Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

Дроздов не думал ни секунды:

– Слава Богу, у меня дочь.

Господи, какой гениальный чувак. Сразу столько смыслов в таком коротком ответе.

А потом мы все поехали отмечать и выпивать. Угрюмость моя, помнится, нарастала. Мы меняли места, гулять было положено «под большое декольте», и мы гуляли. В одном из ресторанов – как сейчас помню, это был страшно модный в те времена «Улей» – какие-то незнакомые люди прислали мне бутылку шампанского и поздравили с ТЭФИ, они видели по телевизору вручение. Я помахала им ручкой и забыла про это. Пройдёт несколько лет, я стану основателем и директором «Руси Сидящей», один из моих подопечных, сидящих в тюрьме, выйдет на свободу, я буду хлопотать о его устройстве, и однажды он спросит:

– А ты помнишь, как тебе вручали ТЭФИ, а потом в ресторане «Улей» тебе прислали шампанское?

Я вспомнила сразу.

– Это был я.

Всё в жизни взаимосвязано – редактор, вычеркни эту пошлую банальность. И ещё раз вычеркни: от жизни не убудет. Она такая.

Саша Гольдман. Мы тогда не познакомились, когда он прислал мне бутылку шампанского. Мы не познакомились, когда он сидел в Бутырке и спас моего тогдашнего мужа Алексея – его жутко прессовали первое время, я была неопытной и ничего не могла сделать, а он помог. Мне прислал записку – маляву – какой-то Лаша Сван (гораздо позже я пойму, кто это – грузинский авторитет), и упомянул в ней, что за моего мужа ходатайствует Саша Гольдман (это имя мне тоже ничего не говорило), так что всё будет хорошо. И со мной всё будет хорошо – я тогда отбивалась от вымогателей и мародёров, и Лаша Сван это каким-то образом знал.

Потом, потом, потом – мне всё будет понятнее потом, когда я узнаю, как несколько совершенно незнакомых мне обитателей Бутырки-2008 помогали мне и Алексею просто потому, что за три года до этого Саша Гольдман поздравил меня с ТЭФИ, а я просто кивнула в ответ.

Откуда я могла знать, что Саша Гольдман потом повесится. Нет, он выжил, отсидел хорошенько, мы к тому времени уже переписывались, под конец его срока. Саша повесился тогда в Бутырке, потому что узнал, что его жена ушла к его другу (обычные тюремные новости) и забрала всё, что не было приколочено гвоздями, а что было приколочено, тоже забрала. Хорошо, что выжил. Саша Гольдман, милейший врач-педиатр из Донецка, которого судьба забросила в канцелярию ЮКОСа заведовать скрепками, за что он отгрёб лет восемь или девять.

Но всё это будет потом. Этот ТЭФИ дал мне чёткое предчувствие конца вегетарианских времён. И конец не заставил себя ждать.

Первый конец

Вся жизнь, кажется, состоит из внезапных начал, долгих и упоительных середин и потом таких концов, после которых чьи-то невидимые ручки зачем-то сгребают остывающий пепел в одну неровную кучку и там самозарождается облезлый птенец. Он чистит перья, пробует крыло и поначалу мило улыбается. Потом у него начинает чесаться клюв, он тыкается в «Википедию» и спрашивает: а зубы у птиц бывают? Бывают, если птица – птеродактиль.

В тот раз мне впервые вышибли зубы по-настоящему. Потом я ещё несколько раз проходила очистительную процедуру полной ликвидации организма с последующим возрождением на пустом месте. Будет второй раз – когда посадят мужа. Будет третий раз – когда он предаст, но даже не в этом дело: он изменит с лучшей подругой, что тоже банальная фигня, а не фигня случится сразу после этого, когда из открывшегося шкафа на меня посыпятся старые и свежие скелеты, и отнюдь не женские. Ладно, как говорится, листайте дальше – там потом про это будет, если не забуду.

Сколько раз ещё? Да кто ж знает. Похоже, начинаю привыкать.

Но всё это какими-то дикими потерями сопровождается. Не про деньги, конечно – хотя и это, и обычно дочиста (но слово-то какое хорошее! До чистого) – а вот про людские потери. Всё время кого-то теряешь, кто был важен и дорог. Очень близкая подруга, родная и любимая, почти сестра, только ближе, сказала мне, когда я пришла к ней второй раз после того, как посадили моего мужа:

– Не ходи к нам, не приноси сюда свою тюрьму.

Первый раз, когда это только произошло, я приходила прорыдаться. Через несколько дней пришла второй раз – и вот это вдруг случилось. Мы больше никогда не виделись и не перезванивались, я ушла молча. Нет, её мужа не посадили, но они оба были под судом в Испании, а сейчас оба невыездные.

На самом деле это была большая потеря, мы дружили много лет.

Но всё это будет потом. Как оказалось, всё самое интересное ещё только начиналось. А пока меня не пустили в студию на мой прямой эфир какие-то вооружённые головорезы.

Осенью 2005 года Ирена Лесневская и её сын Дмитрий покинули основанный ими телеканал REN-TV. Свою долю они продали немцам, RTL Group – собственно, группа эта, как я уже писала, принадлежит концерну «Бертельсман». Но к тому времени немцы заметно сникли. Кажется, они начали догадываться, что никто им тут не даст мирно делать бизнес.

На канал подтянулись совсем другие ребятки, по сравнению с которыми циничные бизнес-медиа немцы выглядели деревенскими щенками. Шакалы быстро разметали щенков, и в итоге через несколько лет они отдали свою долю и смотались из России. Кажется, так и не поняв, что это было.

Я расскажу на всякий случай, что ещё тогда говорила им. Ирена понимала, что ей не дадут делать телевидение, а канал или закроют, или тупо отберут. И она предпочла продать его опытным в медиа иностранцам с мировым именем. «Бертельсман» подходил идеально. Никто не ждал, что они будут защищать свободу слова и всякие там гуманистические ценности в России – бизнес есть бизнес. Надежда на них была только в одном: что они не пустят на канал кремлёвскую пропаганду как таковую, смогут сохранить свою долю и влияние до лучших времён.

Возможно, они и сами так думали. И уж наверняка они думали, что смогут тут договориться – им же всё равно, это не их страна, Путин так Путин, это даже хорошо, он немецкий менталитет знает и, похоже, уважает. Они же не собираются здесь разводить оппозицию: что скажут, то и сделают, лишь бы доходы от рекламы превышали расходы на производство программ.

Такая позиция, надо сказать, до сих пор широко распространена в немецких бизнес-кругах, и степень наивности этих кругов зачастую ставит в тупик. Хочется спросить: дорогой херр, вы, часом, не служили в Штази в Дрездене, не общались с молодым советским резидентом из Дома культуры? Нет? А может быть, вы стояли у истоков газпромовских размышлений о «Северном потоке» и ваша фамилия Шрёдер? Тоже нет? Тогда не удивляйся, если в России в итоге у тебя всё отберут. Ок, не отберут, а просто у тебя ничего не получится.

Нет, конечно, поначалу будет хорошо получаться – ваши инвестиции примут ласково, вы построите бизнес-центр, турбину, издательский дом или завод, будете заседать в президиуме, ходить в баню с губернатором, а он хороший парень, найдёте надёжных русских партнёров – внучатую компанию дочки трубопроводной фирмы Ротенбергов, или Тимченко, или поставщика московского правительства, или Чемезова, или – если уж совсем страх потеряли – Сечина. Потом начнёте испытывать некоторые неудобства, столкнётесь с некоторым недопониманием, а потом на ваши звонки и мейлы перестанут отвечать. Нет, никакого рэкета и силового отъёма имущества не будет, боже упаси, Россия – цивилизованная страна. Просто сочтёте счастьем продать всё это кому-нибудь и побыстрее уехать. И покупатель вот кстати: как раз ваш русский партнёр или один тут его знакомый.

Со многими это случилось, случилось это и с «Бертельсманом», который, как ему показалось, купил долю в REN-TV. Другим собственником стала компания, название которой никто не помнит, кроме Гугла, но не буду его тревожить – неважно. Важно, что другим собственником стал олигарх Алексей Мордашов и его «Северсталь».

Это казалось довольно странным, поскольку Мордашов никакой склонности к владению медиа до сих пор не проявлял. Было очень похоже, что он согласился стать «прокладкой» – промежуточным собственником. Так оно в итоге и случилось.

Но до этого события оставалось ещё несколько лет, а осенью 2005 года, когда на канал пришли немцы и ушли Лесневские, пришли ещё весьма примечательные ребятки как бы от «Северстали».

Одного из них я хорошо знала до этого. Милейший Лёша Германович был кремлёвским корреспондентом газеты «Ведомости» в её первом составе: умненький, опрятненький, приятненький мальчик. Он сделал стремительную карьеру в «Ведомостях» и быстро подался к Мордашову насчёт пиара. Он был страшно рад меня видеть. Через несколько лет он так же будет рад меня видеть, встретив случайно в аэропорту Перми.

Я была не одна, нас было трое: Ирина Ясина, Люся Улицкая и я. Мой муж к тому времени уже года три сидел, в тот момент отбывал наказание в колонии на севере Пермского края. Ирина Ясина уже была прикована к инвалидной коляске, лет десять болея рассеянным склерозом, и в тот год выпустила нашумевшую книгу «История болезни». А Людмила Улицкая выпустила книгу «Даниэль Штайн, переводчик», и все зачитывались (на мой взгляд, одна из сильнейших её книг), и вот-вот должен был выйти «Зелёный шатёр».

Мы увиделись на фестивале «Пилорама» в музее «Пермь-36» (по названию знаменитой колонии), я провожала Иру и Люсю к самолёту, а сама должна была ехать дальше на север, по зонам. Тогда в Перми был старый аэропорт, и о пандусах там ничего не слышали. Мы втроём остановились около лестницы в два пролёта, нам нужно было втащить туда Иру на коляске, и нам явно требовалась помощь. Но никто не спешил нам помочь.

И вдруг я увидела Лёшу Германовича с каким-то парнем. Я схватила Лёшу за футболку и быстро сказала:

– Здравствуй, Лёша, помоги нам.

Германович заулыбался и мгновенно откликнулся. Они с коллегой подхватили коляску, и через полминуты мы преодолели два пролёта. Едва ли наш путь занял больше тридцати секунд. За это время симпатичненький, умненький и опрятненький Лёша успел задать нам три вопроса:

– Оль, как дела в бизнесе у мужа? Привет передавай, надо с ним кофе выпить.

– Ирк, а ты чего в коляске, ты ногу сломала?

– Мне почему-то знакомо ваше лицо (Улицкой).

Ответы его не интересовали, и мы все три напрасно набрали в лёгкие воздуха – чтобы потом громко выдохнуть и переглянуться. Германович уже убежал дальше.

Собственно, примерно так же он промелькнул и на REN-TV, ни во что не вникая, широко улыбаясь, легко ступая по трупам, изящно и немного наигранно-комично стряхивая прилипшие к ботинкам кишки.

Второй был примерно ровесником юного Германовича, но совсем другого сорта – Александр Орджоникидзе, из тех несчастных мальчиков, которые сразу рождаются начальниками, минуя детство и вкус свободы. Давным-давно один бедный грузинский юноша по имени Серго прибился к банде Иосифа Джугашвили, удочерил дочь жены, от которой и произошли все последующие Орджоникидзе, родившиеся с золотой большевистской ложкой во рту и унаследовавшие умение хорошо выживать и бессменно руководить линией партии и правительства где-нибудь в Нью-Йорке. Забавно, что мужчины семьи Орджоникидзе упорно брали себе фамилию сталинского мудозвона Серго, не имея к нему прямого отношения. Могли, и брали. Карьерные такие ребята, оборотистые.

Тем не менее за глаза Александра Орджоникидзе иначе как Шурик никто не называл. Понятный циничный мгимошик, а потом нефтяник, а вот теперь его кинули на медиа. Робот из довольно распространённой серии «Я готов выполнить любой приказ любого правительства».

Шурика назначили гендиректором канала. Он пришёл с задачей зачистить канал, мы с ним встретились, всё поняли друг про друга ещё до встречи, и он начал меня зачищать.

Всё это обычные дела, необычным был конец этой истории. Шурик требовал присылать ему тексты моих программ заранее – я этого не делала, но есть редакторы, ок, он их получал, однако нерегулярно. Пара стычек у нас случилась на первой же неделе его руководства, а последняя закончилась тем, что вооружённые люди в масках не пустили меня в студию, хотя у меня был прямой эфир.

Причина имелась веская: в этот день признали невиновным сына тогдашнего министра обороны (и что важнее – потенциального преемника Путина) Сергея Иванова. Незадолго до этого он сбил на пешеходном переходе старушку, переходившую дорогу на зелёный свет, и она скончалась. Неприятности при этом начались у близких родственников старушки, а никак не у сына министра, не говоря уже о министре.

Ну вот всё это – с подробностями – я и изложила в довольно коротком сюжете и комментарии. Слов, конечно, не выбирала, ибо чего уж.

Я нормально провела эфир с этим сюжетом на Дальний Восток, поработала дальше над программой на Москву и Европейскую часть и отправилась в студию. Куда меня и не пустила группа вооружённых людей. Собственно, потом им было поручено не пропускать меня на рабочее место, и в эти же дни я заметила «хвост» за своей машиной, очень откровенный и ни разу не пытавшийся сделать вид, что моя машина его не интересует.

Я страшно удивилась. Я не могла понять – зачем. Зачем вооружённые люди, зачем «хвост» за машиной. Уволь меня нежно.

У меня тогда впервые возникло ощущение, что паранойя – она у меня. Не может же быть такого в реальности. Но оно было, фиг сотрёшь – я повторяла опыт снова и снова. Зайти в телекомпанию, с которой у меня трудовой договор с обязательством выхода в эфир, – нет, не выходит. А вот машина, одна и та же, ездит за мной по пятам.

Меньше чем через год убили мою коллегу Анну Политковскую. Анна была убита 7 октября 2006 года. В этот день я – тогда уже месяцев семь как безработный колумнист на фрилансе – покупала валенки на колхозном рынке города Киржач Владимирской области. Я тогда ещё в валенках ничего не понимала, я научусь позже, когда в мою жизнь войдут исправительные посёлки на северах.

Так вот, смотрю – валенки. Добрая женщина, продавщица валенок, смотрит на меня с интересом патологоанатома и говорит:

– А я думала, вас убили сегодня. По радио сказали.

Первая старость, первая смерть

Это была неправильная реплика. Я сразу перестала покупать валенки и уткнулась в новости. Такие вещи надо говорить после покупки. Так что без валенок сегодня.

Убийство Ани Политковской стало для меня первой близкой смертью. Нет, конечно, рядом и вокруг умирали близкие люди: в тот год умерла моя любимая бабушка, но она долго угасала и умерла на руках у моей мамы, и лет ей было почти девяносто. Умирали мои одноклассники, в основном мальчики и в основном в армии или сразу после, не долечив последствия дедовщины. Сразу после школы погибла моя одноклассница, толстая и некрасивая, но очень добрая девочка, весёлая и жизнерадостная. Она дружила с главной королевой красоты сразу нескольких школ у нас на районе, явно греясь в лучах её успеха, они ехали с какой-то тусовки, и обе разбились на машине. Я не могла вместить это в своё мировосприятие, как это: погибнуть в неполные 18 лет?

Но с Аней Политковской всё было по-другому. Она была рядом, она была своей, её уже тогда, в относительно вегетарианские времена, сильно травили начинающие кремлёвские тролли. И меня с ней перепутала тётка с валенками на рынке в Киржаче. Когда тётка сказала это, я сразу поняла, что погиб кто-то из наших. И почему-то сразу, ещё доставая телефон, подумала об Ане.

Потом было много близких смертей. Потом я сама начала получать угрозы, явные и скрытые – то от уголовников, то от разных властных кланов. Сначала я к ним серьёзно относилась, потом привыкла – но всё равно каждый раз стараюсь идти по цепочке и правильно реагировать. А ещё иногда бывает, что, пока я думаю, как правильно среагировать, угрожающему становится не до меня.

И да, про первую старость. А вот это было очень смешно. Я уже ушла с канала, занялась статьями и колонками. И в какой-то момент Владислав Сурков выступил с какой-то пространной речью, а потом её на всякий случай опубликовал. Так сказать, намётки знаменитой и бессмысленной суверенной демократии. Леонид Парфёнов, тогдашний главный редактор журнала «Newsweek», попросил меня написать про это колонку. Ну я и написала.

Сурков прочитал и реально обиделся. Заказал про меня ответную статейку, она вышла на «Компромат.ру». Я и тогда ею восхищалась, и особенно сейчас. Замечу, кстати, что мне не было ещё и сорока лет и я только что вышла замуж за мужчину на восемь лет моложе меня.

Инджой, как говорится:

Немолодая женщина Романова вожделеет молодого красавца-брюнета Суркова.

Куда деваются журналисты и редакторы, когда их уже из всех приличных мест повыгоняют, т. е. когда они становятся по факту «бывшими»?

Для всех категорий «бывших» существуют несколько «богаделен», где им выделяют печатные площади, эфир и пр. Самая известная «богадельня» – «Эхо Москвы», на котором нашли последний приют и Пархоменко, и Альбац, и Доренко, и Ганапольский, и Латынина. На втором месте устойчиво держится «Новая газета», на третьем – разделы колонок и комментариев сайтов gazeta.ru, ej.ru и grani.ru. В этих братских могилах они барахтаются, поддерживая иллюзию своего присутствия в профессии.

Читать и слушать их порой просто больно, такого концентрата пафосной горечи по утраченному «величию», собственному и «журналистики 1990-х гг.», а также загробного менторства и самой чёрной злобы более нигде не встретишь. С некоторых пор в «богадельню» стал превращаться и журнал «Русский Newsweek». В прошлом году немецкие акционеры издания сделали его главным редактором Леонида Парфёнова, некогда телезвезду, превратившуюся теперь в «белого карлика». А недавно в этом журнале стали публиковать колонки Романовой. Собственно, о Романовой хотелось поговорить подробнее. Она ведь – самое последнее пополнение в полку «бывших».

Немного биографических сведений. В отличие от многих своих коллег, как правило не имеющих специального образования, Ольга Евгеньевна окончила Московский финансовый институт и даже защитила кандидатскую диссертацию. Журналистскую карьеру начала в 1989 г., устроившись обозревателем в агентство «ИМА-пресс», потом в 1991–94 гг. работала корреспондентом американского “Institutional Investor”. Но по-настоящему Романова раскрылась в «Сегодня» (эта газета наряду с «Независимой» при Третьякове и «Коммерсантом» при Яковлеве считалась в 1990-е гг. эталоном печатной прессы), где доросла до завотделом экономики. В 1997 г. вместе с бывшим коллегой по газете Михаилом Леонтьевым она стала делать на канале ТВЦ аналитическую программу «На самом деле». Неплохая, кстати, получалась передача. Ещё Романова тогда была редактором «Больших денег» на НТВ.

С 1999 г. начался период разброда и шатаний. Романова то помогала Леонтьеву издавать на деньги Дерипаски журнал «ФАС», то устраивалась в «жёлтую» газету «Версия» на должность замглавреда, то пописывала колонки в «Известия», «Ведомости» и пр., то подряжалась халтурить на избирательные кампании. В 2002 г. всё более-менее утряслось – она получила собственную передачу пусть на дохлом, но всё же федеральном телеканале REN TV и относительно спокойно трудилась до 2005 г.

Очевидно, что Романова – типичный человек из прошлого, пусть и недавнего. Пик её карьеры пришёлся на 1994–99 гг. По меркам того времени она была толковой и успешной экономической журналисткой.

Однако, увы, «кавалергарда век недолог». Политико-эконономический ландшафт в стране сильно изменился. «Информационные войны» ушли в прошлое вместе со своими полководцами. Изменилась и журналистика. Появились новые, «западные» стандарты как корреспондентской и редакторской работы, так и «джинсы». И, главное, канула в Лету медиакратия: журналисты, даже самые крутые, превратились либо в рядовых наёмников, либо в технических работников, ни на кого и ни на что особо не влияющих.

Подстраиваться под всё это состоявшейся «звезде» было тяжело, что-то получалось, что-то – нет. Её передача из года в год теряла и без того невеликую аудиторию, в последнее время смотреть и слушать там стало совсем нечего. Романова выдыхалась. Фирменная «умная стервозность» обернулась зубоскальством, аналитичность сменилась резонёрством и т. д.

А тут ещё незаметно подкралось то, чего так боится любая женщина – возрастное старение, которое отражается на внешности. Есть те, над кем возраст не властен, кто с годами только хорошеет, но к Романовой это не относится. В её случае проблема также усугублялась болезнями и вредными привычками. Естественно, нельзя её здесь осуждать. Как говорится, это жизнь, с каждым может случиться. Впрочем, у телевидения свои правила. Ведущий, а тем более ведущая, обязан выглядеть хорошо. И когда в прайм-тайм на экране появляется субъект, которого за глаза именуют «Женщина-Сова», то это нехорошо. Пока хозяевами REN TV были давние приятели Романовой, вопрос ребром не ставился. Но при смене собственника её увольнение по определению становилось вопросом времени.

Надо отдать Романовой должное – сыграть на опережение не каждый бы сумел, тем более красиво сыграть. Когда осенью прошлого года телекомпанию продали и были назначены новые менеджеры, она спровоцировала скандал вокруг своего якобы отстранения от эфира. Правда, для этого пришлось подставить коллег из службы информации, но зато пиар вышел грандиозный. Никогда про неё не писали и не говорили столько, сколько в те недели. В общем, Романова вошла в историю как последний независимый тележурналист, «умученный от Кремля».

Вылетев с REN TV, она немедленно получила положенный ветерану «настоящей журналистики» кусок эфира «Эха Москвы». Но этого ей показалось мало, и вскоре московские клерки, имеющие привычку покупать по утрам в понедельник «Русский Newsweek», обнаружили, что в любимом журнале завели нового колумниста.

Бывший журналист, как правило, крайне склонен к конспирологии. Романовские колонки в этом смысле обычно ничем не отличаются от латынинских или геворкяновских. Из общего ряда выбивается только последний опус «И мой Сурков со мною». В нём Ольга Евгеньевна пытается объяснять, зачем это текст выступления замруководителя администрации президента перед активистами «Единой России» был опубликован в «Комсомольской правде», да ещё аж через месяц после того, как прошло соответствующее мероприятие.

Написано просто прекрасно. Хотя местами читать немного неловко. Ведь там самое натуральное признание в любви. Или – сделаем скидку на пошлость нашего века – манифестация сексуального желания, произведённая с тем отчаянным надрывом, который способно придать лишь отцветание. Немолодая женщина Романова откровенно вожделеет, как она его называет, «молодого красавца-брюнета», чей образ так «задумчив» (об этом сказано дважды, ох сильно тётка запала).

Когда человека накрывает страсть, он склонен наделять объект своей страсти всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Романова сравнивает СВОЕГО Суркова одновременно со Сталиным и Мао, причём в одном абзаце. Она восхищена его текстом, состоящим «из ярких и легко запоминающихся цитат». Т. е. Демосфен с Цицероном нервно курят в тамбуре. Она приписывает ему глубокое знакомство с политической классикой, отыскав в его речи уникальные параллели с ленинской работой «Шаг вперёд, два шага назад» (хорошо в Московском финансовом институте было поставлено преподавание основоположников, ничего не скажешь, сколько лет прошло, а у Романовой цитаты от зубов отскакивают). Она горюет, что «единороссы» наверняка не поняли и не оценили глубины сурковской мысли.

Но всё это меркнет по сравнению с главной тайной Суркова, которую Романова in love смогла раскрыть, но не сумела сохранить в себе. Все должны видеть, что ЕЁ Сурков – герой. Он же хочет стать новым президентом России! Он больше не будет работать на «чужого дядю», хватит ему быть в тени. Пришла пора работать на себя! Вот поэтому он произнёс эту гениальную речь, поэтому её опубликовали в «Комсомольской правде» спустя месяц. И действительно, зачем же ещё Суркову было выступать перед «единороссами», а затем публиковать текст? Фрейд бы этой колонке, наверное, порадовался бы. Кстати, заголовок «И мой Сурков со мною» – это ж тоже будь здоров проговорочка, типа тайная мечта. «Приди в чертог ко мне златой!»

Теперь Сурков просто обязан выдвинутся в президенты. Нельзя женщину разочаровывать.

Наверное, моему тогда 32-летнему мужу было это всё страшно неприятно читать, но Фрейд действительно тут бы порадовался. Как говорит один мой приятель, «эта штука будет посильнее, чем фаллос Гёте». Так что свой сороковник я встретила бодро и с этих пор пребываю в полнейшем убеждении, что главный демиург кремлёвской подковёрной политики середины 2010-х годов вовсе не так умён, как утверждали его восторженные почитатели на гонорарах.