меня лишили свободы, и это заслуженное наказание, но почему меня лишили плотских радостей? Я ж неженатый любитель, налоги платил исправно, и прямо большие, я ж богатый, мне нужны женщины примерно так, как другим халяль или кофе по утрам. Почему это тут нарушаются мои права?

Тюремное ведомство подошло к вопросу формально и без души.

– Женись, например. Мы не против. Пусть тебя жена посещает.

– С какой это радости вы меня принуждаете к женитьбе? Вам штамп важен или человек с его правами?

И рррраз – письмо в газету. Завязалась общественная дискуссия, что делать с сексуальными потребностями в тюрьме.

Надо решать.

А давайте, говорят одни, мы к этому мужику социальных работниц специализированного направления вызовем. Ну которые работают, например, с людьми с ограниченными возможностями – они же тоже хотят любви.

– Ну нет, – отвечает мужик с яхты. Может, они страшные. Я хочу нормальную платную девушку. И, кстати, разных, я вообще истовый сторонник разнообразия. Я налоги, напоминаю, ого-го какие плачу всю жизнь.

Снова развернулась общественная дискуссия: пускать жриц в тюрьму или нет, а если да, то кто должен платить? Мужик с яхтой говорит: я, конечно, могу и сам заплатить, но у меня тут в тюрьме лимит ежемесячных расходов. Вы или лимит поднимайте с учётом специфики, или пусть государство оплачивает, даром, что ли, я налоги плачу.

Налоги да, это святое. Не знаю, чем дело закончилось, может, оно в Суде по правам человека уже.

С заключёнными мы вволю пообщались на природе. Привезли нас во дворец – ну не то чтобы королевский, без позолоты, скромный такой здоровенный дворец. Оказалось, что это что-то типа нашей колонии-поселения. Заключённые, конечно, живут не во дворце – им там было бы неудобно, он всё же старый и неприспособленный. Во дворце всякая канцелярия, бухгалтерия, классы для разнообразных полезных занятий типа компьютерной грамотности или уже программирования, посерьёзней. В бывших конюшнях мастерские. Пруд. Лебеди в пруду. Поодаль теплицы, выращивают свежую зелень, поставляют в супермаркеты и на пакетах специально указывают: вот, мол, выращено руками заключённых. Покупайте наш латук и лук, тем самым вы помогаете делу трудового перевоспитания. Что-то в этом духе, но более душевно.

Заключённые живут в домиках на полянке за дворцом, на берегу пруда с лебедями. Одноэтажные вытянутые красные домики – похоже на дорогую турбазу секции трезвости в клубе любителей классической литературы.

Ну с трезвостью понятно, а литература – потому что книги кругом. И довольно зачитанные. И заключённые правда читают или разумно делают вид, что читают. Однако ж так случайно и зачитаться можно, что и происходит.

Один домик стоит отдельно и огорожен от всех остальных.

– А там кто у вас?

– А здесь досиживают срок люди, осужденные за преступления против половой неприкосновенности. Они сидят обычно в строгих условиях, а здесь те, кто вроде как твёрдо встал на путь исправления. Они отдельно, потому что им нельзя со всеми. Таким туго приходится в любой тюрьме мира.

Это точно.

– А столовая где у вас?

– Что, простите?

– Ну где готовят и все вместе едят.

– А в России что – кто-то специально готовит для заключённых?

– Ну да. Должны же они питаться.

– Вы слишком богатая страна. Надо же – столовая для заключённых!.. У вас их там балуют. Нет. У нас заключённые готовят себе сами. Каждый себе сам. Ну часто один угощает всех остальных или кого захочет, например, блюдами своей национальной кухни. Мы считаем, что заключённым полезно готовить. Они учатся, это развивает мелкую моторику, а потом он сможет готовить дома для себя и своей семьи. Конечно, он имеет право питаться только чипсами и консервами, если ему лень готовить. Но к ним приходят доктор и диетолог и рассказывают, как правильно питаться. Мы вообще-то следим, чтобы они питались сбалансированно. А потом, если завести общую кухню, то как будут соблюдены религиозные права или права веганов? А? Вот как их у вас соблюдают?

Эх, датчане(((

К нам подошли несколько парней в спортивных костюмах. Чистенькие и с целыми зубами, а в остальном как наши, не отличить.

– Можно с ними поговорить?

– Да сколько хотите. Просто помните, что вам нельзя спрашивать, за что они сидят. Это личные данные. Только если сами расскажут.

Ога, а у нас на каждой шконке написано, кто за что.

– Парень, а ты когда выходишь?

– Не скоро, через два месяца.

– А срок у тебя какой?

– Большой. Полгода. Вообще, суки, ни за что сижу! Потому что датчане – страшные националисты, они ненавидят выходцев из другого мира! Вот я гренландец, малочисленная народность. Подумаешь, на свадьбе пострелял в воздух из незарегистрированного ружья! Не убил же никого. Проклятый судья, ублюдок прокурор! И ружьё ещё отняли, напиши у себя в газете.

– А я за наркотики сижу, – вполне охотно вступает в разговор смуглый и чернобородый молодой парень. Похоже, они с эскимосом друзья. – У меня здесь самый большой срок, год. Мне тут понравилось. Я, пожалуй, попробую стать фермером, когда освобожусь. Я научился тут кое-что выращивать.

Коноплю, видимо, собрался выращивать начинающий фермер. Вообще-то у него это крупными буквами светящейся строкой на лбу написано. Осенила парня свежая дебютная идея.

– А ты откуда родом? – спрашиваю смуглого бородатого, который ещё и в оранжевой чалме.

– В смысле? Я датчанин. Из Одена. Там Ганс Христиан Андерсен родился. И я. Пошли кухню мою покажу, ты спрашивала, я слышал.

Я стала крутить головой, пытаясь получить разрешение сотрудника колонии. Но он куда-то делся. Переводчик, молодой датчанин, пожал плечами – «Тебе же не запретили, иди».

Ну и пошли. Внутри тоже всё такое свежее, ну правда – турбаза после перерезания ленточки. Кухня не хуже, а то и получше, чем во многих студенческих кампусах. Очень большая, одна на несколько комнат (которые именно комнаты на одного, а не камеры). Оборудована очень серьёзно. Печь такая, печь сякая, гриль, микроволновки, холодильники, посуда, и всё блестит. Ножи. Много разных отдельных ножей. Отдельно набор книг о вкусной и здоровой пище на разных языках, включая русский.

– Русские сидят?

– Сейчас нет, но рассказывают, что был. Вон от него книги остались.

Про военных разведчиков. Да, на русском.

– А что мешает тебе отсюда уйти?

Парень страшно удивляется. Пытается понять смысл вопроса.

– Куда уйти? Домой уйти? Так меня и так по выходным весь срок отпускают. Если опоздаю с приходом, или нетрезвый явлюсь, или жалобы будут из семьи – не отпустят больше. А если уйду, куда я пойду? Поймают и вернут, а то и в другие условия переведут.

– И срок добавят.

– За что?!

– За побег.

– Это с какой такой радости? Раз я ушёл, значит, была причина. Будут разбираться с причиной. Может, у меня несчастная любовь. Или конфликт в колонии. Никто ж просто так не уходит. Никто меня за это в карцер не отправит.

– Стоп. Куда?

– Карцер. Это страшная вещь.

Так. Кажется, нам не показали чего-то очень важного. Ищу сопровождающего – пошли карцер смотреть.

– Да мы туда и шли. Это вы на кухню и на парней отвлеклись.

Опять русские во всём виноваты. Ну, пошли в карцер.

– Сначала в медсанчасть. Карцер – он после медсанчасти положен и под контролем медсанчасти. В медсанчасти выборочно берут у парней анализы мочи на предмет содержания наркотиков. Если находят – проводим расследование и сажаем нарушителя в карцер.

– И добавляем срок? Прощай, УДО?

– Кому? У кого в моче наркотики? Так он-то при чём? Это наша вина, не уберегли. Разбираться будем. А он наказан карцером за то, что не сдержался. На срок это не влияет.

– А как наркотики попадают в тюрьму?

– Да по-разному, как везде. И на территорию забрасывают, и в передачах заносят, и иногда бывает, что с сотрудниками. Мы таких сразу увольняем и под суд, но это редко бывает.

– А наркоманы? Им же терапия нужна.

– Наркоманы, которые не торгуют – не наш контингент, для них есть больницы. А если наркоман наш – распространял или украл чего на наркотики, тогда он долго получает терапию, это не здесь. Наши просто балуются, наркоманов уже нет среди них. Баловники.

Пошли в карцер. Надо сказать, очень неприятное место. На наш карцер не похоже вообще, но если бы мне предложили выбор, я бы выбрала наш. Да, датский карцер стерильный. Белый. Ничего из мебели, кроме тяжёлого матраса на полу, тоже белого и производящего впечатление ни разу не использованного. К основанию матраса приделаны широкие кожаные ремни. Для фиксации, да. Для буйных случаев и попыток суицида. А такое везде случается, даже при лебедях в пруду.

– И сколько времени здесь может находиться заключённый?

– Несколько часов.

А, ну тогда ладно. Не как у нас – неделя, потом ещё парочку, а потом, может, и ещё.

Такие же карцеры я видела в тюрьмах Норвегии, например.

Тюремная система Норвегии теперь известна всем из-за непрерывного нытья пресловутого Брейвика, которому то не нравится его трёхкомнатная камера, то у него с интернетом проблемы. И такие проблемы, что о них известно всему миру. Персонаж, убивший 77 человек и ранивший больше 150, непрерывно жалуется, что ему приносят холодный кофе и еду, разогретую в микроволновке, он не имеет неограниченного доступа к сайтам для взрослых, а ещё ему не дают зарегистрировать свою партию и участвовать в выборах.

Публика периодически возмущается: отчего это у Брейвика такие условия? Но вообще-то они у всех заключённых в Норвегии весьма неплохи.

Дело в том, что в Скандинавии вообще другие представления о природе преступления и наказания. Там считают, что преступник – это брак работы общества и государства. Ребёнок рос в неблагополучной семье, а опека это прохлопала. Соседи не позвонили в полицию, когда муж избивал жену и детей. Продавец продал пиво несовершеннолетнему. Полиция не обратила внимания, что подросток водится с плохой компанией. Родные и друзья были равнодушны, видя, что человеку плохо и он испытывает затруднения в общении или материальные затруднения. Девушка ушла к другому, а до бесплатного психолога он не дозвонился или телефон забыл.

Кто виноват? Государство, которое недоработало; общество, которое было равнодушным; ну и в последнюю очередь сам гражданин подсудимый.

С горя, тоски, от непонимания и отверженности гражданин подсудимый пошёл и ограбил банк. Нехорошо, конечно, грабить банки и бить охранника по голове битой. Но как говаривала Маргарита Пална Хоботова: «Это не ты, это кричит твой вакуум!»

Норвежское государство говорит преступнику вслед за Маргаритой Палной: «Хоботов, Хоботов, ради бога, уймись! Это временная, но необходимая мера. Я ответственна перед тобой и перед женщиной, которая однажды явится и которой я обязана вручить тебя невредимым, целым, в здравом рассудке».

В общем, Деточкин виноват, но он не виноват.

Ограбил банк, ранил охранника, бежал, отстреливался, повредил три витрины и пять честно нажитых гражданами «мерседесов». Вот что вакуум проклятый делает.

Приходится применять временную, но необходимую меру и сажать носителя вакуума в тюряжку. В норвежскую, повышенной комфортности. А это для того, чтобы вакуум постепенно заполнялся теплом, заботой и вниманием, отсутствие которых привело гражданина на скользкий путь, на который он и вышел с битой.

И знаете что? В этом есть смысл.

Вот смотрите: ну посадили мы его за все его грехи. Вот он выйдет лет через восемь. Ни дома, ни семьи, ни работы, а вакуум всё тот же. Можно, наверное, было бы поднапрячься и пойти работать портовым грузчиком, но даже я большого резона не вижу. Потому что всю зарплату надо отдавать на выплату штрафа и компенсацию ущерба охраннику, витринам и «мерседесам». И банку. А это миллионы. Никогда в жизни всё это не выплатить. Не, нет резона работать. А есть резон не работать.

Где и как жить? Ну на вписке. Вписку найду, там меня радостно примут и предложат взаимно помочь. Закладки закладывать. Кокаин ибупрофеном бодяжить. На дело сходить. С битой. А что, и пойду. Если повезёт – сорву куш, а не повезёт – обратно в тюрьму, на готовый харч. Другого пути нет.

Ну и ладно, скажете вы. Пропащий человек.

Согласна.

Проблема в том, что он бодяжит кокаин ибупрофеном и продаёт его вашим детям. И квартира ограбленная тоже ваша. И бита однажды придётся на вашу голову.

Как говорится – рост преступности.

А в Скандинавии с ним борются гуманизмом. И, знаете ли, помогает.

Преступнику создают хорошие условия. Лечат, учат и всё такое. Но это не всё. Государство сразу говорит: ок, ты сделал нехорошее дело и ущерб тебе миллионный никогда в жизни не выплатить. Поэтому я, государство, выплачу его само. Всё. Выплатило. Охранник, банк, владельцы витрин и «мерседесов» удовлетворены. А теперь ты должен только мне, государству. Потому что – ты помнишь же? – твоё преступления я считаю и своей ошибкой тоже. Поэтому давай с этим разбираться вместе. Я, государство, буду совершенно удовлетворено, если ты станешь хорошим человеком. Я, государство, готово за это заплатить. Потому что я богатое. Потому что у меня чиновники и олигархи не тырят. Поэтому могу себе позволить.

А как тебе стать хорошим человеком?

Очень просто. Докажи мне, что ты можешь. Я дам тебе метадоновую терапию, если надо. Я дам тебе психологов, врачей и социологов, мастеров и учителей – заодно, кстати, подкину им зарплаты. Когда ты выйдешь из тюрьмы, я дам тебе социальное жильё и возможность трудоустроиться. Ты работай, не водись с плохими компаниями, отчисляй мне процент (ты помнишь, что ты мне должен?), и через пять лет я скажу тебе: чики-пуки, ты исправился, прощаю тебе долги твои. Живи хорошо, живи для себя.

Государство предлагает отсидевшему преступнику разные инструменты для устройства. Не справился, снова угодил в тюрьму – ок, у тебя ещё будет шанс. Старайся.

С тюремным контингентом работают организации типа «Руси Сидящей» – пусть будет «Норвегия Сидящая». Их много, это НКО. Никто не запрещает им работать в тюрьмах. Никто их не преследует, как нас. В основном эти организации состоят из бывших осуждённых, которые уже точно порвали с проклятым прошлым и заполнили свой вакуум нормальными социальными отношениями. И могут этому научить других, и помочь, и понять – потому что сами знают. Ну как мы. Только государство не прессует их, как нас, а наоборот – даёт расцвесть пышным цветом. Они и берут на себя ответственность за социальную адаптацию откинувшегося. Потому что сами это прошли, потому что знают и умеют, и любят своё дело. Потому что – в отличие от государства – у них есть имя, фамилия, своя жизнь, своя история и свои методы. Отработанные в том числе на гранты, в том числе государственные, в том числе иностранные.

И ни на какой язык не перевести, почему в России это считается плохим делом.

Ну потому что.