Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава шестнадцатая

Я оставил Эйльсу располагаться и рассказал Хари и Йохану, что у меня на уме. Хари был в восторге – очевидно, его крайне обрадовало, что у него сохранится крыша над головой. Йохан только ухмыльнулся:

– В комнате рядом с тобой, говоришь? Чтобы начальнику далеко не ходить, так, что ли?

Я фыркнул. Если ему хочется так думать, если им всем хочется так думать, тогда в то, что я решил вот так сразу принять незнакомую девушку на работу, поверить намного легче. Пусть уж лучше считают, будто я держу Эйльсу в качестве любовницы, чем начнут задумываться, кто она такая на самом деле. К тому же, так и её саму оставят в покое. Как по мне, это только к лучшему, да и потом, надо сказать, эта мысль была не лишена очарования. В Вонище непросто найти женщину, похожую на Эйльсу.

– Если бабу охота, так дорога до Свечного закоулка тебе знакома, – сказал я. – Только смотри, чтобы заплатил.

Йохан подмигнул:

– Может статься, и заплачу, Томас.

Не забыть бы проверить вместе с Биллом Бабой, платят ли за вход Йохан и остальные посетители. Если уж владеешь притоном, то не запретишь же таким людям туда наведываться, но пусть тогда платят полную цену, как и все остальные. Бесплатно пользоваться его услугами значило, по сути, красть у девушек, а косвенно – у меня самого. Того, кто подумает, что может не заплатить, а потом осмелится глянуть мне в глаза, ожидает карающая справедливость.

Эйльса сейчас была уже на кухне, Хари растолковывал ей, что да как. Он уже даже раздобыл себе в каком-то из сундуков старый грязно-белый передник и теперь походил на самого что ни на есть заправского трактирщика. Несколько минут мог он проковылять, опираясь на палку, но не более того, и было ясно: придётся всегда иметь под рукой пару человек из отряда, раз уж мы открываем заведение. Это мои улицы, но это ещё ни о чём не говорило, а когда в харчевне пьют пиво и брагу, играют в кости или в карты, всегда есть вероятность потасовки. Хари не сможет прекращать драки в одиночку, в этом нет никаких сомнений.

Я замер у стойки и размышлял, кто лучше всех подойдёт для этого дела, кто будет выглядеть подобающе и не напьётся, и тут в дверях показался Лука Жирный.

– А новая служанка-то ничего, – сказал он, наливая себе пивка из пузатой бочки за стойкой.

– Да уж, – ответил я. Лука не годится – слишком много пьянствует, а кроме того, как коренной эллинбуржец, будет незаменим для других поручений. Не хотелось бы, чтобы он каждую ночь пропадал в «Руках кожевника».

– Она и в цифири-то всякой понимает, и грамоте обучена, – продолжал он впечатлённо. – Сможет книги вести и всё прочее.

Лука проучился в школе ещё меньше моего и, даже если и умел с грехом пополам разбирать буквы, ему это давалось со скрипом. И всё-таки, кроме нас с Йоханом, он, насколько мне известно, единственный в отряде мог хоть как-то читать и вычислять. Котелок-то не мог точно, тут даже школа была бессильна. Сэр Эланд, конечно, утверждал, будто умеет, но никто его ни разу за этим занятием не видел. Думаю, Луку ужасала самая мысль о том, что ему велят вести счётные книги.

– Сможет, – согласился я. – Скажи-ка, что ты думаешь про Мику?

Мика был из старого отряда Йохана, и я не успел ещё как следует его узнать, но это именно его я послал за плотниками, и он тогда отлично справился с задачей.

– У него есть своя голова на плечах, это у нас не всем дано, – откликнулся Лука.

Я кивнул. Сам об этом подумал.

– Тогда его и Чёрного Билли, – вслух размышлял я. – Вдвоём они смогут следить тут за порядком, когда харчевня снова заработает.

Чёрный Билли был здоровенный детина, к тому же и кулаками владел неплохо. Чёрные лица не были в Эллинбурге в новинку, но попадались намного реже, чем смуглые, и уж точно не настолько привычны, чтобы он не привлекал внимания. Я решил – поставлю-ка Билли в дверях, где он будет на виду, а Мика пусть незаметно приглядывает за всем внутри. Должно сработать. Пусть каждый занимается тем, что ему подходит, так я привык руководить своими людьми.

Лука сделал долгий глоток и поставил кружку на стойку.

– Можно сказать кой-чего? – спросил он.

– Что?

– Я про Йохана.

Так я и думал.

– А что с ним?

Лука подлил себе пива, осторожно подбирая слова.

– Ну, он-то ничего не говорил, мне – так уж точно, – начал Лука, – но я-то его знаю ещё… всю жизнь знаю, короче. Ты-то тоже, конечно.

Я кивнул.

– Давай, Лука. Уж я-то знаю, чего можно ждать от моего братца, так что вряд ли ты сможешь чем-то меня удивить.

– «Руки кожевника», – сказал Лука. – Он-то, похоже, думает, это должна быть его харчевня. А ты на его законное, как он думает, место поставил Хари, а Хари-то калека, так что тебе бы ещё двоих отрядить, чтоб следили за заведением, где и одного бы хватило-то. Это он, похоже, думает так-то, вот я о чём.

Лука откашлялся и хлебнул пива, будто тревожась, что наговорил лишнего.

– Ты что же, думаешь, я этого не знаю, Лука Жирный? Огорчаешь ты меня, – ответил я. – Йохан все эти дни с самого утра только брагу и глушит. Видит Госпожа, доверять ему управление харчевней – последнее дело, чёрт побери.

– Знаю, начальник, – сказал Лука. – Я так-то не к тому, что тебе это невдомёк. Так, просто сказал, и всё тут.

Я кивнул и взглянул на Луку Жирного. Его я знал ещё с тех пор, как мы вместе сидели за школьной скамьёй – он, да я, да Йохан, ну и Котелок, конечно. До войны в круг Благочестивых он не входил, но всегда обретался где-то рядом. Ещё тогда, бывало, выполнял он мои поручения, и я понял: этому можно доверять. Задумался я, не пытается ли он таким образом намекнуть, что хотел бы увеличить свою долю обязанностей, – и ведь, может статься, он тут и прав. Эту мысль я как следует взвесил и принял решение.

– Хочу попросить тебя, Лука, кое-что для меня сделать, – сказал я. – Откажешься – зла на тебя держать не буду, а согласишься, заплачу серебром.

– Спрашиваешь, начальник, – ответил он. – Я-то тоже теперь Благочестивый, разве нет?

Да, он Благочестивый, и лучше, чем большинство остальных, понимает, что из этого следует. До войны он достаточно повидал, как делаются дела, и теперь соображает, во что ввязался, и рад, что присоединился к нам. Лука жаден, это я знал, но ему можно доверять. Во всяком случае, до определённой степени. Знать своих людей, знать, какие рычаги ими движут, – как по мне, в этом состоит важная часть умения руководить отрядом.

– Верно, – говорю я. – Все вы теперь Благочестивые, но ты к тому же родился в Эллинбурге и знаешь, как здесь всё устроено. То есть как здесь на самом деле всё устроено, а это не всегда так, как я объясняю ребятам. Они пока изучают город – все, кроме Котелка, разве что, но до войны он не был одним из нас. И о том, как ведутся дела, знает не больше, чем тот же Сэм Простак.

– Что верно, то верно, – сказал Лука Жирный. – Чего же тебе надо-то, начальник?

– Мне нужны глаза, уши и голос в поддержку, – ответил я. – Хочу, чтобы ты наблюдал за ребятами и слушал ихние разговоры, когда меня нет. Что говорят за игрой в кости и болтают по синей будке. Если кто вдруг будет со мной не согласен или станет сомневаться в правомерности моих приказов, хочу, чтобы ты растолковывал, почему он неправ. А потом рассказывал мне, кто там чего говорил. Возьмёшься за такое, Лука Жирный?

Он заколебался, сделал ещё один долгий глоток, поставил кружку на стойку и кивнул:

– А возьмусь.

Я вынул из кошелька серебряную марку и отправил ему через стойку, Лука тут же спрятал монетку. Подходящий человек для подходящего дела, как уже говорилось.

Уже почти стемнело, когда мне наконец выпала возможность побеседовать с Эйльсой наедине. За вечер набралось довольно слушков, сплетен и перемигиваний, и то, что я поднялся к ней в комнату, уже не вызвало дальнейших пересудов, а к ночи половина отряда и вовсе отправилась в Свечной закоулок, чтобы подобрать себе девку. Я заметил – с ними ушла и Анна Кровавая.

Я постучался, Эйльса открыла и впустила меня в комнату. Она улыбалась, я же встал, прислонившись к двери и скрестив на груди руки. Свой немногочисленный скарб она уже распаковала, развесила запасные платья на гвоздях, вбитых в стропила, на полу расстелила матрас. На подоконнике над умывальником выстроился аккуратный ряд пузырьков и плоских шкатулочек.

– Добро пожаловать в ряды Благочестивых, – сказал я. – Живём мы роскошно, как видишь.

– И раньше жили, и снова заживёте, – уверила она, сев на единственный в комнате стул. Я заметил – голос её звучит совсем по-другому. Теперь в нём слышались манеры уже не деревенской лохушки, а даннсбургской аристократки, и всей её неловкости тоже как не бывало.

– Что ты про меня знаешь? – спросил я.

– Всё. Прими за данность, что я знаю абсолютно всё – и тогда тебя ничто не удивит и ты не будешь уличён во лжи, о чём пожалеешь.

– Что ж, я-то о тебе не знаю ничего, так что тут ты меня уделала.

– Да.

– Тогда вот что мне расскажи, – я понизил голос. – Как простая аларийская девчонка стала Слугой королевы?

Она улыбнулась, но на этот раз в улыбке не было ни капли теплоты:

– Я родилась и выросла в Даннсбурге. Мои родители и в самом деле из Аларии, но там я никогда не бывала. И потом – «простая девчонка», Томас? Ты и правда так думаешь?

– Ну а что, тебе ж ведь лет двадцать пять?

Она фыркнула.

– Пудры, румяна и белила не случайно ценятся на вес золота, – она вновь невесело улыбнулась. – Я намного старше, чем выгляжу, и если ты меня недооцениваешь из-за лица и цвета кожи, то выходит, ты дурак, и я этому рада, потому что это значит – мои уловки работают.

– Я не дурак, – сказал я. – Это штучки ваши для меня внове, вот и всё. Слугу королевы я раньше видел только раз, и было ему больше шестидесяти.

– Было ли? Пудры, румяна и белила, Томас, парики и накладные шрамы. Возможно, он был примерно твоего возраста. Возможно, вы с Лукой сегодня утром шли за ним по Торговому ряду на пути к цирюльнику и к портному, а ты его так и не узнал.

Я пожал плечами. Может, она и права, но это не важно. Утверждает, дескать, знает, где я был сегодня утром, даже до встречи с нею, и с кем я был, и что делал. Это от меня не укрылось.

– Может быть, – признал я.

– Не может. Он мёртв.

– В такие уж времена мы живём.

– Один из его осведомителей год назад его предал, – сказала она. – Кто-то отправил его обратно в Даннсбург с четырьмя разными торговыми караванами – одновременно, по кускам. Вот такая у нас грязная работа, как ты бы выразился, и наши враги ничуть не уступают нам в жестокости.

Я прочистил горло и взглянул ей в лицо. После таких слов я действительно разглядел её немолодой возраст. Что-то эдакое было в том, как она держит голову, прикрывает шею от света лампы – с лёгкостью, говорящей об отработанном умении. Да и в том, как изящно складывает она руки на коленях – скрывает отметины времени на костяшках пальцев. А впрочем, сохранилась-то она неплохо. Очень даже неплохо, и я бы ни за что не догадался об её преклонных годах, не скажи она мне об этом сама, и ни за что не заметил бы их признаков, если бы не искал целенаправленно.

– Тогда расскажи мне о Слугах королевы. Я думал, вы вроде как рыцари.

– Мы и есть рыцари, – ответствовала она. – Особый рыцарский орден, напрямую подчинённый короне. Нас не встретить на поле битвы. Рыцарям, о которых ты думаешь, оружием служат меч, копьё и боевой топор. Моё оружие – золото, кружева, пудра, румяна и белила. Ну и кинжал, когда надо. Кинжал можно очень хорошо припрятать, было бы достаточно кружева.

Что ж, думаю, ты-то можешь. Подходящий человек для подходящего дела, думаю. Вот интересно, какое же именно дело поручено выполнить Эйльсе?

Глава семнадцатая

Я ещё не ложился и сидел в общей комнате с Чёрным Билли, когда под утро вернулись, пошатываясь, ушедшие в Свечной закоулок – пьяные и довольные собой. Самой довольной на вид была Анна Кровавая – надеюсь, она нашла то, что там искала. Вспомнил я, как они мило щебетали в харчевне с Роузи, и подумал – видать, всё-таки нашла. Только потом приметил я, что вместе со всеми вернулся и Билли Байстрюк. Я поймал Йохана за руку – тот как раз качнулся назад.

– Только не говори, что вы и Билли дали женщину. Ему всего-то двенадцать годков!

Йохан расхохотался:

– Малой он ещё для этого. Стручок-то у него с твой мизинец будет. Говорит – хочет, мол, с нами, ну я и разрешил, жалко, что ли, а он всю ночь только сидел да зенки пялил на сэра Эланда, пока мы там развлекались. Хрен его знает, на кой. С башкой у парня не в порядке, Томас.

Вижу – при этих словах шрам у Анны на щеке дрогнул, а рукой она снова дотронулась до кошелька. Сегодня ночью спрячет она этот гвоздь Билли под спальник. Знаю, спрячет. Я лишь надеялся, что Госпожа смилуется и Билли не проснётся посреди ночи да не закричит от кошмара, иначе жутко представить, что тогда сделает Анна.

– Эланд, должно быть, рад был его видеть, – сказал я, зная, что нисколько он не был рад. – А как там поживает Билл Баба?

Йохан пожал плечами:

– Он своё дело знает. В заведении чистота, какой сроду не бывало, девки все ухоженные. Ни одна на него не в обиде, так что он, верно, обращается с ними как следует.

– Хорошо, – сказал я. Лицензированные шлюхи на деревьях не растут, так что надо содержать их в довольстве. Роузи, конечно, говорила, что идти им некуда, но, насколько я знал, Кишкорезы с Мамашей Адити на следующий же день примут девиц под своё покровительство, и, думаю, она и сама об этом прекрасно знала. В конце концов, жёлтый шнурок надо заслужить и оплатить, это и отличает их от подзаборных шмар. Это значит, что цена будет выше, а денег – больше. Похоже, в Свечном закоулке работа у Билла спорится.

– Ложитесь-ка спать, ребята, – приказал я. – Завтра Божий день, буду исповедовать всех, кто захочет.

Божий день выпадал через каждые восемь суток, в этот день открывались все храмы, а жрецы всевозможных богов исповедовали верующих и отпускали им грехи. По обычаю, в Божий день не полагалось работать. Впрочем, в тяжёлые времена – а в Эллинбурге нынче были как раз такие – людям приходилось работать, если хотелось есть, и жрецы смотрели на это сквозь пальцы. В армии это всё равно не имело значения, порой трудно было уследить, какой сегодня день по счёту. Под Абингоном я исповедовал каждого в любое время. Как-никак, на войне они могли и не дожить до назначенного дня, но теперь, когда мы снова дома, кажется, стоит внести немного упорядоченности. От капеллана, так же как от дельца, ожидают определённых вещей. Ждут, что он будет жить и действовать определённым образом. Я знал, что нужно будет об этом вспомнить. Служба капеллана в городе в мирное время – совсем не то же самое, что в армии во время войны. Это я знал наверняка, но раньше никогда так не делал. Встряхнулся я, допил брагу, пока ребята расталкивали друг друга локтями в очереди к нужнику перед сном. Чёрный Билли стоял у двери, на своём новом посту, и я подозвал его кивком.

– На ночь можешь дверь-то запереть. Можешь и выпить, если хочешь.

– Спасибо, начальник.

Кажется, ему пришлась по душе новая должность, а особенно – здоровенная дубина, которая висела у него на поясе и устраняла всякие сомнения в том, кто здесь хозяин дверей. Как по мне, дела постепенно шли на лад.

Я подумал об Эйльсе – та сейчас спала наверху в соседней со мною комнате, и нахмурился. Она – Слуга королевы, а спит себе у меня под крышей как ни в чём не бывало. Кто же я сам в таком случае? Осведомитель – от одного этого слова во рту скрутило язык, точно я собрался в кого-нибудь плюнуть. У тебя выбора нет – сказал я сам себе. Это – или в петлю, а последнее улицам, что за этой дверью, мало чем поможет. Это всего лишь торговля. Может, и не все дела пока шли на лад, но почти все.

Наутро у Анны трещала голова, а под глазами от усталости набухли мешки.

– Всю ночь просидела, а он и не пикнул, – сказала она. – Спал на этом ведьмином шипе как долбаный младенец.

– А что я говорил, – улыбнулся я, Эйльса же в это время подала нам по кружке некрепкого пива и по ломтю чёрного хлеба – позавтракать. Она уже нарядилась в чистенький белый льняной передник, рядом с которым передник Хари смотрелся позорно, впрочем, откуда она его взяла – одной Госпоже ведомо. Я лишь предположил, что он с самого начала лежал у неё в котомке.

– Говорил, – не стала спорить Анна. – Я насчёт него ошибалась, Томас.

Я лишь пожал плечами. Как по мне, какой-то гвоздь от выжившего из ума старикашки не доказывает, что вода мокрая, но, если Анну Кровавую это успокоит, буду ему весьма благодарен.

– Стыдиться тут нечего, – сказал я. – Чародейство – штука хитрая, я слыхал.

– Но мы ведь видели то, что видели, – не унималась Анна, и было видно, что она это так не оставит. – Если он не колдун, так кто же тогда?

– Не знаю, Анна. Старый Курт сказал – если Билли от шипа не проснётся, вести мальца к нему, и, полагаю, так мы и сделаем. Только не сегодня. Сегодня Божий день, я буду занят, да и Курт тоже.

– Так он же не жрец.

– Не жрец, но заменяет жреца для кучи народа, особенно на Колёсах. Исповеди он тоже принимает. Как по мне, не должен бы, но принимает.

– И ты сегодня будешь принимать исповеди? – спросила Анна. – В смысле, здесь?

– Можно бы, конечно, распахнуть двери своего великолепного золотого храма и провести всё там, но, чёрт возьми, далека дорога в страну мечты, – ответил я. – Да, исповедовать буду прямо здесь.

В Эллинбурге не было храма нашей Госпожи, был, правда, у неё жертвенник в Великом храме всех богов, наряду с остальными. Но я понимал – там мне не место. Моё место здесь, в Вонище, вместе с отрядом.

Анна прокашлялась.

– Да, – сказала она. – Я… я тогда, наверно, к тебе обращусь.

– Как хочешь. Наша Госпожа выслушает каждого.

Анна никогда ещё ко мне за этим не подходила, и я всегда полагал, что у неё какой-нибудь свой бог, которого она чтит, но, видимо, нет. Она же кивнула и ушла, а я остался размышлять о предстоящем дне.

Покончив с завтраком, я озаботился подготовкой к роли исповедника и поднялся к себе. Облачился в сутану, уселся на стул у оконца и принялся ждать.

Первым был Котелок. Он вошёл в комнату с беспокойным видом, при том что исповедовался у меня кучу раз до этого. Сдаётся мне, так этот обряд казался гораздо официальней – наедине в комнате и в Божий день, а не в палатке за линией фронта и когда придётся. Как бы то ни было, он протиснулся в комнату, не глядя мне в глаза, и неуклюже опустился на колени у моих ног, потупив взор к полу.

– Я желаю исповедаться, отец.

Во время исповеди ко мне обращались только так, но для моего слуха это по-прежнему звучало странно. «Отцом», как по мне, был только мой батя, а я, видит Госпожа, не он.

Кто-кто, но не он.

– Говори, во имя Госпожи нашей, – промолвил я.

– Я человека убил, – начал Котелок. – Никогда раньше этого не делал, ни разу. Той ночью, здесь, когда пришли эти. Взорвался огненный камень, вышибло дверь прямо рядом со мной, и я… я… – Он сдавленно умолк. Я ждал, давая ему время собраться. Так ведь это и делается. Кому-то исповедоваться легко, кому-то трудно, для кого-то это вроде шутки. Мне же всё было едино. Не со мной ведь они говорили, а с нашей Госпожой, а уж как именно они за это принимаются – их личное дело. Каждый по-своему и в удобное для себя время. Вот так и проводил я исповеди.

– А я ведь не боец, – сказал наконец Котелок. – Был я со всеми под Абингоном, но ни разу не было, чтоб кого убил. Оно, конечно, не то чтобы я ни разу не видел, как убивают, или не слышал. Я всего-то сраный повар, но помню, как приволокли назад Аарона на носилках – кишки наружу, синие все и в слизи, помню, он ещё матушку звал. Помню, полковой лекарь отрезал Доннальту руку по самое плечо, а он всё равно тронулся умом и погиб от заражения крови. Помню шум, Томас. Грёбаный шум! Пушки грохочут, целый, мать его, день, стены рушатся, дым, пыль. И вот, значит, когда вышибло дверь, я просто… это… Я-то думал, это всё позади, значит. Думал, всё уже кончилось, я, в конце концов, жив и здоров, а теперь всё уже, значит, но вот когда дверь-то вышибло, я совсем рядом стоял, а тут, значит, и Аарон снова кричит, слышу, и пушки грохочут, а тот человек заходит, ну, значит, я и… Мне его просто пришлось зарезать. Пришлось, понимаешь?

Теперь Котелок уже рыдал, а я простёр руку и возложил ему на голову.

– Пришло его время переплыть реку, и Госпожа наша тебя прощает, – сказал я. – Во имя Госпожи нашей.

По правде говоря, я не имел представления, что бы об этом подумала наша Госпожа Вековечных Горестей. Подозреваю – долго размышлять она бы не стала. Её милостью час Котелка в тот день не пробил – тут, по моему разумению, её участие в деле и закончилось.

Котелок протёр глаза рукавом и кивнул, всё ещё всхлипывая.

– Во имя Госпожи нашей, – повторил он. Встал на ноги и глянул на меня – сопля свесилась из левой ноздри. – Не знаю, смогу ли я… это… Стать Благочестивым, значит.

Я задумчиво кивнул.

– Ладно, ты уж поразмысли об этом, Котелок. Не сможешь – я на тебя за это зла держать не буду, но узнать о твоём решении мне нужно поскорее.

– Да, – сказал он. – Спасибо, отец.

Надо будет велеть Луке проследить за ним повнимательнее, пока он не сделает выбор, подумал я.

Котелок ушёл, после него у меня был Сэм Простак. Сэм Простак ухмылялся и исповедовался в том, что как-то ночью нассал Йохану в бутылку с брагой, когда тот был в отрубе, а Йохан потом оклемался, вылакал и даже разницы не заметил. Сэм Простак полагал, будто это очень смешно, но всё-таки следует в этом исповедаться, а я сказал, что это и вправду вышло смешно, но снова так делать не следует, а то Йохан его прибьёт, я же прощаю и отпускаю с миром.

Пришли почти все остальные, один за другим – исповедаться в том, что пожульничали в кости или что-нибудь украли, чего не следовало, и всех я простил во имя нашей Госпожи. Мелкие проступки от мелких нарушителей меня не интересовали, и осмелюсь заявить, что Госпожу они занимают и того меньше.

Григ из моего старого отряда исповедался в том, что вчера ночью сделал больно своей девице в притоне на Свечном закоулке – и ему это понравилось. Я велел ему встать, вытянул разок ремнём по лицу и крепко сжал нос между пальцами. Когда Григ перестал захлёбываться кровью, то признал, что ему не понравилось, когда ему делают больно, я же простил его и отправил с миром. Завязал себе узелок на память: надо будет приказать Биллу Бабе разузнать, что это была за девица, убедиться, всё ли с ней в порядке, и дать ей недельный отгул в качестве извинения.

Так я в этот день и проводил исповедь, пока в самом конце не вошла в комнату Анна Кровавая и не склонилась передо мной.

– Желаю исповедаться, отец, – произнесла она.

– Говори, во имя Госпожи нашей, – промолвил я.

Анна заговорила, и рассказала она мне совсем не то, что я ожидал услышать.

– Прошлой ночью я возлегла с женщиной, – начала она, и, по крайней мере, эта часть не была для меня новостью.

– Вряд ли Госпоже есть дело до того, с кем мы возляжем ночью, лишь бы оба были согласны. В этом нет нужды исповедоваться, Анна.

Она разъярённо вскинула голову.

– Не рассказывай мне, в чём мне исповедаться! – огрызнулась Анна. – Капеллан выслушивает людей, так выслушай и ты меня, чёрт возьми.

Я моргнул, но кивнул:

– Как хочешь. Так исповедуйся же.

Анна Кровавая прерывисто выдохнула и вновь преклонила голову.

– Я выросла в маленькой деревушке на холмах, на северо-запад отсюда. Ты о ней и не слышал. Мы разводили овец, торговали шерстью, а чтили мы Каменного Отца, а не нашу Госпожу, и никаких жрецов у нас не водилось. Была только матушка Грогган.

Я сидел тихо и ждал, когда она подберётся к сути.

– Матушке Грогган очень даже было дело до того, кто и с кем возлёг, – продолжала Анна. – Как-то раз брат поймал меня вместе с Мэйси, бочаровой дочкой, в отцовском амбаре. Он поднял переполох и потащил нас обеих к матушке Грогган исповедоваться, как мы согрешили друг с другом на глазах у Каменного Отца.

Я понимающе кивнул. Не знаю, что ещё за Каменный Отец такой, но бог, которому нечем заняться, кроме как печься о том, кого ты выбираешь, чтобы перепихнуться, как по мне, немногого стоит.

– И эта самая матушка Грогган, – продолжала Анна всё тише и тише, – она была… из этих.

– Из каких из этих, Анна?

– Да колдунья она была! – выпалила она. – Откуда, думаешь, это у меня, Томас?

Анна запрокинула голову и гневно указала на длинный шрам у себя на лице. Я о нём никогда не задумывался. До того, как мы познакомились, Анна уже год прослужила в армии, а шрамы были у многих солдат. Я пожал плечами.

– Задело в бою, я всегда так думал. Может, по дороге в Мессию.

– Держали меня родные братья, а резала меня колдунья по имени матушка Грогган, ну а было мне всего-то шестнадцать лет, – сказала она, теперь уже тихо и бесцветно. – За преступную любовь с девушкой. Изрезала мне лицо, и в другом месте тоже. И меня, и Мэйси, обеих. Я ведь была когда-то красавицей, Томас. Можешь ли поверить?

Я неторопливо кивнул. Поверить было вполне возможно.

– Она изрезала мне лицо, чтобы я утратила свою красоту и не смогла больше нравиться, а внизу изрезала, чтобы я не поддалась искушению, если всё-таки понравлюсь. То же самое проделала она с Мэйси и наложила на нас своё колдовское заклятье, чтобы мы никогда больше не полюбили. Так прокляла нас матушка Грогган, что, если полюбим другую женщину, та и умрет. Только я не перестала любить свою Мэйси, потому что как можно перестать любить, а потом её рана загноилась, она скончалась, и в том была моя вина.

Анна остановилась, сглотнула комок, после чего снова смогла говорить.

– Вчера ночью… это было первый раз за все годы. Я переспала с Роузи со Свечного закоулка, потому что уж очень она мне приглянулась. Я не могу… ни с женщиной, ни с мужчиной, ни с кем. С тех пор как изрезала меня матушка Грогган. Но я могу кого-нибудь касаться и получать от этого удовольствие. И вот теперь, думаю, с Роузи опять случится то же, что было с Мэйси, и снова по моей вине. Не следовало мне этого делать – подвергать её такой опасности. Вот я и исповедуюсь в этом, чтобы знать, как ты считаешь – всё ли равно нашей Госпоже?

Я сглотнул. Никогда не думал, даже не предполагал, через что прошла Анна Кровавая. Она была моей правой рукой и моим другом, а у меня даже мыслей подобных не возникало. Оказалось, мне нечего ей сказать, и оттого стало стыдно.

– Никогда, – сказала Анна, будто пытаясь как-то заполнить тишину. – Никогда я ни с кем другим не ложилась после Мэйси до прошлой ночи. Долго лечилась от того, что учинила со мной матушка Грогган. Когда оправилась, пошла снова в поля да стерегла овец, как мне и полагалось, но внутри я была мертва, ровно так же, как мертва была моя Мэйси, потому что по какому праву я живу, если она умерла? Несмотря на шрам, один парень из моей деревушки пытался как-то раз за мной ухлёстывать, очень даже прилично, но я сказала – убью, мол, если ко мне прикоснёшься, и он понял, что я не шучу. Когда же пришли к нам в деревушку вербовщики, я их чуть ли не на коленях умоляла забрать меня на войну.

– Ждала ли ты смерти под Абингоном?

– Ждала.

– Надеялась ли умереть?

Она пожала плечами.

– Наверно. Поначалу. Но на войне начинаешь воспринимать всё иначе. Не мне тебе, отец, об этом рассказывать, ты и сам там был. Среди боли и страдания начинаешь замечать вещи, которые дают надежду.

Что верно, то верно. Вспомнились мне примеры храбрости и доброты, каких не увидишь в Эллинбурге, хоть всю жизнь тут проживи. Я лишь кивнул. Об этом не было нужды разговаривать.

– Значит, ты обрела надежду, – сказал я. – И вернулась к жизни.

– Обрела, – сказала Анна. – И вернулась к жизни, вернулась к миру, а потом обнаружила колдовство у нас, чёрт возьми, в отряде – и тогда нарушила своё собственное обещание и переспала с Роузи. Теперь вот боюсь и на неё навлечь то, что случилось с Мэйси.

Я опять простёр руку и возложил Анне на чело.

– В том, что случилось с Мэйси, нет твоей вины, и с Роузи этого не случится. Обещаю, Анна. Госпожа наша прощает тебе твой грех. Во имя Госпожи нашей.

Анна Кровавая подняла на меня глаза, и были они полны слёз.

– И это всё исправит, да?

– Нет, Анна, – вынужден был признать я. – Не исправит, но это всё, что я могу предложить.