Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава тридцать восьмая

Этим вечером мы не стали открывать «Руки кожевника», а в общей комнате собрал я все три отряда, чтобы обратиться к ним с речью. Йохан, Стефан, Эрик и Тесак составили одну ударную бригаду. Анна, Борис и я с Билли Байстрюком вошли в другую, а Лука Жирный, Сэм Простак Мика и Чёрный Билли оставались оборонять харчевню. Я был уверен – сэр Эланд и его наёмники не отдадут задаром «Золотых цепей», и оставалось только надеяться: Билл Бабник достаточно натаскал своих новичков, чтобы они смогли удержать дом в Свечном закоулке. Скотобойному закоулку, как по мне, ничего не грозило, потому что находился он дальше всего от Колёс и представлял наименьшую ценность. Остальные мои заведения всего лишь платили мне дань и не имели постоянной охраны. Что ж, хорошо, коли так.

Все надели доспехи и вооружились до зубов, Анна Кровавая лично проследила за тем, чтоб никто не напился. Кроме Йохана, само собой. С этим-то уж ничего не попишешь.

– Порядок, – обратился я к ребятам. – Сегодня даём бой на Колёсах. Отсюда туда есть два пути – тропинка вдоль реки и Доковая дорога. Йохан, поведёшь свою бригаду по тропинке. Сверните в переулок за домом Старого Курта и выходите в конце Доковой дороги, откуда точно не будут ждать напасти. Всех, кто попытается вам помешать, мочите. Свою партию я поведу отсюда прямо вверх по дороге, они увидят, как мы подходим. Так мы заманим лисицу в долбаный курятник, как только они выдвинутся на нас, выступайте и берите их с тыла. Всем всё ясно?

Послышался хор возгласов и хмыканий, я удовлетворённо кивнул.

Эйльса стояла за стойкой, несмотря на то что харчевня не работала, и я с ней переглянулся. Она коротко кивнула, и тогда всё было готово. Мы низко нахлобучили капюшоны своих плащей и выступили навстречу вьюге.

Идти по Доковой дороге было с добрую милю, от окраины Вонища до начала переулка, заходящего за дом Старого Курта, но этого просчёта у меня в плане никто не заметил. Это не то чтобы был просчёт как таковой, но если мои надежды не оправдаются, он мог нас и подвести. Ждать, что отряд Йохана прокрадётся вдоль реки и соединится с нами раньше, чем нас разобьют наголову, было бы, конечно, глупо, если во владения Кишкорезов вторгнется только наша боевая четвёрка. Я-то тешил себя надеждой, что вместе с четвёркой будет воз огненных камней и ещё пять бойцов, умеющих с ними обращаться, но, кажется, сегодня ночью этому сбыться не суждено. Впрочем, есть у меня кое-что почти настолько же убойное. У меня есть чародейная сила, по крайней мере, на неё я возлагал большие надежды.

– Как ты, Билли? – спросил я парнишку, когда мы приблизились к границе моего околотка.

– Будем драться, – сказал Билли. – Здорово, чёрт возьми.

– Да, будем драться, – сказал я. – Но сегодня будет у нас не бой, а налёт. Знаешь, Билли, какая задача у налётчика?

– Ударить сильно и стремительно, сжечь всё дотла и смыться, покуда нас не сцапали, – в точности повторил Байстрюк по памяти слова командира.

– Правильно, молодчина, – похвалил я. – Именно этим налётчики и занимаются. Ударяют стремительно и сжигают всё дотла. Если я попрошу тебя, Билли, что-нибудь поджечь, окажешь мне такую услугу? Например, цех или постоялый двор?

Он поднял глаза на меня, хотя, сказать по правде, к этому времени отрок уже почти сравнялся со мной по росту.

– Искусством? – спросил он. Я кивнул.

– Да, дружище, искусством.

– Смогу, – ответил парнишка и ухмыльнулся. – Старый Курт мне ничего крупного поджигать не позволял, но если попробую, то смогу, я знаю.

– Молодчина! – повторил я. В темноте я почуял на себе недовольный взгляд Анны, но пришлось оставить его без внимания. Билли Байстрюк уже вполне зрелый боец, не хуже других, нравится это Анне или нет. Если верны мои прикидки, из моих людей он самый опасный. Ну, может быть, за вычетом Тесака. Вспомнилась мне битва в «Золотых цепях», как мы укрывались за столами от сканийского чародея. Вспомнилось, как Тесак подкрался к нему со спины и вскрыл ему шею, и никакое грёбаное чародейство тогда чужака не спасло. Тесак тоже весьма опасен, напомнил я сам себе. Ко всему прочему, он по-прежнему остаётся не моим солдатом, а человеком Йохана. Все мои попытки выстроить с ним доверительные отношения оказались бесплодны. Он с явной радостью перебрался на постоялый двор в Скотобойном закоулке, и с тех пор мы почти не виделись. Говорил он очень мало, и я не имел ни малейшего понятия, какие рычаги им движут. Что-то привязывает Тесака к моему брату, какие-то узы преданности, закалённые войной, но что же именно, выведать так и не удалось. Я не знаю даже, откуда он родом, но умеет он такое, чему обучают отнюдь не каждого призывника. Поставил бы золотую крону против ломаного медяка: до войны Тесак был наёмным убийцей, но где он промышлял и на кого работал, оставалось загадкой. Пока он в рядах Благочестивых, всё прекрасно, но доверял я ему даже меньше, чем сэру Эланду – пока тот не доказал свою преданность; в общем, тут есть над чем покумекать.

– Порядок, – сказал я и оправил плащ на плечах. За плечами над толстым слоем кожи ощутимо мешала кольчуга. – Вот за этой улицей кончается Вонище. Там – Доковая дорога, ведёт через все Колёса к морским причалам. Всё вокруг – владения Кишкорезов. Ну а мы сейчас прогуляемся вдоль по этой улице, не спеша и со вкусом. Билли, жилые дома не трогай, но заведения, на которые я укажу, жги безо всякой пощады. Анна, Борис, если какой-нибудь говнюк вылезет нам навстречу и попробует нам помешать – мочите его без жалости. Когда состыкуемся с Йоханом и его ребятами – разворачиваемся и драпаем назад до Вонища, точно за нами сами боги войны гонятся. Все всё поняли?

В ответ мне закивали, а улыбка на лице у Билли Байстрюка показывала, как ему не терпится приступить к налёту.

– Да, дядя Томас, – сказал он.

Мы вышли на Доковую дорогу, и первой нам попалась пекарня, которая, как мне было известно, платила дань Мамаше Адити. Я указал на здание, и Билли улыбнулся ещё шире. Остановился посреди улицы и уставился на окно лавки; его накидку постепенно заносило снегом. Через миг лавка озарилась изнутри бледным огоньком. Потом он стал ярче, наконец стало видно, как стёкла лижут языки пламени.

– Готово, – сказал парнишка.

Я кивнул, и мы двинулись дальше.

– Колдовство, – вполголоса пробурчала Анна.

– Чародейство, – поправил я. – Это не одно и то же, Анна.

Не уверен, что вижу между ними разницу, но Анна пусть эту разницу почувствует.

За нами послышался крик, со звоном стали лопаться стёкла, зазвучали испуганные голоса – это пекарь с семейством боролись с пожаром. Они не были мне врагами, но ведь и жители Мессии мне ничего плохого не сделали. Так же и в Абингоне. Мирное население всегда страдает во время войны, ничего уж тут не попишешь. Я точно так же не мог встретиться с Кишкорезами в открытом бою, как и наши полководцы не могли ввести гарнизон в Абингон, минуя городские стены. Пришлось нам палить по этим стенам из пушек и брать город штурмом, всё на своём пути предавая огню и мечу. Как по мне, нынче было то же самое.

– И вон там, – указал я на свечную лавку. Та вспыхнула даже бодрее, чем я ожидал, а пламя затем перекинулось и на соседнюю лавку портного.

Эллинбург по большей части построен из оштукатуренного дерева, а оно горит хорошо даже холодной и сырой зимой.

Мы же поспешили дальше, слушая, как за нами множится крик и переполох. Это всё, впрочем, были только заведения под покровительством у Кишкорезов, и при том, что мы порядком доставили им хлопот, настоящего ущерба толком пока нанести не успели. Для этого надо добраться до «Жеребятни».

К лошадям эта «Жеребятня» отношения не имела. Это было любимое место Мамаши Адити во всём Эллинбурге: бордель, в котором трудились мальчики. Она и сама предпочитала ребят помоложе, кроме того, хватало и мужчин, которые разделяли её предпочтения, и заведение процветало. «Жеребятня» располагалась почти в самом конце Доковой дороги – там она привлекала заезжих моряков, которые за время плавания приохотились к смазливым юнгам. «Жеребятню» я задумал спалить дотла. С этим, однако, следовало быть поосторожнее. Тамошние мальчики никому ничего плохого не сделали, и при том, что мирное население всегда страдает во время войны, я не хотел бы видеть их муки. Как по мне, эти ребятки уже и так натерпелись всякого. Тут-то и начиналась вторая часть моего замысла, которой я не делился ни с кем.

Глава тридцать девятая

Доковая дорога осталась позади, теперь бригада шла переулками. Видя, что на всём протяжении главной улицы полыхают пожары, Кишкорезы, поди, не станут спокойно на это смотреть, а вступать в открытый бой сейчас нам без надобности. Особенно всего с двумя взрослыми бойцами и мальчишкой. Колёса я знаю лучше, чем большинство жителей Вонища, и это было одной из крайне немногих заслуг моего отца. Когда я был ребёнком, он, как уже писалось, строил дом для Старого Курта – вот и меня, бывало, брал с собой. Уже и не припомню, сколько раз гоняли меня местные отморозки, так что пока я от них удирал, спасая свою жизнь, вызубрил все эти закоулки как свои пять пальцев. Надо сказать, такого рода воспоминания накрепко въедаются в память.

Анна, Борис и Билли шли за мной по узким проходам – все молчали, слышен был только рёв пожара, который тушили на главной улице. Я вёл отряд приблизительно вдоль Доковой дороги, извилисто петляя между цехами и доходными домами. Остановились мы только раз – я указал на заднюю стену сапожной лавки и велел Билли подпалить её с тыла. После этого мы поспешили дальше, пока наш переулок не упёрся в площадку позади «Жеребятни».

– Значит, так, – объявил я. – Вот оно. Вот любимое заведение нашей Мамаши Адити, и я желаю, чтобы оно сгорело дотла. Но не сразу, сперва надо кое-что провернуть. Там ребята внутри, нужно дать им выбраться на улицу.

– Что за ребята? – не понял Борис.

– Мальчики-шлюхи, – пояснил я. – Молоденькие. Слишком, чёрт побери, молоденькие для своего ремесла. Мы выведем их из здания.

– Только как? – спросила Анна.

Я оглядел стену «Жеребятни». У чёрного хода стоял один-единственный привратник – прислонился к стене и увлечённо ковырялся в носу. Если его убрать, мы сможем проникнуть внутрь, подняться по лестнице в номера, где трудятся пацанята, и вывести их, не привлекая постороннего внимания.

– Вот этого, у дверей, – сказал я Анне, – сможешь вынести?

Анна вскинула арбалет, примерилась, как полетит болт, жмурясь на летящий снег.

– Возможно, – сказала она. – Темно, а под таким углом ещё и хрен прицелишься. Ничего не обещаю.

Плохо. Если она промахнётся, привратник поднимет тревогу, и тогда всё пойдёт псу под хвост, это уж ясное дело. Я уже открыл было рот, но меня перебил Билли:

– Я могу, дядя Томас.

Я нахмурился:

– Его надо прикончить, Билли, понимаешь? Тихо, быстро, и чтобы не видел никто.

Парнишка кивнул:

– Я знаю. Он умрёт.

Мы переглянулись с Анной, но я знал: когда Билли говорит, что что-нибудь случится, так всегда и случается. Если он сказал, что сможет, то… придётся ему поверить.

– Ну так вперёд, – скомандовал я.

Билли прищурился и уставился на человека у дверей.

Стоял он от нас ярдах в тридцати, и, как сказала Анна Кровавая, угол зрения и правда такой, что хрен прицелишься, а тут ещё и темнота, и ветер, и снег. Я бы, конечно, не смог уложить его из арбалета, так что, если даже Анна засомневалась, это был и впрямь трудный выстрел.

У Билли не было арбалета. Он в нём не нуждался. Билли вдруг крепко сжал кулаки и издал резкое шипение, словно выпустил из лёгких зараз весь воздух. Привратник завалился вперёд, одной рукой отчаянно хватаясь за горло, а потом рухнул ничком на обледенелую мостовую. Разок он ещё брыкнулся, а потом замер. Я ждал, что он встанет, но привратник так и остался лежать. Его спину постепенно заносило снегом в свете единственного фонаря над дверью.

– Что ты сделал, Билли? – прошептал я.

– Сдавил ему лёгкие и отнял дыхание, – ответил Байстрюк. – Всё сразу. Больше оно ему не нужно, дядя Томас. Он умер.

– Да уж, – сказал я. – Вижу, что умер.

В темноте мы проскользнули ко входу в «Жеребятню». Снег повалил сильнее и уже почти полностью накрыл мёртвое тело. Я ослабил засов, приоткрыл дверь на дюйм и приник глазом к щёлке. Никого не видать, только голый деревянный пол и начало лестницы, ведущей наверх.

Для широкой общественности «Жеребятня» числилась харчевней, и лишь немногие знали, что происходит на втором этаже. Наверх можно было попасть только с чёрного хода, и, когда в порту не стояли корабли и не требовалось развлекать моряков, вот как сейчас, проход назад закрывался ширмой. Из общей комнаты доносились смех и звуки пирушки, а в заднем крыле стояла тишина. Именно на это я и рассчитывал.

Я вынул из ножен Укоризну и толкнул дверь. За мной последовала Анна Кровавая с арбалетом через плечо и с кинжалами в руках, за ней – Билли. Борис пошёл замыкающим и бесшумно прикрыл за нами дверь. Для человека своих габаритов он мог двигаться очень тихо, когда надо, так что вряд ли нас кто-то услышал.

Я поднялся по лестнице, ступая мягко, насколько можно, пытаясь прикинуть, сколько уже прошло времени с тех пор, как мы выдвинулись из «Рук кожевника». Йохан, верно, шёл медленнее, чем мы. Под снегом тропинка вдоль реки особенно коварна, и шли они, надо полагать, очень осторожно, к тому же, уверен, хоть раз им всё же оказали сопротивление. Где-то десять минут есть у нас в запасе, пока они не дойдут до переулка у дома Старого Курта. Там им, несомненно, опять придётся драться – ту дорогу всегда стерегут. Потом они выйдут на Доковую дорогу, всего лишь в ста ярдах к северу от «Жеребятни». К этому времени надо будет уже поджечь бордель. Эту часть моего замысла я никому не излагал, как уже было сказано. Вообще-то лучше было её раскрыть, понимал я теперь, но я так и не решился заговорить о ней перед всем отрядом. И всё-таки я знал – Йохан сообразит, что делать. Как только он увидит, что «Жеребятня» горит, то поймёт, кто её поджёг и за что. Тогда он обратится в бегство, а с ним и вся бригада.

Мы скользнули в проход, который начинался у лестницы, и у первой же двери я помедлил. Приоткрыл – и внутри увидал парнишку. Мальчик лет двенадцати, не больше, сидел на постели в обтягивающих панталончиках из красного бархата, а кроме них, на нём ничего и не было. Он поднял глаза и соблазнительно улыбнулся, но улыбка эта исходила явно не от чистого сердца. Я приложил палец к губам.

– Я не посетитель, – шепнул я. – Беги, парень, я тебя выпускаю на волю. Одеться-то есть во что?

Парнишка вылупил глаза, и на миг мне подумалось, что вот сейчас он испугается и поднимет крик. Как раз в этот момент в комнату просунулся Билли и улыбнулся своему ровеснику. Подмигнул, ободряюще махнул рукой – паренёк тут же спрыгнул с кровати и уже натягивал пару старых башмаков. Из сундучка за кроватью выудил штопаный-перештопанный плащ, набросил на свои голые тощие плечи – и всё, теперь он готов к побегу. Я пропустил его наружу, где ждала Анна Кровавая – улыбалась она настолько приветливо, насколько позволял её шрам. Она бесцеремонно сгребла мальчишку в объятия и передала Борису, а тот спустил его с лестницы и вытолкал за дверь.

Борис остался с парнишкой на улице, а я продолжил обход.

Всего мы выпустили шестерых, посылая их к Борису по одному; наконец я добрался до последней двери – мальчик за ней был за работой. Бедняге было лет семь, от силы восемь. Он лежал лицом вниз на постели и тихонько всхлипывал, а сверху на нём покряхтывал голый мужик. В голове молнией пронеслись воспоминания, и у меня вывернуло желудок. Мужик вскинул голову на звук, побагровел и покрылся потом от ярости к непрошеным гостям. Точь-в-точь мой отец! Я взмахнул Укоризной и одним ударом снёс этой скотине башку. Кровью забрызгало стены и потолок, а сила моего удара оказалась столь велика, что тело скатилось с постели и с тяжким грохотом обрушилось на пол. Хреново!

Тыльной стороной левого запястья я отёр подбородок от рвоты и протянул руку хнычущему мальчонке.

– Давай, парень, не тупи!

Парнишка только разрыдался ещё сильнее и таращился на меня широкими от ужаса глазёнками. Он был гол и вымазан кровью, я понял, что бежать он не сможет. Тогда я сорвал с себя плащ, укутал мальчонку и забросил себе на плечо.

– Всё в порядке, – сказал я. – Только молчи, ясно?

Пацанёнок закивал и повис на мне, всё ещё хлюпая носом. Я ринулся в коридор, отпихнул Анну и Билли и побежал к лестнице.

– Сожги этот гадюшник! – рявкнул я, поравнявшись с Билли, и почувствовал, что у меня у самого глаза на мокром месте. – Сожги его к чёртовой бабушке!

Глава сороковая

Похоже, у Билли Байстрюка сложилось своё собственное мнение о том, что творится в «Жеребятне». Здание поглотил пожар, и был он воистину чудовищным. Бориса я послал назад в Вонище вместе с ребятами-«жеребятами», которых мы вызволили, и он увёл их цепочку переулками. Самого младшего, так и завёрнутого в мой плащ, Борис нёс на руках.

Вместе с Анной Кровавой и Билли мы обогнули горящий дом, чтобы встретить Кишкорезов – они, все в мыле, выскочили из харчевни в снежную бурю, освещённую заревом, крича, матерясь и потрясая оружием. Первого уложила Анна метко пущенным болтом, а потом они оказались уже слишком близко, к тому же перезарядить арбалет было некогда. Пощада и Укоризна принялись собирать свою жатву, а Билли Байстрюк встал за нами и сосредотачивался со зверским выражением лица – и вот то тут, то там кто-нибудь хватался за шею и падал: это Билли отнимал у него дыхание. Их, однако, было уж больно много, и когда Анна перерезала кому-нибудь горло кинжалом, на его место тут же заступали двое. Одному я всадил под ребро Пощаду, другого лягнул ногой, чуть не поскользнувшись на предательски обледенелых булыжниках.

– Томас!

Я услыхал рёв Йохана, а потом и увидел, как он спешит на подмогу, высоко подняв окровавленную секиру.

Никогда в жизни не был я так рад видеть брата. Он врезался с тыла в толпу Кишкорезов как одержимый, как бешеный зверь. Пламя от горящей «Жеребятни» отразилось у него в глазах, и было ясно – он как никто другой понял, почему я это сделал. Тесак нырнул в гущу схватки и принялся за дело – люди падали как подкошенные, сражённые его злыми клинками, ну а Стефан и Эрик бились решительно и невозмутимо, как и полагается старым воякам. Уже казалось, мы вот-вот их всех одолеем, как вдруг из дома напротив вышел человек. Он приложил руку ко рту и свистнул. От долгого и пронзительного свиста у меня сначала засвербело в ушах, а потом я закричал. Плакальщицы выпали из онемевших пальцев, я неловко отступил, заткнул уши руками и повалился на колени. Из ушей на ладони брызнула горячая кровь.

Чары, впрочем, действовали на всех без разбора. И Кишкорезы, и Благочестивые одинаково попадали на колени в снег, а сканийский чародей неспешно выступил на улицу, и его длинные космы развевались на ветру.

На коленях были все, кроме Билли Байстрюка. Чародей остановился и пристально посмотрел на паренька, сурово сдвинув белёсые брови. За спиной у Билли бушевал пожар, и в свете пламени он казался тем самым бесом, которым его считал Старый Курт. Парнишка шагнул к чародею и поднял руку.

– Нет, – сказал он. – Не буду.

Сканиец отступил на шаг назад, совершая руками замысловатые пассы. Между ними как будто пронеслось по воздуху нечто невидимое, но Билли сделал левой рукой рубящее движение, и нечто, чем бы оно ни было, рассеялось, как туман летним утром.

– Нет, – повторил он. – Сейчас я сделаю тебе больно.

Он умеет залечивать раны, сказал мне Старый Курт, а теперь умеет и наносить. Чародей вскрикнул. Не хватит слов, чтобы описать этот крик, разве что сравнить его с плачем ягнёнка, когда его забивают медленным способом, как в некоторых храмах. Сканиец схватился за живот и согнулся в три погибели, из-под его мантии хлынула кровь и окрасила снег у него под ногами.

Он рухнул лицом вниз, изрыгая кровь, а его потроха скоро совсем вышли наружу через задний проход. Заклятье тут же пало, я подобрал Пощаду и пронзил ближайшего ко мне противника, до которого дотянулся, быстрее, чем он сообразил, что происходит. Анна Кровавая обрушилась на рядом стоящего жлоба, её кинжалы вздымались и падали, вздымались и падали. Йохан и Тесак вскоре управились с остальными, и дело было готово. «Жеребятня» превратилась в объятые пламенем развалины, но было слышно, как всё ближе к нам стекаются люди. Много людей.

– Валим, – сказал я. – Немедленно, чёрт возьми.

Переулками бежали мы обратно в Вонище, немыслимо петляя и путая след, пока я не убедился, что погоня отстала. Билли рухнул на бегу – его, мертвенно-бледного, била дрожь, словно у него внезапно случился приступ падучей. Я сгрёб парнишку в охапку, взвалил на плечо, и мы побежали дальше. Когда мы добрались до нашей харчевни, я вконец умотался, задыхался от веса Байстрюка, весь вспотел и продрог до костей. Кольчуга – не самая подходящая одежда зимой, если её не прикрывает плащ, а мой плащ всё ещё укутывал спасённого «жеребёнка». По крайней мере, я очень на это надеялся. Если Борис потерял ребят, я пообещал самолично его прикончить.

Чёрный Билли, лыбясь во все зубы, впустил нас в «Руки кожевника» – у него явно отлегло от сердца при виде всех нас.

– А юного Билли ранило? – спросил он, видя, как я тащу паренька.

– Из сил выбился, вот и всё, – ответил я, надеясь, что это правда. – Сражался что было мочи.

Это и в самом деле было так. Вспомнил я тот день, когда Билли исцелил Хари, – какой у него был тогда полумёртвый вид, да как он целые сутки после этого дрых без задних ног. Впору задуматься, чего ему стоила эта ночь.

– Уложу его спать, – сказала Эйльса и приняла у меня парня, как если бы он весил не больше младенца. Она скрылась за дверью с вырубившимся Байстрюком, я же опустился на стул и стянул с себя промёрзшую кольчугу и кожаную куртку. Анна принесла шубу и накинула мне на плечи, я укутался и благодарно кивнул.

– А где мальчики? – спросил я.

– Борис их привёл минут двадцать назад, – откликнулся Лука. – Сейчас-то все на кухне у Хари, объедают нас до последней крошки.

Впрочем, произнёс он это с улыбкой, и я кивнул. Это было здорово.

Мика обошёл всех с напитками, пару бутылок поставил и нам на стол. Я пил и трясся, с остальными происходило то же самое. Этой ночью мы выполнили действительно грязную работу, вроде того, что делали в Мессии, и это, естественно, вызвало у всех воспоминания.

– Приведите завтра доктора Кордина, пусть осмотрит пацанят-то, – сказал я. Мика кивнул. – Некоторые выглядят крайне хреново.

Утром надо будет позаботиться о том, что же с ними делать. Поскольку «Золотые цепи» вновь заработали, у меня появились честные деньги – стало можно пропустить часть припрятанного золота через торговлю, не вызывая каверзных вопросов о его происхождении. Теперь, когда я мог тратить денежки, мне открылась свобода действий. Если понадобится заплатить каким-нибудь семьям, чтобы усыновили ребят, вырастили их и научили какому-нибудь ремеслу, – теперь это в моих силах.

Через некоторое время в дверь постучали, Чёрный Билли отодвинул засов и выглянул. Затем обернулся и подозвал Луку Жирного:

– Это кто-то из твоих.

Лука подошёл к двери, слегка её приоткрыл. Было видно, как он разговаривает с кем-то на улице, но подслушать ничего не удалось. Потом Лука кивнул, передал из рук в руки монетку, а затем дверь снова закрылась и была заперта на ключ.

– На Колёсах-то всё бурлит, – доложил он, довольно улыбаясь во все пухлые щёки. – Торговцы с Доковой дороги возмущаются, с чего бы это им платить Кишкорезам за защиту, если те их не защищают, а Мамаша Адити в ярости из-за потери своей «Жеребятни» с её сладкими мальчиками. Ходят и другие слухи – кто-то там грозный и могучий, дескать, должен был им помочь, но то ли не помог, то ли помог, но обломался, то ли пытался помочь, да помер. Всё уже, ясен перец, переврали, но в целом сводится всё к тому, что кто-то Кишкорезов крепко подвёл.

Я подумал об этом ихнем сканийском чародее, который выпростал свои собственные потроха в канаву, когда Билли Байстрюк силой мысли вывернул его наизнанку. Этот случай, должно быть, заставит Мясника поразмыслить, тут уж как пить дать.

– Отлично, – сказал я. – Сегодня ночью Благочестивые поработали на совесть.

На мои слова комната одобрительно загудела, поднялись стаканы, полилась в глотки брага.

– Едрёна монахиня, Томас, – расхохотался Йохан. – Значит, спалил-таки сраную «Жеребятню»! Давно пора!

– Это уж точно, – сказал я. – Давно. Слишком долго я терпел.

Я глянул брату в глаза, тот подмигнул и прослезился:

– Да, теперь-то уж с ней покончено, туда и дорога!

У меня будто камень с души упал, когда я услыхал от Йохана такие слова.