Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава двадцатая

Всё утро раздумывал я над тем, что услышал ночью. Многое, ясное дело, было сказано из желания мне угодить, но не всё. На улицах по ночам было и в самом деле небезопасно, так что делать было нечего, кроме как ходить и следить, чтобы все были сыты. Это чистая правда и с этим надо что-то делать. Обеспечить каждого работой не в моей власти, по крайней мере, сейчас, но всё остальное вполне по силам. Сдаётся мне, на улицах Благочестивых опасно оттого, что на них орудуют и иные шайки. Это положение я могу изменить. Потом можно будет позаботиться о другом – кормить народ и брать его на работу, на это мне понадобится золото. Золото найдётся у Эйльсы, или хотя бы доступ к золоту, ну и, конечно, нетронутым оставался пока заложенный кирпичами тайник в задней стене маленькой кладовой – с последнего раза, когда я сотрудничал со Слугами королевы. Понятное дело, задача передо мной стоит не из лёгких. В больших количествах тратить это золото я не мог ни тогда, ни сейчас – сразу возникло бы слишком много каверзных вопросов, откуда взялось столько денег. Нужно было вернуть хотя бы часть своих заведений, прогнать через них золотишко, чтобы выглядело, будто заработано оно торговлей и честным грабежом, а не получено от королевы – грязные деньги, к которым мне и прикасаться было зазорно.

Тогда дела могут обстоять и по-другому. В конце концов, на «Руках кожевника» мало что можно отмыть, особенно при столь вялом обороте. Подумал, чем я когда-то владел: всё было так или иначе связано с «Кожевником», подумал и о том, что нужно собрать все силы на одном плацдарме, чтобы сохранять обороноспособность. Хотелось бы вернуть «Золотые цепи», но об этом нечего и думать. «Цепи» были игорным домом, очень закрытым, куда допускались лишь богатейшие жители города. Это заведение приносило немалый доход, но я знал: оно строго охраняется, и сил отбить его у меня пока маловато. Кроме того, находится оно почти в Торговом ряду, слишком далеко от других моих предприятий. Поэтому решил я поступить проще.

Был у меня ещё один постоялый двор – в Скотобойном закоулке. Это был не слегка замаскированный бордель, а настоящий, совершенно честный постоялый двор, на котором останавливались в основном проезжие забойщики с подручными и живодёрами. Не «Цепи», конечно, но место достаточно хлебное. Если начать с него, здание в Свечном закоулке можно будет использовать как опорный пункт: если потребуется, оттуда до «Кожевника» с лёгкостью удастся наладить пути снабжения. Видать, кое-чему я в армии научился, пусть тогда и не придавал этому большой ценности. Когда я рассказал Йохану о своей задумке, тот возликовал; Анна по-прежнему выглядела встревоженной, но всё же согласилась. В кладовой мы втроём проводили военный совет, а Лука стоял в дверях и подслушивал разговор. Это хорошо. В конце концов, ему надо быть в курсе наших планов, чтобы растолковать ребятам, чем они хороши, да как они позволят каждому заработать, не рискуя собственной шкурой. Он, Лука, знал своё дело, а если я не совсем доступно объяснил Йохану и Анне, в чём заключается задача, то, думаю, они и сами к тому времени допёрли.

– Так, значит, Скотобойный закоулок, – и с этими словами лицо Йохана исказила такая свирепая ухмылка, что стал он ну точно как дикий зверь. – Вот мы им грёбаную скотобойню и устроим, Томас. Думают, мудилы, что могут нас обкрадывать? А вот хрен там!

– Хорошо сказано, братец, – похвалил я. – Хорошо сказано.

Йохану я поручил собрать людей для дела, а Луке – вселить в их сердца боевой задор. Анну же, после того как мужики вышли, задержал.

– Надо полюбопытствовать у тебя кое о чём, надеюсь, ты не обидишься.

– Давай к делу.

– Той ночью, когда вы ходили на Свечной закоулок, ты много разговаривала с Роузи? Может, после всего остального?

Анна пожала плечами.

– Да так, – смущённо ответила она.

– Рассказывала ли ты ей про Билли Байстрюка?

– Может, и рассказывала… Я ведь пьяная была, счастливая и напуганная, Томас. Не припомню всего, что наговорила. А чего это ты спрашиваешь?

– Не важно, – бросил я как бы между делом, но кое-что всё же прояснилось. Роузи не просто посредница – она и впрямь работает на Эйльсу и Слуг королевы. Важно это или нет, но хорошо, что я об этом знаю. Ну разумеется, Эйльса не станет действовать в одиночку, уж точно не в таком гадюшнике, как тут у нас. О, уверен, за себя-то саму она постоит, не то слово, но надо же ей как-то передавать сведения обратно в Даннсбург. Ни один шпион не работает полностью в одиночку, в армии я это твёрдо усвоил. Естественно, среди моих есть её человек, и теперь, зная, кто это, я почувствовал себя гораздо в большей безопасности. Как только становится понятно, кто шпионит, можно хотя бы частично направлять поток сведений в нужное русло. С этого дня буду в оба следить за Роузи из Свечного закоулка.

Выдвинулись мы той же ночью. Десять человек направились к постоялому двору в Свечном закоулке, скользили во мраке улиц по двое – по трое, пока не собрались вместе. На каждом были кожаная куртка и кольчуга, под плащами скрывалось оружие.

Сэр Эланд был уже готов и ждал нас в гостиной постоялого двора. Нацепил всё тот же краденый доспех, у пояса висел длинный меч. Здесь мы с Йоханом разошлись во мнениях, но это ведь ему я поручил набрать людей для дела, вот он и выбрал одним из них сэра Эланда, так что пришлось смириться. Лжерыцарю я всё ещё не доверял, и не буду, пока он не заслужит моё доверие, но Йохан-то не знал его так же хорошо, как я, не знал он и о нашей вчерашней беседе в харчевне. Для него сэр Эланд – ещё один боец в прочных латах и с добрым клинком, которому нечем заняться сегодня ночью. Сказать по правде – думаю, сэру Эланду скучно сидеть на постоялом дворе. Женщины его не интересуют, к тому же, по его словам, за всё время случилось только три попытки нападения, каждую из которых он прерывал в несколько мгновений – в обычной своей надменно-непринуждённой манере. По словам Билла, всё обстояло несколько иначе, но не настолько, чтобы из этого делать какие-то выводы. Со слов же сэра Эланда всё казалось проще простого, и это ещё одна причина, по которой я ему по-прежнему не доверял, но, при всём при том, то, что требовалось, лжерыцарь выполнил, и это хорошо.

Сам постоялый двор, надо признать, был как новенький. Заведение в Свечном закоулке выглядело в самом деле безупречно – там провели починку, отполировали до блеска мебель, а женщин вымыли и принарядили. Билл признался, что спустил на это все деньги, которые я вложил в его дело, но, когда я предложил покрыть расходы, замотал головой:

– Хотелось бы думать, что мы теперь совладельцы. Я сделал вложение и думаю, что четвёртой части доходов мне вполне хватит.

Я окинул его взглядом. А Билл Баба, оказывается, ухватистее, чем я полагал. Он сказал, что до войны держал притон, я поверил, но теперь говорил он, что хочет от работы на меня перейти к работе со мной, а это разные вещи. Это признак честолюбия, а честолюбие всегда достойно восхищения. В разумных пределах.

– Поглядим, – сказал я. – Если к следующему Божьему дню сможешь показать, что выручил пять марок с чистой прибылью хотя бы в одну марку, сохранишь четверть дохода. Меньше – покрою тебе расходы, но отберу весь доход. Справедливо, Билл Баба?

Он кивнул:

– Справедливо. Кстати, сделай-ка одолжение, начальник.

– Что такое?

– Не называй меня Бабой. Твой брат Йохан выдумал эту кличку, и было мне, в общем, всё равно. Ну плакал я, положим, когда приходилось делать что-нибудь жестокое, ну а кто не плакал-то? Не только ведь бабы плачут.

Я кивнул. Тут он прав. Как бы то ни было, имена даются, а не выбираются, и иногда даются имена весьма обидные. Так уж повелось в армии, и он знал об этом не хуже меня.

– Что ж, будешь тогда Билл Бабник. Лучше подходит?

Он фыркнул:

– Ну я-то своего не упускаю. Думаю – подходит.

На том и порешили.

Грига Йохан на дело брать не стал, и я подумал, что это мудрое решение. Сомнительно, что сейчас его будут ждать в Свечном закоулке с распростёртыми объятиями. Побеседовал я с Биллом и об этом, и он согласился разобраться с девушкой, которой Григ сделал больно. В отряде с Григом уже разобрались по-своему – судя по звуку, при помощи сапог, и, думаю, больше он так делать не будет.

После этого я собрал отряд в гостиной. Здесь были Йохан, Анна Кровавая, сэр Эланд и Лука Жирный, Ник Нож и все остальные.

– Вы все знаете, что мы делаем и почему, – начал я. – Скотобойный закоулок принадлежит Благочестивым, вот мы и вернём его обратно. Сама скотобойня находится в конце проезда. Двинемся в обход, а потом вверх по лестнице к постоялому двору. Во дворе бойни будет темно, так что смотрите под ноги.

– А ещё там, едрёна монахиня, дикий смердёж, – добавил Йохан с ухмылкой. – Надеюсь, барышни, среди вас нет особ с излишне утончённым нюхом.

В ответ последовало два-три неискренних смешка, но и только.

Ребята проверяли оружие на остроту и доспехи на прочность, готовились драться и убивать ради меня, так что им было не до шуток.

Я переглянулся с Лукой, указал на Йохана. Лука кивнул. Прослежу за твоим братцем – говорил этот кивок.

Потом вышли – мы с Йоханом впереди, Анна Кровавая замыкала колонну, а рядом шагал сэр Эланд. Путь наш пролегал вдоль по Свечному закоулку до главной улицы, затем нырял в какой-то тёмный закоулок и терялся во мраке за скотобойней. Йохан не соврал, по правде сказать: смердело преотвратно даже по меркам Вонища. Слышно было, как кто-то давится тошнотой, потом донёсся приглушённый стук – будто кто-то его ударил, чтобы тот заткнулся.

Сам Скотобойный закоулок вёл на вершину холма между двух доходных домов, ступени были крутыми, а темнота вокруг – хоть глаз выколи. Над нами нависали глухие стены, не давая пробиться лунному свету. Я двигался ощупью вдоль сырой стены, равняясь на тусклый огонёк одного-единственного фонаря, который висел у входа на постоялый двор на небольшой площадке. Лез я и вдруг заметил под фонарём тень, там, где тени быть не должно. Остановился, придержал Йохана за плечо.

– Там у двери кто-то, – прошептал я ему на ухо.

Йохан молча кивнул. Обернулся, подозвал из нашей шоблы человека – кого-то из своего старого отряда; как я краем уха слышал, звали его Тесаком. Это был детина тощий и жилистый, темноволосый и бородатый, и почти всегда молчал. Он проскользнул между товарищами и встал впереди вместе со мной и с братом. Йохан указал на тень под фонарём и непонятно шевельнул рукой – какой-то тайный жестовый язык, понятный только у них в отряде. Тесак кивнул. Под плащом у него был спрятан короткий меч, но им он пренебрёг и вынул из-за пояса два ножа. Как по мне, держал он их наоборот – так что остриё оказывалось под большим пальцем, а плоская часть лезвия – напротив внутренней стороны запястья. При опущенных руках ножей не было видно. Я пронаблюдал, как он отделился от нас и взошёл по ступеням. При этом пошатывался, как пьяный, хотя был совершенно трезв.

– Ступеньки, мать их, – выругался он достаточно громко, чтобы его услышали. – Чёрт бы побрал эти… долбаные ступеньки!

Тень под фонарём дрогнула и приобрела человеческие очертания:

– Кто там ещё?

– Ась? Я, сука, заблудился, дружище. Как отсюдова пройти до Торгового, мать его, ряда? У меня там… баба у меня там… ждёт, а я не могу… не разберу, сука, куда идти.

Человек в дверях хохотнул и указал дорогу вдоль по проезду, повернувшись к Тесаку боком. Тесак метнулся к нему, у шеи блеснула ножевая сталь. Хлынула кровь, чёрная в тусклом свете, и Тесак беззвучно опустил бездыханное тело на брусчатку.

– Спасибо, дружище, ты… дружище, короче, – сказал он и, шатаясь, сделал ещё несколько шагов – а то вдруг кто-нибудь слышит. Затем присел у самой границы освещённого пятна и поманил нас к себе. С Тесаком этим я знаком не был, но, кажется, кой-какие способности у него имелись, притом что ни с кем в отряде он по-настоящему не сблизился. Мы поспешили к нему.

У входной двери поставили человека – значит, ждали неприятностей; но, после того что мы натворили в Свечном закоулке, это было неудивительно. Я обыскал окровавленный труп, нащупал ключ и улыбнулся.

– Пойду первым, – шепнул Йохан. – Я всегда вхожу первым.

Я кивнул. Вспомнился мне Дюк из моего старого отряда, которого я прикончил собственными руками ещё до того, как мы дошли до Эллинбурга. Он тоже всегда шёл первым, во главе своего подразделения и с булавой в руке – круша и громя, прорубался вперёд. Грубая сила и тяжёлая палица – так и расчищал себе Дюк-Пиздюк весь жизненный путь, и не думаю, что братец мой Йохан в этом от него отличается. На данный момент это только к лучшему. Провернём всё в точности как в прошлый раз. Как по мне, что один раз сработало, то и во второй не подведёт. Поэтому я передал Йохану ключ и отступал в сторону, когда дверь открылась.

– Какого хрена… – начал кто-то, затем взлетел и опустился топор Йохана. Мой брат вломился в дом, а за ним сэр Эланд и все прочие.

Мы с Анной задержались на улице, когда все уже вошли, оттащили труп подальше в тень и через минуту тоже вошли. В главном зале уже валялось пятеро убитых, а сверху и из-за стены доносились звуки схватки. И схватка, судя по ним, была горяча. Привалившись спиной к стене и схватившись за распоротое брюхо, сидел Ник Нож – бледный как полотно.

– Насколько всё плохо? – спросила Анна. Он хрипло вдохнул, а на выдохе струйка крови стекла у него изо рта по подбородку.

– Хреново, сержант, – ответил он, и было видно – так оно и есть. Рукав кольчуги был весь в крови – там удар меча продырявил ему руку и глубоко пропорол потроха. После таких ран не выживают, если не вмешается врач, да даже если и вмешается, всё равно обычно это конец. Ник поднял голову.

– Желаю исповедаться, отец, – прошептал он.

Я кивнул, обернулся к Анне:

– Побуду с ним. Иди-ка остальным помогай.

Она обнажила кинжалы и отправилась на звуки борьбы в глубь постоялого двора – её обезображенное шрамом лицо горело непоколебимой решимостью. Плохо же придётся тому, кто встретится ей на пути!

Я присел возле Ника:

– Говори, во имя Госпожи нашей.

– Я умираю – я это понимаю. Умираю и страшусь, отец. В жизни я много нагрешил и не во всём исповедался… Не знаю, хватит ли у меня времени и сил сейчас во всём признаться, вот и боюсь.

– Пришло и тебе время переплыть реку, и Госпожа наша тебя прощает, – сказал я. – Во имя Госпожи нашей.

– Во имя Госпожи нашей, – повторил он.

Я простёр руку, чтобы возложить ему на чело, но Ник уже умер. Тогда я встал, вынул Пощаду и Укоризну и направился вверх по лестнице.

Глава двадцать первая

На лестничной площадке я наткнулся на человека. Был он мне не знаком, так что когда я добрался до последней ступеньки, то вогнал ему Укоризну прямо в пах. Незнакомец скрючился, завопил и рухнул, и я раскроил ему горло Пощадой.

– Эй, Благочестивые, отзовись! – воскликнул я. Из-за стены передо мной донёсся крик, затем ругань, потом как будто обрушилось что-то. Пинком я распахнул дверь и вижу – на Луку Жирного наседает какой-то мужик с палицей. Лука, как мог, уклонялся и уворачивался, не опуская клинка, но трудно устоять против палицы, если ты без щита. Человек снова взмахнул своим оружием, Лука увернулся, палица треснулась об дверь, через которую я только что вошёл, и разнесла её в щепки. Взмахом Укоризны я отсёк ему кисть руки по самое запястье. Палица с грохотом свалилась на пол – отрубленная кисть так и вцепилась в рукоять, Лука сделал выпад мечом, и всё было кончено.

– Чёрт, но их-то тут до хрена! – пропыхтел Лука, раскрасневшийся и потный, не привыкший к подобной нагрузке. – Эти не то, что предыдущие мудели, это уже грёбаные солдаты.

Я тоже об этом подумал – никто из гражданских не вооружался палицей, да и едва ли умел с ней правильно обращаться.

Этот Мясник (или кто он там), по всей видимости, начал вербовать себе новобранцев из ветеранов, которыми понемногу наполнялся город. Это было плохо, но навело меня на дельную мысль.

– А где Йохан?

– Занял верхний этаж вместе с сэром Эландом, – сказал Лука. Я на это и рассчитывал:

– Подожди пока здесь. Как придёт время, сообразишь, что нужно делать.

Я бросился вниз, в подсобку. Там Анна Кровавая извлекала кинжал из глазницы покойника. Руки у неё были в крови по локоть, а пол комнаты устилали трупы. Анна всегда предпочитала ближний бой. Именно так она и заработала своё прозвище.

– Объявляй молот. Помнишь, как мы в Мессии заняли восточную галерею? – спросил я.

Анна кивнула и удачным рывком наконец выдернула кинжал. Мы торжественно вступили в главный зал, она запрокинула голову и глубоко вдохнула.

– Отряд, слушай мою команду! – разнёсся по зданию крик её лужёной сержантской глотки. – Молот!

Анна не владела тактикой, но волею Госпожи нашей была наделена зычным голосом, а на поле боя один горластый командир иной раз стоит дороже двух мудрых. Что толку в мудрых приказах, если их никому не слыхать? Тут же из других комнат на первом этаже к нам поспешили трое с окровавленными клинками. Сверху раздался ответный рёв – боевой клич Йохана. Я услышал, как по деревянным доскам пола грохочут сапоги – к нам спускались. Их осталось шестеро, и они драпали по узким коридорам от бешеного натиска Йохана и сэра Эланда, и когда они проходили через дверь, которую занимал Лука Жирный, он одним прыжком присоединился к преследованию. Это и был молот. Враг думал окопаться в главном зале, где у него будет где развернуться и воспользоваться численным перевесом, но там их ждали наши клинки. Мы были наковальней – и враг оказался зажат между нами и молотом.

Это была кровавая бойня. Подобную тактику мы уже использовали в Мессийской мясорубке, правда, не могу приписать себе честь её изобретения. Замысел принадлежал командиру, но что сработало однажды, не подведёт и снова. В тесноте – скажем, в коридорах, галереях или подкопах – количество значит немного. В таких условиях важна ярость, и когда двое бросаются в атаку, словно дикие звери, то могут обратить в бегство хоть целый взвод. Именно так и поступили Йохан с сэром Эландом, и враг был сломлен и бежал, ища место, где можно было бы рассредоточиться и сражаться всем вместе. Уловка заключалась в том, что там их уже поджидал вооружённый отряд. Загони их в ловушку – и сокруши ударами с двух сторон. Молотом и наковальней – вот так мы отвоевали дом в Скотобойном закоулке. Это была победа, но она досталась не даром. Ник Нож уже совсем испустил дух и лежал у меня за спиной на полу, в гуще боя ещё один из наших присоединился к нему в переправе через реку. Был он из отряда Йохана, а я, к стыду своему, не знал даже, как его звать.

– Ганне крышка, – бросил Тесак: было не похоже, что его это каким-то образом волнует. Йохан бросил взгляд на своего павшего бойца – тот лежал ничком с мечом между рёбер и в кольчуге, напитанной кровью.

– Да… – сказал он, и, кажется, больше ему сказать-то было и нечего. У Йохана в отряде никогда не существовало той близости между людьми, какая была у меня, но это даже для его манеры руководства выглядело слишком уж холодно.

– Кто это был? – спросил я.

Йохан пожал плечами:

– Солдат, призывник. Мне по большей части присылали всё каких-то полудурков. Вот Тесак – добрый малый, ну, Билл Баба за себя постоять умеет, а все остальные – так, и плевка не стоят.

Я подумал про Мику и Хари, которые остались в «Кожевнике», – оба были однополчанами Йохана, и я мысленно не согласился с братцем по этому вопросу. Но спорить всё-таки не стал. В конце концов, неподходящее было время, чтобы обсуждать солдатские заслуги. Хотя нет, было кое-что.

– Биллу я дал новое прозвище. Теперь он управляет притоном и хныкать больше не будет. Он теперь Билл Бабник.

Йохан рассмеялся, а Тесак отвернулся и сплюнул на пол – показать, что он обо всём этом думает, но мне удалось-таки разрядить обстановку. Гибель Ника Ножа меня глубоко огорчила, но вот Ганну я не знаю, да и Йохан, очевидно, мало о нём беспокоится, так что, как по мне, скорбеть по нему значит напрасно тратить душевные силы. Впереди много дел. До рассвета нужно убрать трупы, обеспечить оборону дома в Скотобойном закоулке. Уборка трупов – грязная работа, но Лука Жирный заявил – дескать, где-то неподалёку есть чумной ров, в котором осталось свободное место. Свалить туда ещё немного мёртвых тел без одежды, перекопать – никто и не заметит. Грязная работа, как уже говорилось, но бывало ведь и похуже. Каждому из нас приходилось делать кое-что похуже.

Когда с этим было покончено, охрану дома я препоручил Йохану. Как по мне, настало время и ему взять на себя немного ответственности, к тому же, я хорошо помнил слова Луки о том, как отнёсся Йохан к тому, что управлять харчевней я назначил Хари. Йохан храбро бился в эту ночь – быть «молотом» трудно и опасно, а он вызвался сам и выполнил задание, равно как и Дюк тогда в Мессии. Между моим братцем и Дюком вообще хватало сходства, но как-никак он мне всё-таки родной человек.

В помощники себе он выбрал Тесака, что меня нисколько не удивило, а также сэра Эланда – вот этого я не ожидал. Эланд тоже поработал «молотом», и я задумался: уж не возникают ли между ним и Йоханом доверительные отношения? Как устроить всё на более долгий срок, можно поразмыслить наутро, так что я кивнул и предоставил ему свободу действий.

Мы с Анной во главе остального отряда не спеша отправились назад в «Руки кожевника». Там нас уже ждали Чёрный Билли, Мика и Эйльса, хотя она вроде бы уже собиралась закрывать харчевню на ночь. Это было хорошо. Мы сбросили плащи – под ними наши платья и руки почти совсем почернели от крови, хоть это и была по большей части чужая кровь.

– Ну и ночка у вас выдалась, господин Благ, – сказала Эйльса голосом трактирщицы. Не спрашивая, пошла наполнять нам кружки. На лице у неё читалось одобрение, хотя, уверен, она заметила, что нас стало меньше, чем было. Нас стало меньше, чем должно было быть, даже учитывая тех, что остались стеречь постоялый двор, но она ничего не сказала. Она приняла это как должное, как и следует поступать подруге делового человека, и это было хорошо. За это я испытал к аларийке уважение.

Анна отправила Сэма Простака на кухню – греть воду для помывки, а мы пили в напряжённой тишине, как это всегда бывает после грязной работы. Наутро пойдут и шутки, и похвальба, будут множиться росказни о том, кто и как укокошил больше врагов, но это – позже. Мы все до одного были народ прожжённый, привычный к тяжелому ратному труду, но шок – он шок и есть, ему подвержен каждый. Даже Йохан, как бы мой младшенький ни притворялся, что ему всё нипочём. Может, это и неверно для лучников или отрядов, стреляющих из огромных осадных пушек, для тех, кто не видит в лицо людей, которых убивает. Чего не знаю, того не знаю. Зато я прекрасно знаю, каково глядеть в глаза человеку, который стоит в шаге от тебя, а ты только что вынул остро отточенный клинок у него из брюха и лишил беднягу жизни. После такого как-то не хочется об этом шутить.

Я взял стакан, сел за свой излюбленный стол в углу и кивком поздоровался с Микой – он был на другом конце комнаты. В эту ночь, ясное дело, его с нами не было. Сейчас его место в харчевне, вместе с Билли, но он побывал и в Мессии, и под Абингоном. Он знал, что такое грязная работа, и что лучше меня не дёргать. Кивнул в ответ и оставил меня в покое.

Через минуту ко мне подсела Анна со своим собственным стаканом. Опускаясь на стул напротив, она скривилась, так что шрам на лице дёрнулся.

– Печально, что мы потеряли Ника, и этого парня из отряда Йохана тоже жаль, – вздохнула она. – Наши ряды редеют.

Что правда, то правда. Билл и сэр Эланд, а теперь ещё и Йохан с Тесаком держат постоялые дворы, Ник Нож и Ганна убиты, Брак по-прежнему приставлен к моей тётушке, Хари ранен, Котелок, по сути дела, ушёл в отставку – итого в «Руках кожевника» у меня осталось одиннадцать человек, не считая Билли Байстрюка и самой Анны.

Пока что этого хватало, а чтобы спать под одной крышей, нас по-прежнему даже слишком много. И всё-таки чем больше владений буду я отвоёвывать, тем сильнее будут редеть ряды, ведь если занял заведение, надо его удерживать, иначе, само собой, долго оно моим не пробудет.

– В такие уж времена мы живём, – ответил я. – Пока что обойдёмся. Потом, может, кину по улицам клич – дескать, есть работа для отчаянных ребят, которые умеют выполнять приказы и знают, с какой стороны держать клинок.

– А другие как это воспримут? – спросила Анна. – У нас тут всё строится на доверии и товариществе. Терять товарищей тяжело, вот хоть того же Ника в отряде очень любили. И вдруг появятся новые лица… Не знаю, Томас.

Я покачал головой:

– Необязательно принимать их в ряды Благочестивых. По крайней мере, сразу. Может, со временем, но с этим уже как выйдет. Привратников, посыльных и дозорных – их-то можно нанять.

– Думаю, можно, – сказала Анна, по всей видимости, о чём-то размышляя. – Будет как в Мессии. Там ведь принимали мы новичков, чтобы заткнуть дыры в строю.

Она помрачнела – похоже, вспомнила: там, в Мессии, приняли мы в отряд и Билли Байстрюка. Опять поморщилась, потирая ногу под столом.

– Глубокая рана-то? – спросил я.

Она пожала плечами:

– Палицей бедро задели. Неглубоко, только до мяса. Переломов нет, скоро заживёт.

– У тебя будет превосходный чёрный синяк, завтра Роузи покажешь.

Я улыбнулся, но, поймав на себе злобный взгляд Анны, пожалел, что не придержал язык.

– Я не… – начала она, но осеклась.

– Госпожа наша простила тебе твой грех, – напомнил я, не повышая голоса. Это был личный вопрос, дело, касающееся только капеллана и одного из его прихожан, не предназначенное для посторонних ушей. – Ты не переплыла реку ни под Абингоном, ни сегодня ночью, но что будет завтра – обещать не могу. Живи, Анна Кровавая, живи, пока можешь.

Она опустила голову и глубоко, прерывисто вдохнула.

– Есть, – не сразу сказала Анна и снова поднялась. – Видимо, буду жить.

Залпом она осушила брагу и отправилась на кухню – наконец-таки смыть с ладоней запёкшуюся кровь.