Читать книгу "Костяной капеллан"

Анна Кровавая уставилась на труп чародея, на беспорядочные клочки ткани и мяса, на огромное красное пятно на полу – в том месте, где стоял когда-то Григ.

– Я не… – начала она, но тут Йохан пинком поставил стол обратно на ножки и вскочил на него.

– Мы – Благочестивые! – рявкнул он, раскинув руки и размахивая секирой, на которой налипли остатки стражничьих мозгов. Я насчитал одиннадцать состоятельных игроков, оставшихся в живых, все они взирали на Йохана как на беса прямиком из пекла. Нет, так не годится.

Подобрал я перевязь, застегнул, вложил в ножны Плакальщиц – как раз, когда в зал вступил первый из наёмных арбалетчиков с перезаряженным оружием. Лука был всё ещё на улице, командовал обороной здания. Я шагнул на середину зала и строго посмотрел на Йохана, чтобы тот замолчал.

– Меня зовут Томас Благ, – провозгласил я. – Обычно я выгляжу совсем не так, но уверен, вы примете во внимание все обстоятельства. Я делец и хозяин «Золотых цепей».

– Бандиты! – сказала какая-то дама, лихорадочно обмахиваясь веером.

– Деловые люди, – поправил я. – До войны «Цепи» были моими, и теперь они снова мои. Случилась деловая неурядица, только и всего, теперь всё уладилось.

– Человек взорвался! – крикнул парень со скошенным подбородком, кивнув в сторону пятна, которое осталось от Грига.

– Было такое, – ответил я. – У них был чародей, а я такого не ожидал. Больше это не повторится.

– Ну ещё бы, – сказала дама. – Чародея, кажется, с нами больше и нет.

Она прыснула, хихикнула и осела без чувств на руки рядом стоящего мужчины.

– И чёрт с ним, – пробурчала про себя Анна Кровавая.

Всё же дело было сделано. Может быть, далось нам оно нелегко, но, как я сказал ребятам, ни один план не выдерживает столкновения с врагом.

Глава двадцать девятая

Не могло такого быть, чтобы вооружённое нападение с арбалетной стрельбой в самом сердце города прошло незамеченным, особенно в такой близости от Торгового ряда. Я отпустил всех посетителей и присел с бокалом вина – ждать, пока нагрянет городская гвардия. Трупов было слишком много, чтобы пытаться их куда-нибудь спрятать, так что мы и не запаривались. Капитан Роган заявился к нам собственной персоной, как я и предполагал, во главе целого подразделения из двадцати человек с арбалетами, мечами и палицами. К тому времени я, понятное дело, снова исправно платил губернатору Хауэру налоги, и немаленькие, так что я не то чтобы очень тревожился, что там думает Роган по поводу событий этого вечера. При всём при том был он в бешенстве и этого не скрывал.

– Что же это, во имя всех богов, ты, по-твоему, творишь, Благ? – воскликнул он. – Уж меня-то не проведёшь, я всех вас знаю как облупленных. Тут вам никакой шутовской маскарад не поможет!

Капитан стоял посреди главного игорного зала, окружённый десятком гвардейцев, а остальные его ребята в это время выволакивали трупы на улицу в пригнанную для этого телегу; и находился капитан ко мне уж слишком близко. Я посмотрел ему в страхолюдную зверскую рожу и задержал его взгляд. Чего ни в коем случае не стоит делать перед такими наглецами, как Роган, так это отступать или давать слабину.

Отступишь разок – так и будешь потом отступать, уж я-то знаю. По крайней мере отец меня этому на всю жизнь научил.

– Я, капитан Роган, произвожу деловой захват, – уверенно заявил я. – «Золотые цепи» вернулись под своё законное управление и через пару дней снова откроются.

– Ты, чёрт возьми, произвёл резню на глазах у половины города! – рявкнул капитан. – Взять его!

Мы провернули нашу затею на виду у нескольких знатных горожан, хотел он сказать, конечно. Это значило, что от него ждут решительных действий, и ставило его в неудобное положение. Неудобство положения в том заключалось, что приходилось работать, а это в лучшем случае портило Рогану настроение. Этого-то я и ждал.

– Схожу проведаю Дедушку, – сказал я Йохану, тот кивнул в ответ.

– Что-то ты, Благ, борзеешь, – прорычал Роган, но я пропустил мимо ушей его гвардейский рык. Меня нельзя было трогать, и оба мы об этом знали.

– Скоро снова откроемся, – сказал я. – Не припоминаю, чтобы вы были вхожи в данное заведение, капитан. Это может и измениться.

Роган просверлил меня взглядом. За ним водились грешки, как я уже писал, и самым сильным из его пороков была страсть к игре. Он частенько захаживал на скачки, где я нередко отыгрывал скормленные капитану взятки, но ему не хватало веса в обществе, чтобы удостоиться приглашения в «Золотые цепи». Впустить его, понятное дело, означало несколько снизить планку заведения, но после того, что случилось сегодня вечером, думается мне, доброе имя «Золотых цепей» и так уже слегка подпорчено. Я, по крайней мере, знал, что у Рогана куча денег, которые он неминуемо спустит.

– Это… хм, это меня вполне устроит, – сказал капитан. – И всё-таки надо тебя задержать, сам понимаешь.

– Понимаю, – ответил я.

Он кивнул и вывел меня из «Золотых цепей» в окружении гвардейцев, но я был без кандалов и знал, что буду к утру свободен. Вот как обделывались дела у нас в Эллинбурге.

Я готовился, что меня бросят в камеру в подвале губернаторского дворца, хотя бы для проформы, но вместо этого Роган снова привёл меня под ясные очи к самому Хауэру. Было поздно, но губернатор ещё не ложился, хотя и из-за вина, скорее всего. Он принял меня у себя в покоях на третьем этаже, так же как шесть месяцев назад, когда я только-только вернулся в Эллинбург. Выглядел он ещё хуже, чем я его запомнил: растолстел, раскраснелся и приобрёл нездорово-розовые проплешины на черепе среди редеющих волос.

– Дела движутся неплохо, как я посмотрю, – сказал Хауэр.

Губернатор раскачивался на кресле, и когда он махнул мне рукой, вино пролилось из кубка на начищенный до блеска паркет. Я притворился, будто ничего не заметил.

– Благочестивые всегда исправно платили налоги, господин губернатор, – проговорил я.

– За три года не плачено, – гоготнул он. Как по мне, о войне так шутить не следует, особенно тому, кто там даже и не был. Я сдержался, но, думается мне, по глазам он понял, что меня его шутка задела. Очевидно, смутившись, Хауэр закашлялся, а я почуял – Роган придвинулся чуть ближе к спинке стула, на который меня усадили. Плакальщиц у меня, само собой, отобрали, и снова я задумался, смогу ли одолеть Рогана в рукопашном поединке. Он старше меня, по меньшей мере, лет на десять, а то и больше, но я всё-таки сомневался. На мечах – может быть, но не голыми руками.

– События этого вечера весьма прискорбны, но без них было не обойтись, – сказал я. – «Золотые цепи» принадлежали мне. Во время последнего нашего разговора вы сказали, что не думаете, будто бы я стану безропотно сидеть и смотреть, как у меня отжимают моё хозяйство, – ну так я и не сидел. Вот и весь сказ.

– Вот уж точно не сидел, Томас. – Губернатор прыснул в кубок с вином. – Ну уж нет. Здесь, в Эллинбурге, сроду не случалось столько убийств, как за эти полгода, а всё вы с Мамашей Адити.

– Я плачу налоги, – сказал я, – и полагаю, что Мамаша Адити делает то же самое. Я, конечно, не знаю, но это вы уже сами с ней разбирайтесь. Вот что я знаю наверняка, так это условия нашего договора – что-то не припомню, чтобы я их нарушил.

– Может, и не нарушил, – упорствовал Хауэр. – Может, остался верен букве договора, но точно не его духу. Никакие налоги не дают тебе права вести у меня на улицах открытую войну.

– Сегодня был исключительный случай, – заверил я, – очень прискорбный, как я сказал. Повторять такое нет ни малейшего желания.

– Вот ещё бы оно у тебя было. – Он со стуком поставил кубок на стол, расплескал вино ещё больше и погрузил рукав роскошной шёлковой сорочки в образовавшуюся липкую лужицу. Нагнулся ко мне – камзол туго обтянул ему брюхо. Вот оно что, подумал я. Вот зачем я здесь – не только чтобы получить нагоняй.

– Она к тебе приходила? – хриплым шёпотом спросил Хауэр. – Слуга королевы?

Я кивнул, ибо лгать было незачем:

– Приходила.

Хауэр заметно помрачнел, осознавая, что большего ему от меня не добиться. Припомнилась мне наша предыдущая беседа и страх, который читался у него в глазах при разговорах о женщине, которую я знал под именем Эйльсы. Это натолкнуло меня на мысль.

– И что? – нетерпеливо спросил он. – Чего она хотела? Что ты для неё сделал?

– Сделал всё, что она хотела, – сказал я и через силу сглотнул. – Как думаете, сидел бы сейчас я здесь, кабы не сделал, а, господин Хауэр?

– Где она сейчас?

– Не могу сказать.

Я и правда не мог этого сказать, и я это понимал. Если Хауэр пронюхает, что Слуга королевы живёт у меня в харчевне и, мало того, прислуживает за прилавком, то одной Госпоже известно, что он тогда учинит. Так что пока я не делал ничего, чего губернатор от меня не ждал, а о том, что я всего лишь старался как можно быстрее выполнить её поручения, ему, как по мне, знать не стоило.

И всё же я задавался вопросом, насколько глубоко он меня знает и догадается ли об этом сам.

– Мне кажется, как-то быстро ты вернул себе свои угодья, Благ, – сказал Хауэр. Я кивнул:

– Не буду же я безропотно сидеть и смотреть, как меня грабят. Мои люди – солдаты, свое дело знают. Дрались в Мессии, под Абингоном, вернулись домой, чтобы об этом рассказать. Все они умелые, опытные, честолюбивые убийцы. Таким людям надо платить, чтобы держать их в узде. И платить щедро. Понимаете, поди-ка, что будет, если я не смогу им больше платить?

Хауэр кашлянул, отхлебнул из кубка. Я подумал – вот теперь мы поняли друг друга. Мысли о том, что моя банда, дикая и неуправляемая, вырвется в город, хватило, чтобы губернатор задумчиво притих.

– А не стоит ли за этим Слуга королевы?

Я взглянул ему в глаза:

– Я даже по имени-то её не знаю.

Это была чистая правда. Она называла себя Эйльсой, но ведь и я мог назваться бароном лан Маркоффом, что было далеко не так. Я ничегошеньки о ней не знал, даже как её по-настоящему зовут. Я единственный в отряде слышал её безупречный даннсбургский выговор, но кто сказал, что это её подлинное лицо, а не просто очередная маска? Я никогда не видел её без румян и пудры, даже понятия не имел, сколько ей на самом деле лет. Нельзя не признать, что это меня тревожило.

Хауэр вздохнул и посмотрел через моё плечо на Рогана:

– Кто это видел?

– Трудно сказать, господин губернатор, – признался Роган. – Когда подоспели мои ребята, посетители уже разошлись, так что имён я вам не назову, но вряд ли знатные горожане станут распространяться о том, что были в заведении, где курят маковую смолу. Может, кто-то видел схватку на улице, но выяснить это никак не возможно.

– Как же быть? – вслух рассуждал Хауэр. – Следовало бы посадить тебя под замок и оставить гнить за решёткой, Благ.

– Заключённый не платит налоги и не зарабатывает денег, чтобы платить своим людям, – сказал я.

– Да знаю я! – не выдержал Хауэр. – Вы мне как кость в горле, вместе с Адити. Одни только боги ведают, что случится, когда и остальные ваши гнусные собратья притащатся наконец с войны.

Я снова сдержался. На сегодняшний день мы с Мамашей Адити единственные главари кланов, что возвратились из-под Абингона, а кроме нас есть в любом случае только мелкие шайки. Благочестивые и Кишкорезы – две главные силы в Эллинбурге, и это было отлично известно губернатору. Он явно был пьян, но столь же явно было видно, что он боится. Поддержание порядка в городе зависело от сохранения хороших отношений с людьми вроде меня, и он это знал. Если он потеряет хватку, в Даннсбурге это заметят и пришлют подмогу – вернуть утраченную власть. Такого рода помощь, которую неудачливый губернатор мог получить от Слуг королевы, вероятно, снилась ему в кошмарах, и этим, ясное дело, не грех воспользоваться. Я посмотрел на Хауэра и увидел, как он пожирает меня налитыми кровью глазками и силится сообразить сквозь хмельной туман, насколько можно верить моим словам. Я был горд тем, что за вечер ни разу не соврал, хотя, конечно, и чистую правду можно истолковать по-всякому. Уж мне ли не знать? Капеллан я или не капеллан в конце концов? Если разобраться, им двигал страх перед Слугами королевы – так же, как и мной. Для Хауэра это был страх провала, страх вмешательства из столицы. Страх расследования, которое вскроет его тайные художества и то, как он годами прикарманивает казённые денежки. За это губернатора неминуемо повесят – как и меня за торговлю маковой смолой. А в основе явно лежал глубоко коренящийся страх того, что, может статься, где-то в Эллинбурге всё ещё находится Слуга королевы. Хауэр не знал, что я работаю на Эйльсу, но у него вполне могли пробудиться такие подозрения. Что-нибудь придётся с этим делать.

Глава тридцатая

Ночь я, как и ожидалось, провёл в темнице. Надо же подержать меня за решёткой для виду – это я понял и обижаться не стал. Роган, по крайней мере, проследил, чтобы меня покормили как следует и принесли питьевой воды из чистых колодцев с Торгового ряда, а не поили мутной жижей из речки, как обычных заключённых.

Большую часть этой воды потратил я на то, чтобы смыть с рожи слой пудры и румян, пока снова не стал похож сам на себя. Ну, если не считать этих омерзительных усов, конечно.

В тюрьме я бывал и раньше, но только в юности. По неволе я нисколько не скучал.

Камера располагалась двумя этажами вниз от входа во дворец губернатора – тесный каменный мешок без единого оконца, а освещал её лишь слабый огонёк светильника в коридоре, чуть видный из-за решётки на двери. Этот же светильник не давал мне околеть от холода, но едва-едва. На полу валялась соломенная лежанка, кишащая вшами, рядом располагалась деревянная лохань, уже наполовину заполненная чьим-то дерьмищем. Смрад стоял неимоверный. Лежанкой я побрезговал – уселся на сырой холодный пол, прислонился к стене спиною, укутался в шубу и принялся ждать. Утром, ясное дело, Хауэру хочешь не хочешь придётся меня выпустить, а перетерпеть можно всё что угодно, если на короткий срок. Если знаешь, что это когда-нибудь кончится. Это каждому солдату известно.

Уткнулся я подбородком в грудь и стал размышлять над словами губернатора. В какой-то момент я, по всей видимости, задремал, а через несколько часов пришёл Роган и меня растолкал. Выглядел он уставшим, с тёмными кругами под глазами на выкате – вряд ли вообще ложился. Он рассказал: губернатор распорядился пустить слух, будто мы – честные дельцы, на которых напали и ограбили, а мы, значит, исключительно защищались в пределах допустимой самообороны. Я лишь кивнул. Байкам вроде этой нет нужды быть правдивыми, даже хоть сколько-нибудь правдоподобными – коль скоро исходят они из правильного источника. Если губернатор заявил, что было так, – ну, значит, именно так оно и было, в той мере, в которой это касалось большей части горожан. Знать же это просто не волновало. Разве что из-за погибшего юного повесы возникнут неприятности, но, к счастью, угрохал его не кто-нибудь из моих, а чародей-сканиец. Стало быть, гнев общественности обрушится на таинственных чужеземцев, которые встали на пути у столь высокопоставленного члена эллинбургских деловых кругов, как я, и это хорошо.

Меня вновь покормили, а на рассвете вернули мне Плакальщиц. Выпустили из темницы – губернатор принёс извинения и поклялся перед всем миром, что будет сохранять в Эллинбурге мир вопреки тлетворному иноземному влиянию. Вот так дело и было сделано.

В то утро из дворца меня провожал лично капитан Роган, а когда двери открылись, меня ожидало нечто непредвиденное. После ночи в темнице выбрался я помятый, грязный и простуженный, но на многолюдной площади перед дворцом ждала меня Анна Кровавая. Краска совсем сошла у неё с лица, она снова стала похожа сама на себя – в мужском платье, брюках и с ярко-багровым шрамом на бледном лице. С нею были и Йохан, и Лука Жирный, и пять моих ребят, а ещё целая прорва народу из Вонища, человек под двести.

Около двухсот человек с моего околотка – все собрались на морозе, чтобы взглянуть, как я выхожу на свободу по губернаторскому помилованию. Когда лучи утреннего солнца пощекотали мне лицо – лицо добропорядочного эллинбуржца, которого несправедливо обидели какие-то чужаки, а он всё уладил самолично, сборище восторженно загалдело. Правду можно истолковать по-всякому, и мой народ, очевидно, выбрал, что ему приятнее всего будет слышать такую правду. Ну или в таком свете им это преподнесли.

Роган окинул толпу взглядом, пересчитал головы и помрачнел. Явно задумался, что могло бы случиться, если бы меня не отпустили. Бунт – неприятная штука, притом в Эллинбурге далеко не редкая. Если это заставило Рогана задуматься – ещё лучше. Дела в Эллинбурге ведутся на одну десятую часть с применением насилия против девяти десятых с помощью хитрости и правильной самоподачи, и снизить уровень насилия было в интересах каждого горожанина. Кровопролитие делу вредит, это все понимали, но всё же иногда без крови не обойтись. По крайней мере, угроза применить силу может быть полезна при заключении сделки.

Когда я сошёл по ступеням губернаторского дворца на площадь, Анна Кровавая выступила вперёд и протянула ладонь. Мы взяли друг друга за запястья – так испокон веков правая рука приветствовала начальника. Я сжал Анне предплечье и кивнул в знак признательности. Кто же её надоумил? Полагаю, Эйльса или, возможно, Лука Жирный. Глянул я Анне через плечо и рассмотрел в толпе Йохана. Он знал, что Анна среди Благочестивых на более высоком положении, и если до сих пор отказывался принимать эту истину, теперь ему никак уже от неё не скрыться. Она поприветствовала меня как правая рука на глазах у всех, а я ответил на приветствие – слишком много людей это видело, чтобы с этим не считаться. В будущем это может доставить немало хлопот, но я понимал: так надо. Понимала это, верно, и Анна, а также, что ещё вероятнее, Эйльса.

Я вышел на площадь вместе с Анной, меня хлопали по плечу и хватали за руку. Только Йохан остался в сторонке с затаённой болью во взгляде, и, ясное дело, долго эту боль упускать из виду я не смогу.

Лука пригнал изысканную карету, которую мы нанимали прошлым вечером, и можно только догадываться, что, когда мы с Анной и Йоханом в неё садились, смотрелись мы воистину величаво. Последним забрался Лука и захлопнул за собой дверцу. Постучал по крыше, кучер натянул вожжи, и вот мы тронулись. Я сел на заднее сиденье, обитое кожей, и вздохнул.

– Молодцы! – похвалил я. – Очень правильно придумали привести с собой простой народ, губернатору закрыть на это глаза не выйдет.

– Да они сами пришли, – сказала Анна. – Может, Лука запустил слушок, а силой мы никого сюда не тянули.

Я кивнул. Это было хорошо, сказать по правде, лучше, чем ожидалось.

Лука только хитровато улыбнулся и промолчал. Как я заметил, за ночь он успел смыть нарисованную бороду и побриться, и его глазки снова утопали в гладких пухлых щеках. Я готов был поставить серебряную марку: это он стоит за народным подъёмом, и задумался, в какую цену это мне обошлось. И всё же, как по мне, эти деньги были потрачены с пользой, по меньшей мере недовольная рожа Рогана того стоила!

– Как ребята? – спросил я Анну.

– Погоревали немного о гибели Грига, – ответила та, – впрочем, на деле горевали меньше, чем могли бы, – после того, как разлетелась молва о его выходке в Свечном закоулке.

Я кивнул с пониманием. После того случая, как мне известно, многие перестали с Григом водиться да так его и не простили. Теперь, как по мне, он переплыл реку, что отделяла его от Госпожи.

– Да уж, – только и проронил я на это.

– Многих встревожил чужеземный колдун, – продолжала Анна, – но Тесак доказал, что колдуны умирают, как и все прочие, так что страхи невелики. В основном все просто рады тому, что ты вышел из тюрьмы невредимым.

– Просто охренеть, как тебя все любят, Томас, – вставил Йохан, но сидел он, уткнувшись в носки своих сапог, так что прочесть выражение его лица было невозможно.

Вернулись мы в «Руки кожевника», а там уже поджидала меня тётушка Энейд вместе с Браком. Эйльса стояла за стойкой, а в воздухе между женщинами витало враждебное напряжение – его я почувствовал, как только вошёл в харчевню.

Мика с Чёрным Билли, когда я вступил в комнату, подняли всеобщее ликование, а я усмехнулся и на потеху ребятам изобразил галантный поклон.

– «Золотые цепи» снова наши, – сказал я тётушке, и эти слова тоже вызвали восторженный гул. Только вот тётушка не разделяла общих восторгов.

– А ты никак в герои выбился, – проворчала она. – Парень из местных дал отпор гнусным чужакам и победил. Ну что за херня из-под коня!

При её крике все затихли, а я прищурился и встретил пронизывающий взгляд её единственного глаза.

– Конечно, херня из-под коня, тётя, – не стал спорить я. – Хернёй из-под коня удобряют растения, чтоб шибче росли, и так же прямо сейчас растут и множатся рассказы о Благочестивых у нас на улицах. Это же хорошо!

– Да разве? – не унималась она. – Неужто хорошо, Томас? Благочестивые – деловые люди, ну а ты превратил их в солдат. Уличный бой со стрельбой из арбалетов? Причём не где-нибудь, а у самого Торгового ряда! Как, по-твоему, должен смотреть на это губернатор?

Тётушка моя устроила мне выволочку на виду у всего отряда, а уж такого я стерпеть не мог. Со всей силы опустил я раскрытую пятерню на стол, чтобы заткнуть поток обвинений. Придвинулся к ней и сказал тихонько, но в то же время, чтобы слышали все:

– Губернатор должен брать с нас налоги и не совать нос в чужие дела, как всегда и было. И не учи меня, дорогая тётушка, как вести дело. Даже не пытайся.

Я выпрямился, расправил шубу, прошёл через всю харчевню, а все прямо-таки затаили дыхание. Поднялся к себе, а Эйльса пошла за мной. Закрыла за собой дверь – да так и встала, глядя на меня, пока я скидывал шубу. Та была вся в пятнах, пропиталась тюремной сыростью и провоняла дерьмом. Сбросил я шубу на пол и в сорочке развернулся к Эйльсе.

– К чему был весь этот балаган? – спросила она со своим чеканным даннсбургским выговором. Вот именно сейчас предпочёл бы я видеть простецкую, забавную, игривую Эйльсу-трактирщицу, но, кажется, мне досталась другая. Мне досталась Эйльса – Слуга королевы, хотелось мне этого или нет. Глянул я ей в чёрные бездонные глаза и осознал, что да – хотелось! Больше нечего себя обманывать, даже если нынче об этом не может быть и речи. Смешно, знаю, но уж как есть.

– Не стану же я терпеть выволочку от тётушки перед всем отрядом, ты ведь понимаешь, – сказал я. – Я должен…

– Вести себя сообразно с ожиданиями, да, это всё само собой разумеется, – перебила она. – Почему она устроила тебе эту выволочку? Мне показалось, до войны эта старая карга играла в твоём деле важную роль.

– Да уж, играла, – сказал я, опустился на стул и тяжело вздохнул. – Теперь всё иначе, Эйльса. До войны… Да. Благочестивые были деловыми людьми, как она и сказала. Мы с Йоханом, тётушка, Альфрид, Доннальт да все остальные. Мы с Йоханом применяли грубую силу, когда требовало дело, а бывало такое нечасто. С тех пор как мы вернулись, стало всё по-другому, и вовсе не так, как ей хотелось бы.

– Твоё дело строилось на насилии.

– Ну нет, – сказал я. – Строилось оно на угрозах применить насилие и способности к насилию, но почти никогда – на настоящем насилии. В Эллинбурге достаточно и того, что ты кажешься сильным. Человек слаб, Эйльса, и чем он беднее, чем тяжелее его угнетают – тем слабее становится. Когда я бросил ремесло каменщика да заделался предпринимателем, мы с братом и ещё с двумя товарищами вошли в эту самую харчевню и предложили сделку. Предложили защищать заведение от разорения – в обмен на понедельную плату. Нам стали платить. Пекарь, свечник, сапожник – все стали. Вскоре пол-Вонища отстёгивало нам за свою защиту.

– За защиту от вас же самих, да, я поняла, – сказала она. – А если им угрожал кто-нибудь другой?

– Тогда мы выполняли обещание. Как-никак, покровительство есть покровительство. Тогда же ниже, под Колёсами, сформировались Кишкорезы, и, когда они послали своих ребят вдоль реки попытать счастья в Вонище, тут уж мы им показали, что это не больно-то мудрое решение. Два раза случалось такое, не больше того, а потом граница устоялась, и всё стало по-старому: каждый вёл дело у себя в околотке, а друг друга мы не трогали. Так всё и работало. Когда у меня поднакопилось деньжат, я пришёл да и говорю владельцу – покупаю, мол, твою харчевню, ну а он согласился. Никакого насилия. Не было в нём нужды, понимаешь?

– Как же, золотое прошлое, когда и солнце светило ярче, и ты был строг, но справедлив и никогда никому не причинял боли, – с изящных губ моей собеседницы будто яд сочилась издёвка. – Да, Томас, уж я-то прекрасно понимаю, о чём ты говоришь, и это в той же степени истина, что и лицо, которое я вчера вечером нарисовала Анне. Прошлое горько, безобразно и исполосовано шрамами, как твоя подручная, – и ты это знаешь наверняка.

Это уже чересчур. Вмиг вскочил я на ноги, ухватил Эйльсу за горло да припёр к стене.

– Не смей так оскорблять Анну! – прошипел я ей в лицо. – Только попробуй!

И тут же с внутренней стороны бедра, как раз в области яремной вены, безошибочно ощутил прикосновение стали.

– Будет очень разумно с твоей стороны убрать от меня руки и никогда больше их не распускать, – процедила Эйльса.

Так и замерли мы на некоторое время – я сжимаю ей горло, а она держит кинжал, о существовании которого я и не подозревал, на волосок от моей погибели. Надо признать, аларийка застигла меня врасплох. Наконец я отпустил её шею и отступил на шаг, а клинок снова пропал. Кинжал можно очень хорошо припрятать, было бы достаточно кружева. Вспомнилось, как она мне как-то раз так говорила, но, кажись, для этой цели и передник трактирщицы прекрасно сгодится. Я её недооценил, и впредь такой досадной оплошности не допущу.