Читать книгу "Протокол. Чистосердечное признание гражданки Р."

В общем, свежеоткинувшегося уркана в метро вы почуете скорее не зрением, а носом. От него пахнет шубой, въевшейся в кожу. А в местах общепита вы легко его опознаете, потому что быстро ест, загораживая локтями еду. У кого-то это относительно быстро проходит, у кого-то нет.

Заграничные тюрьмы пахнут по-разному. Норвежские, датские, шведские вообще не пахнут. Или пахнут обычным домом. Не улавливает нос никаких таких особенностей.

Немецкие пахнут ремеслом. Вот здесь кто-то что-то клеил, столярка, здесь камень обрабатывают, здесь автомастерская, а вон в том крыле живут вьетнамцы, сами себе готовят, что слышно за версту.

Французские тюрьмы пахнут Францией. В Марселе Марселем, в Париже Парижем. Только этот запах концентрируется. Его можно в банках продавать.

С Украиной не так. СИЗО пахнут людской скученностью, сыростью, дешёвым табаком и нищетой. Зато зоны пахнут селом, хлебом и мальвами – хотя хлеб и мальвы тут лишнее, конечно, можно просто сказать – селом. Ну, считайте, что это я строку гоню.

Впрочем, есть исключение: в зоне для несовершеннолетних мальчиков отчётливо пахло пубертатными половыми страданиями. Что вернуло меня в собственный пубертат: я тогда отчётливо чуяла, что мальчики резко запахли чем-то странным, неприятным для меня, чем-то таким диким, древним, натуральным – и посходили с ума. Но они перестали года через два, а я и забыла. А в этой детской зоне недалеко от Полтавы я снова вдруг встретила этот запах резкого любовного томления без шансов. По своему преклонному возрасту я должна была, по идее, посчитать этот запах ностальгически милым, но нет. Он, конечно, отталкивающий. Меня всегда интересовало, как мальчики расстаются со своей девственностью, кто им даёт первый раз. Видимо, тот – та, – у кого нет обоняния. Но спасибо этим солдаткам невидимого фронта. Даже так: земной вам поклон.

Да что ж такое. Что ни напишу – всё на тюрьму сбиваюсь. Пора и про любовь.

Я

Искала тебя

Ночами чами чами чами

Тиндер

Пока мой прекрасный муж Козлов уходил от меня к моей соведущей и, собственно, начальнику Маше Макеевой, на меня ссыпалось довольно много внезапных проблем, большая часть которых была из разряда нерешаемых.

Главный вопрос с ВНЖ разрешился с помощью синагоги и крестного знаменья. Параллельно разбирала завалы в «Руси Сидящей».

Козлов явно собирался устроить «Осенний марафон» и метаться как можно дольше от одной к другой, но мне стало немного не до него. Конечно, в душе была рваная рана от такого свинства, и она до сих пор и не думает зарубцеваться, я просто оставила её и обхожу. Но там были и забавные моменты.

– Оля, давай поговорим.

– Ну, давай. Только отложи уже телефон и перестань переписываться с Машей, когда ты собрался со мной поговорить.

– Как я могу перестать, когда она мне пишет? Но я хочу остаться с тобой.

– Тогда забань её, например.

– Ну нет, я никогда никого не баню. Она мне пишет, я отвечаю. Это же культурно?

Очень. «Осенний марафон» сто раз смотрела, люблю это смешное кино, но оно точно не про меня.

Я подумала, что пора сходить на свидание. И завела себе Тиндер. Довольно быстро разобралась, как это устроено, и сходила на четыре свидания. Два успешных, одно очень успешное и одно загадочное.

Итальянец, немец, датчанин и американец.

Русских не рассматривала. Простите, мужики, надо было немного отдохнуть. Впрочем, вы всё равно проникли.

Итальянец, как ему и положено, был красивый. Но командировочный. Отпадает. Хотя прекрасно поужинали и обсудили двух его бывших русских дам, обеих он очень любил, а одна из них даже была гинекологом и рассказывала ему много интересного.

За немцем я бы пошла на край света, он был специалистом по климату в теплицах. О, это был фанатик своего дела! Штихель штихелю рознь. Но узнав, что я умею пить водку, второе свидание он замял, сославшись на метель (это в Берлине-то) и отсутствие транспортных возможностей. Пурга, короче.

Американец меня потряс. Перед нашим первым свиданием он попросил мой адрес. Я подумала и дала – всё равно съезжать собиралась. Он прислал букет, плюшевого мишку и свечку. Ээээ. Я удивилась и спросила хотя бы про свечку. Он ответил, что так сказала его мама: зажги эту свечу на вашем первом свидании. На фото он выглядел страстным мачо и красавцем, что за проблемы, блин?

На свидание явился, посадил меня в такси и привёз сразу к маме. У мамы в её отдельном хорошем доме в отличной части Берлина были гости: дядя Клаус, тётя Инге и ещё человек двадцать на милой семейной вечеринке. Я поболтала, как смогла, с мамой и дядей Клаусом, потом мой… эээ… претендент посадил меня в такси и сказал, что мама меня одобрила.

Не знаю, что это было: парень выглядел как Энрике Иглезиас в лучшие дни своей задницы. Надо было его тут же заблокировать, но я подвисла в недоумении от мамы и всего такого. Меня снедало любопытство, как и на что он будет меня разводить.

На следующий день американец (не помню, простите, как кого звали) снова без предупреждения соединил меня по скайпу со своим пятилетним сыном, который сказал:

– Тётя, папа сказал, что ты будешь жить с нами. А ты меня научишь плавать, как русалка?

– Да, малыш.

А что я должна была сказать?

Тем временем чуйка моя отчётливо сигналила, что я имею дело с хорошо поставленным мошенничеством. Но в чём оно? Я искренне нищая, как церковная мышь, и не скрываю этого прискорбного, но зачастую удобного обстоятельства. Он был около моего дома и видел, что дом дешёвый. Когда он спросил, чем я занимаюсь, я ответила, что работаю в маленькой медиакомпании. И сделала секретарский вид.

С места в карьер он поставил меня перед надвигающимся совместным проживанием. И это он меня ещё за руку не брал!

– Дорогая. Я хочу, чтобы ты выбрала дом. Я покупаю для нас дом под Франкфуртом, посмотри варианты. Что ты хочешь.

– Но я не хочу жить под Франкфуртом.

– Выбирай дом.

На этом месте я его забанила навсегда. Потом мне пару раз звонила его мама и рассказывала о неземной любви. Пришлось и маму забанить.

Я так и не знаю, что это было. Ужас. До сих пор мороз по коже. Какая-то очень сложная и дорогая схема без смысла. Ну или смысл до меня так и не дошёл. Кредит на дом мне всё равно никто бы не дал.

Но я ещё не рассказала вам про своё четвёртое свидание в Тиндере, с датчанином. Это было очень удачно. Я поехала по делу в Копенгаген и залайкала в датском Тиндере всех подряд. Всё равно я тут только на два дня, а людям, может, приятно будет.

Один парень быстро среагировал и спросил почему-то по-русски:

– Чей Крым?

– Украинский.

– Это ты специально так ответила, чтобы я на тебе женился.

Выяснилось, что парень тридцать лет как датчанин, но изначально русский. Почему бы и нет? Встретились как давно потерявшиеся родные, в связи с чем договорились не портить друг другу жизнь и очень правильно сделали.

Он и поныне в Тиндере, недавно рассказал мне оттуда историю. Его заинтересовала одна женская аватарка без портрета, но с назидательной надписью: «Ну какой может быть секс с человеком, который не знает Бродского?» 49 лет.

Володя-датчанин человек интеллигентный и с воображением. Он посвятил прекрасной незнакомке проникновенные стихи, которые разрешил мне тут опубликовать. Все стихи не буду цитировать, вот два четверостишия:

Не выходи из Тиндера, не совершай ошибку.

Зачем тебе умный, если сама не шибко?

За пятьдесят бессмысленно всё, особенно желанье оргазма,

Ходи только в уборную – вдыхай миазмы.

…

Не выходи из Тиндера, не заморачивайся на комплексах,

что херово выглядишь без фототьюнса и ботокса,

ботулинического токсина субстанции.

Не выходи из Тиндера, пока не отменили санкции…

Прекрасная незнакомка после такого выслала Володе из Дании свою фотографию. Он в волнении открыл – и заблокировал даму навсегда. Всё ж они любят глазами.

А с Володей мы и сейчас на постоянной связи. Он очень разочарован в Тиндере.

– Вова, почему?

– Нет новых людей.

– Ты что, пообщался со всем Тиндером?

– Да. Со всем.

Володя прекрасный друг, товарищ и брат. Отличное обретение. Мы очень друг друга виртуально поддерживали во время пандемии, например. Но дальше судьбу было испытывать бесполезно, и я снесла из Тиндера свой аккаунт.

Дила я встретила не там.

Но в один день с Володей. Пока я в не самом трезвом виде смахивала, сидя с подружкой на кухне в Копенгагене, разных там мужиков в Тиндере направо, трезвой левой рукой я переписывалась с тремя транспортными компаниями в Берлине.

Потому что у меня здесь и правда есть маленькая медиакомпания. Потому что у меня записи, студии и съёмки фильмов. Потому что съёмочная группа не может ездить на метро. И потому что здешнее зверское такси мне обходится в половину стоимости съёмки, а то больше.

Я написала троим. Трём транспортным компаниям. Все трое сказали, что вот мы готовы. Дёшево и сердито. Ок. Я сегодня в Копенгагене, завтра прилетаю, давайте вечером выпьем кофе по одному. Обсудим детали.

– Ок, – сказал первый.

– Ок, – сказал второй.

А третий задумался:

– Сейчас у нас много заказов, пока все машины разобраны. Но… давайте я сам вас встречу, денег не возьму…

– Нет, это неудобно.

– Почему? Это просто вежливость. К тому же я сам себе босс.

Чёрт. У меня ранний утренний рейс и три огромных чемодана.

– Приятель, у меня три огромных чемодана.

– Ну тем более. Какой рейс?

– Ну вот такой рейс. И вот моя фотка, я примерно так вечером выгляжу. Утром будет хуже.

Я сразу его увидела, как только вышла из гейта. Он меня – нет. Я прошла мимо с тележкой и остановилась. Нужно было принять решение. Позвонить ему и сказать, где я? Позвонить потом, что я его не нашла, и уехать на такси?

Метания имели смысл. Потому что я увидела мужчину, который очень мне нужен. Срочно, немедленно и надолго. Я ничего о нём не знала. Кроме того, что его зовут Дил.

Не как укроп – Dill. А как Deal. Дело.

Я набрала его номер.

– Дил, вы пропустили меня. Я с тележкой слева от гейта.

С тех пор мы не расставались.

А, да. Транспортные расходы моей маленькой медиакомпании сократились до нуля.

Вещи

Он был такой красивый, что сразу стало понятно: он должен быть моим. Да ещё и интеллигентный, но с подвывертом, с загадкой. А ещё тёплый. И ни грамма искусственности в нём не было.

Но я не могла. Надо быть совершенно сумасшедшей, чтобы вообще думать о нём. Я не могла себе этого позволить: у меня дом, семья, долги, нельзя же так кидаться в омут головой.

Но я зажмурилась и сделала это.

И ни разу не пожалела.

Шли годы, и мы не расставались. Видя нас, подруги завистливо вздыхали и спрашивали:

– Где ты его откопала?

Где откопала, там уж нет. Моё. Нам хорошо вместе.

Менялись мужья, квартиры, города и страны, но мы были вместе. Он постарел, потерял форму, как-то полинял, что ли, и я уже старалась не выходить с ним в люди. Потом он пропал из виду, и я позабыла о нём в делах, хлопотах и переездах. И внезапно мы снова встретились.

Нет, голова не закружилась, но я обняла его и крепко прижала к себе. Он пах чем-то далёким, невозвратным, был мил, но безнадёжно стар.

Мы сидели, обнявшись, и я вспоминала дни, месяцы и годы, проведённые вместе. Скольких моих близких ты знал, скольких ты пережил. И мы пошли выносить мусор. Больше он ни на что уже не годился, мой милый старый свитерок с оленями.

Вещи имеют свойство куда-то исчезать. Нет, я никому не могла отдать моё чёрное бархатное платье, которое так мне шло в мои шестнадцать, все мои родные знали, что оно уникальное, и не могли выбросить – его нашёл мой папа на чердаке старого деревенского ничейного дома, где мы как-то проводили лето. В сундуке лежали рукописные церковные книги, которые я, уже будучи совсем взрослой, отнесла в храм, и бархатное платье. Оно было завёрнуто в нездешнюю бумагу, а сзади у горлышка, изнутри, был лейбл с орлом. Немецкое, трофейное.

Когда я его надела, всё стало понятно. Оно было сшито на меня, и ничего с ним за годы в сундуке не сделалось.

Боже ж мой, как я в нём блистала в люберецком гарнизоне. Ну вот куда оно делось? Загадка! Отгадку знают только носки, которые были положены стираться парно, а вылез только один. Отвечай, где твой напарник? Молчит, долго потом валяется в ящике для носков в ожидании внезапной находки, а потом тихо исчезает вслед за ним.

А ещё у меня есть голубой плисовый плед. Единственная вещь, которая свидетельствует о моём служебном преступлении, правда, в особо мелком размере. Он был уже не новый, когда мы встретились, его пожертвовали в «Русь Сидящую». В посылку для осуждённых его не положишь, ибо им не положено, а вот на освобождение или в семью он бы подошёл. Когда у нас в фонде были обыски, я оставалась там допоздна, было начало июня, к вечеру похолодало, и я накинула на себя этот плед и пошла в нём домой. Рано утром я улетела – как мне казалось, на несколько месяцев – оказалось, минимум на несколько лет. Улетала я с сумкой через плечо, в ней лежал компьютер, документы и смена белья.

Какие-то мои вещи мне передавали с оказией по принципу «что под руку попало»: так в моей берлинской квартире появилась замысловатая индийская пепельница и одинокий сосуд для уксуса из сервиза, которые оставались на моём кухонном столе на Таганке, когда я уезжала. И вот этот плисовый плед. Ладно. Верну его обратно, как приеду. Но вот уже три года я сижу, завернувшись в него, и пью чай с гвоздикой и турецким мёдом, потому что в нём соты: я такой мёд любила покупать в Тамбове, закрой глаза на банку – один в один.

Со всей очевидностью у этого пледа свои планы на жизнь – в отличие от вымороченной пепельницы и нелепой от рождения уксусницы, которые здесь случаем. А вот плед прицельно запустил в меня свои присоски, как плющ, и я не возражаю. Я тоже строю на него свои планы и подыскиваю ему новую семью, но теперь это не так просто. Надёжная должна быть семья, понимающая, с рефлексией.

Кстати, иногда я смотрю на плед с большим подозрением: мне кажется, что он причастен к коронавирусной пандемии. Ну чтобы я посидела подольше на карантине и не совалась в Россию, потому что я ведь заберу его с собой. А ещё я подозреваю его в серьёзном вмешательстве в мою личную жизнь и личные обстоятельства в Берлине.

Дело было так. Когда мы расстались с Козловым, я замыслила поменять квартиру. Во-первых, мы там прожили год, который казался мне вполне счастливым, пока не обнаружилось противоположное. И воспоминания об обмане длиною почти в тот самый год были мне неприятны. Во-вторых, бывший муж завёл привычку караулить меня у помойки с целью вручения цветов и разговоров о том, что я хорошая, но Маша тоже хорошая, в связи с чем мне следует принять ситуацию. Один раз я была близка к тому, чтобы вызвать полицию, к тому же я стала опасаться мусора.

Но найти в Берлине квартиру при моих обстоятельствах – дело дохлое. Я посмотрела множество вариантов, а здесь у нас принцип такой: не квартира должна тебе понравиться, а ты – квартире. То есть квартиросдатчику.

Понравиться квартиросдатчику в личном общении я бы смогла, тряхнув обаянием, но проблема в том, что когда ты ищешь квартиру, ты не видишь квартиросдатчика, это фактически конкурс анкет. А с анкетой у меня беда-беда. Нет, это хорошо, что я одинокая профессорша без детей и животных (кошка Чуйка ещё сидела в засаде в Москве). Плохо, что я самозанятая без постоянного места работы и контракта и что моя виза истекает через пару лет. Может, продлят, а может, и нет. В этом смысле турецкая многодетная семья с рыбками и попугаем для квартиросдатчика предпочтительнее: они граждане (или с ПМЖ), у турка контракт с автомойкой, поди его расторгни, что бы он ни сделал. Они надёжнее, чем я.

Пройдя через 47 квартир, я наконец познала счастье обретения того, что нужно именно тебе: мой любимый район и один из моих любимых домов в Берлине. На следующий день я туда рванула и всё поняла: это мой голубой плисовый плед всё устроил. Среди белых берлинских квартир нашлась одна голубая, даже мой интернет теперь называется «Там, где поют голубые птицы», и не я это придумала, это наследие. С хозяйкой, оказавшейся американской актрисой, мы снюхались искренне и быстро, и через две недели я уже въехала. Мой голубой плисовый плед воцарился на голубом диване и расправил крылья.

Предыдущая квартира была бело-красная. Понимаю, почему мой плед восстал и провёл меня через тернии. Это моя шагреневая кожа, и я её берегу. Покупаю отдушки для стирки плисовых пледов и говорю: «Сегодня с ароматом мимозы, дружок». Надо ублажать, что ж. Если уж он смог вызвать Следственный комитет в «Русь Сидящую», чтобы свалить, мало ли чего ему ещё захочется. И хватит уж пандемии, милый, я позабочусь о тебе. Сними карантин, ты можешь.

Вещи устроены очень странно. Мне часто хочется с ними поговорить о будущем. Потому что некоторые вещи настолько мудры, что знают будущее. В том числе твоё.

Главный пример – барахолки. Блошки. Фломаркт. Их много в Берлине, я их очень люблю. Смотреть только старое (хотя и новое бывает интересное, я тут купила как-то модную новинку – географическую карту, как у меня в школе в кабинете географии, такая, знаете, на матерчатой клеёнке; у нас в Люберцах это был устаревший учебный раритет, а тут модная новинка, научились делать прямо с запахом класса географии).

Но вот со старым осторожнее. Много всякого очень здоровского, красивого, полезного и манящего. Просто надо помнить, что это вещи умерших людей. И что вы тоже умрёте среди своих вещей. Это довлатовское. «Возраст у меня такой, что, покупая обувь, я каждый раз задумываюсь: “Не в этих ли штиблетах меня будут хоронить?”»

Так оно и вышло. И у меня так будет. И у вас.

Я смотрю на свои вещи и думаю: кто из вас переживёт меня? Ставлю на кожаную косметичку с серебряным бульдогом – она мне так нравится, что я никогда ею не пользуюсь, берегу. Уже лет десять. Я купила её в магазине в Париже, но увидела бы на блошке – тоже купила бы, предварительно посмотрев и подержав в руках, чтобы понять – нравится ли мне бывший владелец, или, скорее, нравлюсь ли я ему. То есть ей, конечно.

Ну ладно. Пусть косметичка с бульдогом перейдёт моей дочери. А потом внукам на память о бабушке. Но зачем она им? Она и мне-то низачем, просто люблю.

А вот эти все мои бесконечные туфли, шарфики, сумочки?

Отнесут куда-нибудь, потом что-то попадёт на барахолку. Я буду невежлива с тем, кто не понравится мне как новый владелец. Туфли будут ему жать, а шарфик сжимать горло – я такое на себе уже испытывала. Но уж если полюблю, так полюблю.

У меня такое с винтажными серёжками от Шанель. Я их увидела на берлинской блошке, они сказали мне: «Посмотри на нас. А мы на тебя». Начало 60-х, чистая пластмасса. Мне кажется, я хорошо представляю себе их первую хозяйку – ей было лет 35, когда она их купила в Париже, смотавшись туда в отпуск. Невысокая ладная блондинка, примерно 1930 года рождения. Вся жизнь впереди, и Париж был другой, и Берлин был вообще другой. Она их любила, но много не носила – по особым случаям. Когда познакомилась с Жаном, когда вышла замуж за Франца и в первые годы совместной жизни на семейные обеды, потом перешла на некрупные бриллианты.

Дети? Да, двое сыновей, но зачем им старые серьги из пластмассы? Их жёны не таковы, чтобы донашивать за свекровью старую Шанель. А я донашиваю и придумываю себе её жизнь. Или не придумываю. Но мы с ней нравимся друг другу. Когда я путешествую, я люблю брать их с собой. Ты видела Италию? Ога, понятно, тебя не удивишь. А Сибирь? Я так и знала! Посмотри. Это всё правда.

Ещё у меня есть отношения с сахарницей. Это самая красивая вещь в мире. Но это моя тайна, я никому её не показываю. Это моё наследство. Когда умерла моя любимая бабушка, я сказала маме и её брату: мне ничего не нужно, отдайте мне бабушкину сахарницу. Они отдали. Я родилась и выросла, видя эту сахарницу. Она уже тогда была старой и очень облупленной. Серебряная, пузатая, когда-то покрытая розовой эмалью с серыми цветами душистого горошка. Нет ничего красивее этой сахарницы. Она живёт у меня в квартире на Таганке, в потайном месте, её нельзя трогать, она не хочет.

Ещё мне достались бабушкины серёжки, которые я не любила. Ни на ней, ни сейчас, когда они лежат у меня в Берлине вместе с моей Шанелью. В них, конечно, живёт бабушка, но им она не передала того, что было в её крепдешиновых платьях, в шляпках с розами или вишенками. Да даже пустой пузырёк духов «Пани Валевска» принёс бы мне больше бабушки, чем эти две золотые штучки. Думайте о внуках, когда покупаете всякую дорогую фигню.

Вот дрессировщица Наталья Дурова собрала прекрасную коллекцию бриллиантов. Вот певица Людмила Зыкина тоже собрала. И что, и зачем, и куда? Сильно отдалённые родственники, коих, может, они в глаза не видели, годами за них судятся.

А мне бы бабушкино крепдешиновое платье – серое, в сиреневый редкий цветок, да шляпку, да на закат у моря, где к ней подруливает статный красавец в белой капитанской фуражке. И тот самый десерт в алюминиевой креманке из взбитой морской пены со счастьем.

К чёрту бриллианты. Когда я умру, поливайте мои горшёчные растения, вот что. Особенно фиолетовую орхидею. Ну или сразу бошки им сверните, чтоб не мучились.

И ещё меня терзает вопрос. Вот был у бабушки чайный гриб под марлей. Я верю, что чайные грибы все в родстве между собой. Приму в дар чайный гриб, марлю и трёхлитровую банку. В Берлине с этим туго.

Цветок

 
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя:
Где цвёл? когда? какой весною?
И долго ль цвёл? и сорван кем,
Чужой, знакомой ли рукою?
И положён сюда зачем?
На память нежного ль свиданья,
Или разлуки роковой,
Иль одинокого гулянья
В тиши полей, в тени лесной?
И жив ли тот, и та жива ли?
И нынче где их уголок?
Или уже они увяли,
Как сей неведомый цветок?
 

Александр Пушкин. 1828