Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава двадцать вторая

Несколько дней всё было тихо. Не только Анну ранили в Скотобойном закоулке, и каждому требовалось время, чтобы отлежаться и выздороветь. По Нику Ножу, конечно, горевали, но он уже не первый друг, которого мы теряли, и уж точно не последний. Снова приходил Поль-портной со своим подмастерьем, но на этот раз ещё и с подводой – все разобрали себе по новому нарядному платью. Кроме того, ребята приучились наведываться к Эрнсту-цирюльнику в Торговый ряд, и таким образом весь отряд стал наконец похож на настоящих Благочестивых.

В придачу к «Рукам кожевника» отбили мы оба постоялых двора, и всё это хозяйство начинало приносить доход. В харчевне пополнились запасы еды, пива и браги, да и Билл Бабник сдерживал своё обещание. Когда опять настал Божий день и он явился ко мне с отчётами, я не смог не признать – он всё сделал, как мы условились. Взял, правда, не пять, а шесть марок, но снял с них хороший навар. Что ж, четверть этого навара по праву отошла ему.

С утра я принимал исповеди, а после обеда сделал Билла совладельцем постоялого двора в Свечном закоулке. Анна к исповеди не явилась, но я знал: с битвы в Скотобойном закоулке она захаживает к Биллу в заведение каждую ночь – и это идёт ей на пользу.

Мне нравилось, что она довольна.

Всё было путём, кроме одного. Я сказал Старому Курту, что приведу к нему Билли Байстрюка, да так и не привёл. Билли был на вид вполне доволен жизнью, к тому же они с Хари даже, можно сказать, сдружились. Зародилась ли их дружба в ночь, когда Билли парил над умирающим Хари и совершал то, что он там над ним совершил, или же коренилась в лакомствах, которыми Хари подкармливал парнишку на кухне, мне неизвестно, но осмелюсь предположить, что это и не важно. Видеть их вместе было приятно, мне не хотелось разрушать их содружество, но, понятно, сделать это всё-таки придётся.

Наутро после Божьего дня мы с Анной взяли Билли и отправились с ним по двору конюшни, переулками, к тропинке, что ведёт вдоль реки. Анна после удара в Скотобойном закоулке до сих пор хромала, и я было намекнул в том смысле, что ей идти не обязательно, однако, с её точки зрения, тут я был не прав. Поэтому двигались мы медленно, но всё же кое-как дотащились до Колёс вместе с Билли Байстрюком. Наверно, сошли бы мы за счастливое семейство, если бы у Анны под плащом было надето платье, а не мужские штаны, рубаха и куртка, как она настаивала. Посмотрел я на Билли и подумал – а ведь, поди, неплохо бы заиметь семью. Конечно, не с Анной Кровавой; я знал, что этому не бывать, да и, сказать по правде, я бы и сам не захотел. Мы с ней друзья, да и всё. Затем думы мои переместились к Эйльсе, и я почувствовал, что вот тут, наверно, уже другое дело. Мысль была, что и говорить, совершенно дурацкая. Работать на корону мне и так тошно и без того, чтобы думать о Слуге королевы в таком разрезе. Об этом, ясное дело, не может идти и речи, однако я всё думал о ней.

Наконец внимание удалось переключить на переулок, ведущий до двери Старого Курта. Я заметил – к двери приколочена новая крыса, на вид пойманная всего несколько часов назад.

– Дома, – кивком указал я на крысу.

– Ага, – ответила Анна.

Я постучал и произнёс условленную фразу:

– Уму-разуму ищу, златом-серебром плачу!

Старый Курт открыл и, увидев нас, заулыбался.

– Томас Благ и прекрасная дама, – сказал он, – ага, и этот славный отрок тоже здесь!

Билли Байстрюк воззрился на Старого Курта с непроницаемым лицом. Немного погодя обернулся и поднял взгляд на меня:

– Остаюсь, – объявил он. Я моргнул. Точно таким же образом он решил, что Эйльса останется работать в «Руках кожевника». Тогда он был прав, но здесь ведь совсем другое дело. Я не собирался подводить к этому вопросу настолько скоро, или хотя бы не вот так, без предисловия.

– Я пообещал, что посмотрю на вашего мальца, – проворчал старик. – Только и всего, Томас.

– Обучить парнишку надо, – упорствовал я, – ну а он готов начать, вот и всё. Ты ведь знаешь, что бывает с подростками, если уж им в голову что втемяшится. Можно нам войти?

Курт кивнул и провёл нас в пыльную гостиную, где над нетопленым камином висел меч некоего короля. По крайней мере, так утверждал сам Курт. Билли уселся на низенькую табуретку перед холодной решёткой и задрал коленки к подбородку. Он был словно у себя дома.

– Хм-м-м, – протянул Курт, поглядывая на парнишку.

– Мы установили, что он не колдун, – сказал я, хотя, как по мне, ничего такого мы не узнали, – но что-то в нём всё-таки есть. Отмеченный богиней – это да, но Госпожа наша людей не исцеляет. По всей видимости, их исцеляет сам Билли, и это, верно, значит – в нём есть задатки к чародейным искусствам.

– Может, и есть, – не стал спорить Курт. Он сел и посмотрел на Анну. – А что скажет прекрасная дама?

– Скажет, что она тебя зарежет, если ещё раз так её назовёшь, – прорычала Анна. – Меня зовут Анна Кровавая.

Курт фыркнул, но послушался.

– Ну что ж, – сказал он. – Так и что же ты скажешь, Анна Кровавая?

Она перевела дух и тряхнула головой. Это всё ей не по нутру, чуял я, но Анна знала, что нужно делать.

– Обучи его, – сказала она.

– Здесь вам не академия чародейства, – проворчал Курт. – От меня не выучится он ни философии, ни математике, разве только самой простой арихметике. Я не гадаю по звёздам, как в Даннсбурге, не вызываю демонов и не заключаю с ними соглашений. Это высшая магия, а я этим всем не занимаюсь.

Я сдержался.

– Чему же ты сможешь его научить, Старый Курт?

Старик опять фыркнул и махнул рукой в сторону камина. Что-то резко затрещало, угли в жаровне занялись и пустили клубы едкого дыма, не уходящего в трубу. Анна зашипела и отступила на шаг назад, схватившись за кинжалы.

– Полегче, Анна Кровавая, – осадил я её. – Мы ведь тут как раз за этим.

– Могу научить его искусству, ежели хватит у мальца смекалки и желания учиться, – сказал Курт. – Искусство моё самое приземлённое, это не звёзды, демоны или споры о высоких материях. Ворожба, как это кличут чародеи. Низшая магия. Эти господа смотрят на моё искусство, задрав нос, как на что-то ниже их достоинства. Может, так оно и есть, с их-то кошельками. У богатого чародея есть слуги, чтоб топить ему печь, а у искусника никаких слуг нет, так что он облегчает себе жизнь, как умеет. Искусник умеет разжечь огонь и потушить огонь, залечить рану и нанести рану. Искусник может рассказать тебе то, что ты и сам знал, да позабыл, может предугадать, что готовит завтрашний день.

– А ты что думаешь, Билли? – спросил я парнишку. – Хочешь учиться здесь, у Старого Курта?

Билли уставился на огонь, и пламя вдруг погасло, только к потолку лениво взвилась последняя струйка дыма.

– Остаюсь, – повторил он, как видно, окончательно приняв решение.

Я кивнул и посмотрел на искусника. Тот нахмурился и строго глянул на Билли.

Мне пришло на ум: а ведь это, наверно, не Курт потушил пламя. Старик прокашлялся, как будто готовясь что-то сказать – может, и передумать, ну а мне этого не хотелось.

– Ты ведь захочешь оплаты, – сказал я.

– Захочу, – согласился Курт, и, может, именно разговор о деньгах наконец-таки поколебал его неуступчивость. – По одной серебряной марке в неделю, за моё потраченное время и его содержание. Ни медяком меньше, тут уж торгуйся – не торгуйся. Если стану учить мальца, станет не хватать времени на всё остальное, да и почему это у меня в карманах должно быть пусто? Марка в неделю, Благ, а ведь я возьму с тебя за шесть недель вперёд – или можешь проваливать.

Это были большие деньги, но у меня их хватало. О цене никому не надо знать, так что смело могу пустить в ход свою заначку, и никто меня ни в чём не заподозрит. Я кивнул:

– Согласен. Только это всё между нами, Старый Курт. Благочестивые знают, что Билли идёт к тебе на обучение, но цену придётся сохранить в тайне. Справедливо?

– Справедливо, – кивнул искусник. Встал, сплюнул на ладонь, я на свою тоже сплюнул, и мы по старинке пожали друг другу руки. Я порылся в кошельке, выудил шесть серебряных марок и передал их Курту. Старик снова кивнул, и дело было сделано. Вот так Билли Байстрюк встал на путь обучения чародейству.

Глава двадцать третья

Когда мы возвратились в харчевню, там уже ждала меня тётушка – восседала в общей комнате с кружкой пива в руке. У неё был тот самый всегдашний вид, какой я запомнил ещё ребёнком – каждый раз, когда собиралась меня выпороть, она смотрела именно так.

– Тётушка Энейд, рад тебя видеть, – сказал я.

За спинкой стула, словно телохранитель, стоял Брак, на его лице застыло одновременно гордое и дурацкое выражение. Его я не видал с тех пор, как Энейд вернулась к себе домой, и можно только догадываться, какими байками забивала она ему голову по вечерам.

– Подойди-ка, Томас, присядь и побеседуй со своей толстой старой тёткой, – сказала она, и было это скорее не приглашение, а приказ. Я ему подчинился, а Анна Кровавая исчезла в подсобке, чтобы снять снаряжение.

– Как поживаешь, тётя? – спросил я. – Дом, я надеюсь, для жилья подходит?

– Дом у меня прекрасный, не беспокойся, – она пристально разглядывала меня своим единственным глазом. Склонилась над столом и спросила, понизив голос:

– А что это за профурсетка у нас за стойкой, и откуда она, на хрен, взялась?

Я закашлялся и мысленно вознёс хвалу нашей Госпоже за то, что у Эйльсы слух оказался недостаточно чутким, чтобы уловить тётушкины слова.

– Эйльса трактирщица, а не профурсетка, – сказал я. – Она здесь работает и свою работу выполняет исправно.

– Она ещё кое-чем занимается, если послушать, что твои ребята болтают, – для пущей выразительности Энейд ухватилась за промежность, и это немедленно напомнило о её собственном солдатском прошлом. При всём при том не это мне хотелось видеть от своей стареющей тётушки.

– Ну болтают, – сказал я, стараясь не обращать внимания. – Что с того-то?

– Ты меня разочаровал, Томас Благ, – протянула она. – Я-то думала, наверно, ты с Анной, да, но вот с этой? Ты – и какая-то иноземная профурсетка с чайного корабля?

– Она не профурсетка, – повторил я, начиная терять терпение, – и вовсе не с чайного корабля. Да, так ты, значит, думала, что это будет Анна? Нет, тётя. Точно не Анна.

– Если ты не видишь дальше шрама, значит, неправильно я тебя воспитала, Томас, – проворчала она. – Анна хорошая женщина, уж я-то чую.

– Да уж, женщина она хорошая, – согласился я. – И хорошая подруга. Только Анне не по нраву мужская компания, тётя, если понимаешь, о чём это я.

Тётушка Энейд уставилась на меня, затем отвернулась и сплюнула на пол:

– Вот кобла проклятая!

– Ну а ты-то чего прикопалась в самом деле-то?

– Ну я-то знаю, как незнакомая женщина может подобраться к мужчине, – сказала она. – Не хочу, чтобы вот эта вот нашёптывала тебе на ушко всякое через подушку по ночам да морочила тебе голову.

Моя голова никогда не делила с Эйльсой одну подушку, но, глядя, как она бойко перемещается между столами и подаёт выпивку, я не смог не признать про себя – мне бы этого хотелось. Было в ней что-то такое, что меня очаровывало, и не только во внешности. Меня впечатляло то, как легко свыклась она с нашим образом жизни, как запросто держит себя что с отрядом, что с посетителями. Ребята её все, кажется, любят, и так оно и должно быть. Будь она и в самом деле моей подругой, подумал я, – было бы здорово и для меня самого, и для всех Благочестивых. Любому начальнику могла бы она стать прекрасной женой.

Об этом не может быть и речи, ясное дело, но всё равно хотелось, чтобы было по-другому.

Не скоро ещё смог я избавиться от тётушки Энейд, почти к полуночи, и тогда Браку пришлось помочь ей встать и выйти. Одной рукой она опиралась на клюку, а другой – на его руку, и всё ещё заметно пошатывалась, ковыляя к двери. Удивительно, сколько может вылакать старуха, если решительно возьмётся за выпивку, причём на халяву. Когда дверь за ними закрывалась, увидал я, как рука Энейд переползла с руки Брака к нему на задницу, но притворился, будто ничего не заметил. Она почти втрое старше, но, как по мне, это их личное дело, и меня нисколько не касается. Я-то знал, на что тётушка способна, и лишь тешил себя надеждой – Брак понимает, что она за женщина.

Я вздохнул и огляделся. Теперь гостей уже совсем не осталось, только Благочестивые да Эйльса. Я кивнул Чёрному Билли и велел закрываться на ночь. Эйльса дребезжала грязными стаканами и относила их в кухню, а я встал и направился следом. Когда я вошёл, Хари поднял свою трость и захромал прочь из комнаты, давая нам возможность уединиться.

– А тётушке твоей я совсем не понравилась, господин Благ, – хихикнула Эйльса. Я закрыл дверь пинком и посмотрел ей в глаза:

– Не понравилась – что ж, научится как-то с этим жить.

– Да уж, лучше ей этому научиться, – сказала Эйльса уже своим собственным голосом, после того как закрылась дверь, – ну или тем, который я считал её собственным. Может, это тоже личина, чего не знаю, того не знаю. – Последнее, что мне нужно, – чтобы эта старая боевая кляча путалась под ногами. Все остальные приняли нашу притворную близость, вот и ей придётся.

– Вот она и примет, – сказал я.

– Тогда хватит об этом, – сказала Эйльса. – Есть новости. Сканийцы засекли твоё возвращение, которое теперь едва ли кого-нибудь удивит. Не думаю, что они попробуют отбить постоялые дворы, но лишь потому, что эти дворы для них не несут особой важности, а ты избрал слишком выгодную позицию для обороны, чтобы у них это легко получилось, – и я этим очень довольна. «Золотые цепи» по-прежнему у них в руках, и думаю, это единственное из твоих заведений, которым они действительно хотят обладать. Впрочем, тебя всё равно попытаются выманить, дадут тебе развернуться пошире, пока не переоценишь свои силы, пути снабжения не оборвутся, и ты вдруг не обнаружишь, что у тебя больше не хватает людей для контроля над такими обширными владениями.

Я кивнул:

– Я и сам догадался.

– Что же ты будешь делать?

– Закрепляться. Отстраивать те три заведения, что у меня уже есть, может быть, найму ещё кого-нибудь, если решу, что мне нужны люди. Теперь, когда я снова получаю доход, можно будет прогнать кой-какие средства из моих заначек через торговлю, чтобы деньги выглядели законными. Для этой игры требуется терпение, но играть я в неё умею.

– Нет, – голос Эйльсы зазвучал холодно и резко. – Тебе только кажется, что умеешь.

Она сидела на стуле, челюсти были крепко сжаты. Пригласила меня сесть, словно принимала у себя в гостиной. Вот так всегда, когда работаешь на корону, – тобой помыкают и заставляют почувствовать себя мелкой сошкой у тебя же дома, и никакое хорошенькое личико этого положения не исправит. Либо так – либо в петлю. Я проглотил её слова как горькое лекарство, но это вовсе не значило, будто они мне приятны.

– Как так?

– Ты мыслишь мелко, Томас, но тогда ты и человек мелкий. Сцена, на которой мы играем, больше, чем ты можешь себе вообразить. Последнее, что тебе стоит делать, – это закрепляться. Тебе надо расширяться быстро и решительно, пока они этого от тебя не ждут.

– Так ты же только что утверждала обратное, – опешил я.

– Нет, – отрезала она. – Я утверждала, что они попытаются тебя выманить и дать развернуться пошире, а не то, что ты должен позволить этому случиться. Пусть думают, что ты играешь им на руку. Верни себе всё, что у тебя было, решительно и быстро, насколько возможно. Я со своей стороны могу поддержать деньгами, если нужно будет нанять людей и закупить оружие. Есть у меня и подготовленные люди, которых мы сможем внедрить к новобранцам, если возникнет потребность. Опасные люди. Сканийцев, Томас, необходимо остановить.

Мне нравится думать, что я не дурак, но Эйльса, кажется, пытается выставить меня перед самим собой полным олухом. Меня это, впрочем, не заботило. Вот ни капельки. Перегнулся я через стол, пока не оказался к ней почти вплотную.

– Неприятно об этом говорить, – тихонько начал я, – но мне эти твои сканийцы на хрен не сдались!

Я кричал ей в лицо, а она даже не моргнула. Только удержала мой взгляд и медленно поднесла палец к губам.

– Ш-ш-ш, – сказала она мне, как ребёнку. – Понимаю, Томас. Это моё дело, тебя оно не касается, и тебя в него втянули против воли. Но пойми и ты – произошли перемены, и мы переместились из области догадок и предположений в неприятную определённость. Если нам не удастся остановить их проникновение – будет новая война, и в ней мы проиграем. Будет новый Абингон, прямо здесь, у нас на родине. Если думаешь, что на юге выполняли вы грязную работу, ты не представляешь, что нам устроят сканийцы. На войне – и потом, когда победят.

Я сглотнул, во рту у меня вдруг стало сухо, как в пустыне. Абингон никогда не вытравить у меня из памяти, но с ним давным-давно покончено, он так далёк, что сейчас ощущается почти как сон, как кошмар, от которого я благополучно проснулся. Взглянул в тёмные глаза Эйльсы – и померещилось, словно в них отражаются огни боёв, из глубины её чёрных как смоль зрачков целятся в меня жерла пушек. Я потянулся за стаканом. Напиток удалось не расплескать, но рука слушалась едва-едва.

– Скажи, чего ты от меня хочешь, а я об этом подумаю.

Эйльса заговорила, а я принялся слушать.

В ту ночь я не мог уснуть. Мысли всё возвращались к тому, что сказала Эйльса. Будет новый Абингон, прямо здесь. Уж этого я никак допустить не мог, даже если остановить развитие событий не в моей власти. Это мои улицы, на них живут мои люди, и я не желаю видеть, как они превращаются в дымящиеся развалины и горы гниющих трупов, какие мы оставили за собой на юге. Хорошо, но я знал – отряд будет против.

Ребята не отличались богатым воображением, и, по их мнению, им уже нечего делить с королевой, которая отправила их на войну помимо воли. Когда приходило время мне объявить, что мы пойдём отбивать новое заведение, я был уверен – отряд за это возьмётся. Если же проведают, что мы это делаем по приказу какого-то там агента короны, они возмутятся, и по меньшей мере половину людей я потеряю. Эти парни не заботятся ни о судьбах отечества, ни о том, что там сказано или не сказано в законах. Так-то, если бы заботились, толку мне от них как от Благочестивых было бы мало. Нет, живут они исключительно для себя, пытаются выбросить из головы войну и извлечь из своей жизни хоть что-нибудь новенькое. Я пообещал, что они разбогатеют и будут наслаждаться всеми мыслимыми радостями. Наверно, я по-прежнему могу сдержать это обещание, но если подумают, что я работаю на кого-то ещё, кроме себя, – усомнятся в моих словах, и довольно скоро. От деловых людей ждут определённых вещей. Например, своекорыстия, и если я сделаю так, мне придётся удостовериться, что выглядит это, будто я действую в собственных интересах да в интересах Благочестивых, а больше ни в чьих. Что бы ни случилось, этим решением я не мог поделиться ни с Анной, ни с Йоханом, да ни с кем, даже с тётушкой Энейд. Иногда предводителю приходится таиться ото всех и принимать трудные решения в одиночку. Сошлись мы все, будучи солдатами, а в армии решения принимаются отнюдь не голосованием. Приказы спускаются сверху вниз, им повинуются, так уж устроена война.

К этому времени почти уже рассвело. Я сбросил одеяла и неслышно подошёл к окну, глядя в уличную предрассветную серость. На мостовой сверкали капли росы, и от этого булыжники переливались, будто чёрные жемчужины. Я наклонился вперед и припал лбом к окну, почуяв кожей прикосновение холодного стекла. Абингон. Вспомнились мне дым, пыль и грохот, осадные орудия, палящие день и ночь, чтобы сломать неприступные стены. В городе всё объято пламенем. Свирепствуют болезни. Зараза попадает в раны, и люди с криком погибают в постели. Обозы потеряли или разграбили, люди дохнут с голоду. Даже Котелок не мог производить продовольствие из пустоты, но он предпочитал ловить крыс нам на обед, чем видеть, как мы голодаем.

Вода почти вся гнилая, и уже привычно видеть, как по ногам бойцов струится из их отравленных потрохов жидкий понос. Абингон – там я видел людей, доведённых неумолчным грохотом пушек до такой степени безумия, что они начисто забывали свои имена. Вспомнился мне и один парень, которого привели ко мне как-то на исповедь, точнее, приволокли два полковничьих амбала. Подкосил беднягу боевой шок – и днём раньше он бежал с поля боя, потому что попросту не мог ни секунды больше там находиться. Привели его ко мне исповедаться, а он и говорить не мог, только плакал. Затем парня казнили за трусость. Нет, не бывать новому Абингону! Ни здесь, ни сейчас. Никогда. Жуть несусветная, но всё же мы были на победившей стороне – те, кто осаждал Абингон. Каково пришлось защитникам города, осаждённым, я даже не отваживался представить. В Абингоне жрали своих же собственных мертвецов, пока всё не кончилось, и слыхали мы рассказы о том, как голодающие солдаты забивают на мясо детей. А мы проиграем. Вы не познали настоящего пекла, если не видали города в осаде. Вот что здесь произойдёт, если сканийцы своего таки добьются. Я сделаю всё что угодно, лишь бы не повторился Абингон, тем более здесь, в моём родном городе. Приходится порой взвешивать два зла на ладонях и выбирать то, что полегче. Если это означает работать на корону – так тому и быть. В такие уж времена мы живём.

Приняв решение, я вернулся в постель и смог наконец уснуть. Вот так показал я, что готов служить Слугам королевы.