Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава тридцать первая

Когда Эйльса меня оставила, я несколько часов отсыпался после тюрьмы, где мне удалось вздремнуть лишь урывками. Проснувшись и набрав в умывальник холодной воды, я наконец побрился – было неприятно, но лучше, чем и дальше разгуливать с этой щёткой под носом. Когда я спустился, тётушка уже удалилась, и я был этому несказанно рад. Больше не хотелось резких слов, но без них тогда было не обойтись.

На кухне я позавтракал вместе с Хари – тот вокруг меня так суетился, словно пережить арест и на следующий же день откинуться на волю было чуть ли не подвигом. Для него, может быть, именно так оно и обстояло. Я не имел ни малейшего понятия, откуда Хари родом и чем он занимался до войны, и такое положение меня вполне устраивало. Теперь, как по мне, он один из Благочестивых, а всё остальное не важно. Прошлое осталось в прошлом, вот и незачем его ворошить. Прошлое не любит, когда в него вглядываются слишком уж пристально, уж это мне более чем известно.

Когда я вернулся в общую комнату, там уже поджидала Эйльса.

– Ну вот, выспался – и как новенький, бедняжка ж ты мой! – При отряде она вновь надела маску трактирщицы. Никому и в голову бы не пришло, что несколькими часами ранее мы едва не прикончили друг друга.

– Есть такое, – признал я, так ведь оно и было. Прислонился к ней поближе, натужно улыбаясь. Она улыбнулась в ответ и игриво погладила меня по предплечью, так что Мика отвернулся, а Сэм Простак густо покраснел и вышел.

– Прости, если наговорил тебе грубостей, – пробормотал я. – Не выспался, после схватки, опять же… всякий бывает чуток не в себе.

– Ой, не бери в голову, красавчик, – промурлыкала она. – Чтобы Эйльса расстроилась, мало будет только грубых слов.

Я подумал – зато, наверно, для этого вполне достаточно будет ухватить за горло, и пожалел о ночном происшествии. При всём при том, если бы я надавил сильнее, она бы меня уж точно прикончила и исчезла без следа – и никто её так и не нашёл бы, даже если стал бы искать. Приходится напоминать самому себе, с кем имеешь дело. Слушайся папу, а не то придут Слуги королевы и унесут тебя далеко-далеко. И вот она, Слуга королевы, прямо здесь, её рука соблазнительно покоится на моём предплечье, и я знаю – это один из самых опасных людей, какие мне попадались в жизни.

– Да, – прокашлялся я. – Тогда хватит об этом.

– Хватит, – шепнула она, и её настоящий выговор будто бичом хлестнул меня по лицу.

– Я могу за стойкой-то постоять, начальник, – вызвался Лука. – Если вам хочется, того, уединиться, значит.

Я подумал и кивнул. Надо признать, Лука Жирный гораздо умнее, чем я полагал до войны. Он видит то, чего не видят другие, и знает, какую из этого извлечь выгоду, – чем и полезен. Полезен и по-своему опасен, но я знал, что ему можно доверять.

– Неплохая мысль, – сказал я и переглянулся с Эйльсой. Та хихикнула (это был условный знак) и побежала наверх, а я поспешил в погоню.

– Что такое? – спросила она, как только мы остались одни.

– Эйльса, я попросил прощения, и это было совершенно искренне. Давай и правда попробуем без грубостей.

– Договорились, – презрительно бросила она. – Что-то у тебя на душе неспокойно.

– Так и есть, – признался я. – Хауэр что-то подозревает. Думает, что мне удалось провернуть слишком много за больно короткий срок, и тут он прав. Я всю ночь это дело обмозговывал, а ведь он меня знает, Эйльса. Знает – моё чутьё велело бы мне крепить оборону, как я и намеревался. А я поступил по-другому. Я собрал все силы и пошёл в наступление, а он понял, что кто-то меня надоумил. Кто ты такая, ему невдомёк, но он знает, что ты ко мне приходила, и, боюсь, догадывается, что ты по-прежнему здесь.

Эйльса нахмурилась и на миг показалась гораздо старше.

– Так не годится, – сказала она.

– Знаю. Это ещё не всё, правда, то, что дальше, касается скорее меня, чем тебя. Я про брата. Сегодня утром Анна открыто объявила себя моей правой рукой, на глазах у половины Вонища. Так оно, собственно, и есть, да и ладно бы, но Йохану-то обидно. Куда-то он запропастился с тех пор, как мы вернулись от губернатора, и как бы не пришлось вечером посылать ребят, чтобы тащили его домой из какой-нибудь рыгаловки. Если буду неосторожен, не оберусь хлопот с Йоханом.

– Ну так будь осторожен, – сказала Эйльса. – Твой брат – это твоё личное дело, а вот губернатор меня тревожит.

Я кивнул. Сидя за решёткой, я целую ночь размышлял об этом:

– Надо в чём-то проколоться. Если допущу опрометчивость, плохо что-нибудь спланирую и оступлюсь, Хауэр перестанет считать, что за мной кто-то стоит. Задумка сработает, но в то же время нельзя же мне выглядеть дураком, когда я начинаю обретать народную поддержку.

Эйльса мне улыбнулась, и это не была ни улыбка трактирщицы, ни улыбка знатной дамы из Даннсбурга. Она была по-настоящему красива, эта улыбка. Подумалось мне – верно, на долю мгновения показала она своё подлинное лицо.

– Ну что ж, тогда всё предельно просто, – она тут же снова сделалась знатной дамой. – Доверь задание брату, а дальше пусть идёт своим чередом.

Я уставился на Эйльсу. Да, это было вполне разумно. Почти всё, к чему бы Йохан ни прикасался без моего руководства, летело коту под хвост.

Впрочем, могу ли я его так подставить? Могу ли я дать ему задание и смотреть, как он его запорет, – лишь для того, чтобы у губернатора с души отлегло? По всей видимости, придётся. Это война, а на войне всегда приходится чем-то жертвовать. Я опять почувствовал, как растёт моё уважение к Эйльсе. Нельзя не признать – у неё есть деловая беспощадность. Это мне в ней нравилось. Очень нравилось. Я, конечно, не допущу, чтобы Йохану причинили вред, но все ведь знают, что собой представляет мой братец, а я знаю, что из-за его прокола не потеряю лицо. Для Благочестивых это всё равно будет провал, а отряд, за которым стоят Слуги королевы, ошибок не делает. Да, это разумно, хотя всё равно остаётся гниловатый привкус во рту.

– Видать, это и будет решением, – признал я.

Поздно вечером, уже после закрытия, в харчевню ввалился Йохан. Я как раз толкал небольшую речь в память о Григе. Братец мой, как и ожидалось, нализался до поросячьего визга, но часом раньше я послал Луку на поиски – и Лука по меньшей мере привёл его домой в целости и сохранности. Йохан пропихнулся через круг, благоухая брагой и блевотиной, и воззрился на меня бешеными глазами.

– Григ был мудак! – крикнул он. – На хрен Грига! На хрен любого, кто шлюх избивает!

– Этот вопрос мы уже закрыли, – ответил я. – Он исповедался, и мы по-своему с ним рассчитались.

– Уж мы-то из него всю д-дрянь вы… выколотили, это да, – еле ворочая языком, пробормотал Йохан и расхохотался: – И п-поделом, бля!

– Теперь с этим покончено, – сказал я. – Григ переплыл реку. Пусть покоится с миром.

– Пусть покоится с миром, – повторили вокруг.

– Пусть гниёт к херам! – буркнул Йохан, но Лука уже утянул моего братца за дверь, и вряд ли кто-нибудь разобрал его последние слова.

Я обернулся к Анне и уже готовился заговорить, но вдруг Йохан опять высунулся из-за двери, таща на себе Луку.

– И вот ещё какая шняга! – завопил он, но из-за выпитого понять его было почти невозможно. – Г-грёбаный… грёбаный твой брат, Томас. Мы всегда держались друг за друга, разве нет? Б-было такое, бля буду! Когда батя… когда…

– Ступай-ка спать, Йохан, – я понизил голос, и этот тон всегда доходил до братца, сколь бы пьян он ни был. Этот тон не допускал возражений, а ещё Йохану уж явно не стоило поминать отца перед всем народом. Это было охренеть как неразумно. – Иди-ка проспись, прежде чем говорить то, о чём потом пожалеешь.

Его глазки налились кровью, округлились и теперь смотрели куда-то вглубь. Рядом со мной была Анна, но едва ли это могло как-то мне помочь. Поведение братца связано с утренним происшествием, тут и думать нечего, с тем, как мы с Анной поприветствовали друг друга перед толпой черни с нашего околотка. Йохан почувствовал, что его предали, хотя, если он сам не понимает, почему не подходит на должность моей правой руки, – не уверен, что смогу доходчиво растолковать ему причину. Дело в этом, а ещё в нашем прошлом. В нашем отце.

Лука что-то шепнул Йохану на ухо и приобнял за плечи – отчасти, чтобы поддержать, а отчасти, чтобы придержать, если вдруг чего. Лука знал, что случится, если Йохана не осадить вовремя. Он был умён – и знал нас обоих с самого детства. Может, он и не понимал, в чём на самом деле беда, но слишком хорошо понимал, что происходит между братьями-Благами.

– Ступай-ка спать, – повторил я в тишине.

– Батя-то наш… – Тут горло Йохана сдавили рыдания, и за это вознёс я хвалу Госпоже. Колени у братца моего подкосились, и он осел Луке на грудь. Толстяк взял его покрепче за плечи, чтобы Йохан не грохнулся на пол и не разбил себе лицо, и поволок его прочь из комнаты.

Я отвернулся.

Анна держалась от нас на расстоянии, должно быть, чувствуя что-то очень личное между братьями, что-то весьма болезненное, и никого к нам не подпускала.

Мне был нужен воздух. Я направился к входной двери – Чёрный Билли поспешно повернул ключ и открыл мне, не говоря ни слова. Я облокотился ему на плечо и вышел на улицу в морозную темень, где меня никто не увидит. Только там я позволил себе расплакаться.

Я ведь уже писал о тайнике в самой глубине своего подсознания, где под замком хранились всякие ужасы и куда я никогда не заглядывал. Часть этого тайника называется Абингон, а часть зовётся иначе. Отец – вот как она зовётся.

Глава тридцать вторая

Я стоял на воздухе, пока наконец не пришёл в себя. Пятнадцать, может, двадцать минут протекло к тому времени, как я вернулся в харчевню – дрожа от холода, с заплаканными глазами и снежными хлопьями на волосах. В общей комнате осталась только Анна Кровавая. Она сидела за столом посреди комнаты, а перед ней на исцарапанных досках стояла бутыль браги и два стакана. Ничего не сказала, только приподняла бутыль и в знак приглашения повела бровями. Я запер дверь и сел напротив. Она разлила напиток по стаканам и пододвинула мне. Я осушил его одним глотком, она налила ещё. Я поднял рюмку и долго вглядывался в тёмно-янтарную жидкость, избегая смотреть на Анну.

– Не хочу об этом говорить, – сказал я.

– Ну и не надо. Пей, да и всё тут.

– Вот и ладно.

Так мы и пили, не говоря ни слова, пока бутыль наполовину не опустела. Так бывало иногда на войне. Во всяком случае, когда удавалось раздобыть выпивку. Сначала думаешь, будто хочешь излить душу в бутылку, но со временем понимаешь – в этом нет нужды.

Хочешь ты одного – утопить свои чувства, выжечь их спиртом, пока не перестанет щемить в груди.

Анна это знала. Она там тоже бывала. Ровно так же, вспомнил я, было после Мессии. Когда город пал, мы его разорили, разграбили всё подчистую – хотя там и так мало чего осталось. Вспомнил, как распили мы один пузырь на троих с Анной и Дюком на развалинах великого храма. Тогда за ночь тоже никто не проронил ни слова – только передавали пузырь по кругу, покуда не опустел. После того что мы тогда натворили, даже у Дюка улетучилась куда-то его всегдашняя удаль. По крайней мере, на какое-то время. В этом и состоит товарищество – в том, чтобы пить вместе и молчать, потому как слова не нужны.

– Кажется, – наконец, когда осталось всего полбутылки, сказала Анна, – кажется, я влюблена в Роузи.

Я взглянул ей в лицо. Выражение у неё было отчасти радостное, оттого что есть кому высказаться, и отчасти напуганное – тем, что же именно она говорит.

– Вот и хорошо, – ответил я.

– Вот только бы и она меня любила, – Анна сделала глоток, – а то ведь я до сих пор за это плачу.

Я пожал плечами.

– В этом нет ничего постыдного.

– Будущего-то, впрочем, у всего этого тоже нет, а?

– Кто знает? Может, и есть.

Анна кивнула, налила ещё. Она, Анна Кровавая, умела пить, надо ей отдать должное.

– Наверно. Надо же ей как-то зарабатывать на хлеб, это я понимаю, а когда она со мной, с кем-то ещё она быть не может, так с кого же ей деньги-то брать? Видимо, приходится мне… покрывать её недополученные доходы.

– Это уже между вами с Роузи, – сказал я. – Передо мной тебе, Анна, оправдываться ни к чему. Если ты с ней счастлива, так и хорошо.

– Счастлива – это да, – признала Анна. Сделала глоток и посмотрела мне в глаза. – А что там Эйльса, Томас? Ты-то с ней счастлив?

Пожалуй, она и впрямь могла бы меня осчастливить, если бы хоть раз выказала такую попытку. К Эйльсе у меня постепенно пробуждались чувства, которые, разумеется, были глупы и неразумны, но знать о чём-то, что это глупо, и что-нибудь делать для его преодоления – совершенно разные вещи. Эйльса ничего ко мне не испытывает, это уж я знаю наверняка. Она моя любовница, как в этом убеждены все в отряде, включая Анну. Не хотелось ей врать об этом, особенно после того, как она мне открылась, но я знал – придётся.

– Она хорошая девушка, – сказал я, натужно улыбнувшись.

– Надо признать, не так уж она проста, как я сперва подумала, – сказала Анна. – Зря это я её невзлюбила. Она далеко не дура, Томас.

– Это уж точно, – согласился я. Протянул руку за выпивкой и налил нам обоим ещё, опустошив бутыль. – Не люблю находиться в обществе дураков.

Анна засмеялась и сделала глоток:

– Тогда твой братец тебя, должно быть, подбешивает.

Я замер, не донеся стакан до рта, хотел ответить резко, но удержался – Анна такого не заслуживала. Йохан, конечно, дурак, а Анна, конечно, не дура, так что и она это понимает. Я поставил нетронутую рюмку на стол и взглянул на Анну:

– С ним бывает сложно. С Йоханом то есть. Он ведь мой младший. И детство у нас было… тоже сложное. Я за ним присматривал, как умел, но старался изо всех сил.

Припомнилось мне, что Анна рассказывала о своём собственном детстве. То, что претерпели мы с Йоханом, было с этим не сравнить. Даже рядом не стояло.

– Я не хотела… – начала Анна. Она явно смутилась, я же вовсе не желал её смущать.

– Да нет, всё в порядке, – говорю я. – Он меня и впрямь подбешивает, что верно, то верно… У меня… Я перед Йоханом в неоплатном долгу, Анна. С самого нашего детства. Надо было мне кой-чего сделать… Я и сделал, но опоздал, а брату из-за этого досталось. Крепко досталось, а я мог бы это пресечь – а не пресёк, покуда не стало слишком поздно. Вот поэтому возле меня всегда есть место для брата. Не по правую руку, нет, там-то твоё место, но всё-таки есть и для него.

Анна лишь кивнула:

– Схожу ещё за бутылкой.

На следующее утро в черепе у меня гудело, словно подняли стрельбу разом все пушки Абингона. Я лежал в постели, прикрывал глаза рукой и страдал. Я знал, что заслужил эту головную боль. Вместе с Анной мы почти уже добили вторую бутыль, пока наконец не признали своё поражение и не отправились ползком по койкам. Причём именно ползком. В ладонях у меня до сих пор было полным-полно заноз – видать, я и вправду тащился по неструганым деревянным ступеням к себе в комнату на карачках, будто зверь лесной.

По собственному опыту знаю, что я, когда пьяный, не особенно разговорчив, так что можно было надеяться: ничего лишнего я во хмелю не сболтнул. Да даже если и сболтнул чего, вряд ли Анна вспомнит больше, чем помню я сам.

Пока я так валялся на своём пропотевшем ложе, ко мне постепенно, обрывками, возвращалась память. Я вспомнил, как Анна мне открылась. Вот она по синей будке как раз-таки словоохотлива, и я задумался, о чём она может беседовать с Роузи по ночам. Надо будет не забыть об этой догадке. Теперь я вспомнил: о том, что происходит у них в постели, она поведала больше, чем мне действительно хотелось бы знать, но, полагаю, не больше, чем любой другой вояка, когда хвастает о бабах. От этой мысли я, несмотря на похмелье, улыбнулся и с усилием сел на постели. Анна Кровавая была мне добрым другом, и я не стану распространяться о том, что она мне в ту ночь наговорила. Это, как по мне, её личное дело, и ни до кого другого никак не касается.

Я заставил себя сходить по малой нужде, умыться и одеться, а потом, нетвёрдо держась на ногах, спустился в харчевню. В общей комнате завтракали пивом и чёрным хлебом Мика и Хари – к ним я и подсел.

– Поздно вчера легли, начальник? – поинтересовался Мика.

– Да уж, – ответил я.

Хари взял трость и захромал подать мне кружечку некрепкого пива, я нехотя отхлебнул. Мне, понятно, полегчает, но, сказать по правде, пересилить себя было непросто.

– Где Эйльса? – спросил я, давясь, но всё же одолев половину кружки.

– На кухне, – бросил Хари. – У неё гости. Та Роузи со Свечного закоулка. Они вроде как подружайки.

Я помедлил. Тогда я уже не сомневался, что Роузи – связная между Эйльсой и другими Слугами королевы, и задумался – что за вопросы они там обсуждают ни свет ни заря.

– Надеюсь, Анна Кровавая не обидится, – сказал Мика, и я решил, что зрит он в корень. Мика умеет соображать своей башкой, как уже писалось, а сам я в таком разрезе даже не думал. Одно то, что Эйльса не выказывает интереса ко мне, не значило, само собой, что она предпочитает женщин, но я до сей поры даже не рассматривал такую возможность. Не хотелось, чтобы Анна огорчалась, это я мог сказать наверняка.

– Ясное дело, не обидится, – отмахнулся я. – Уж я-то свою Эйльсу знаю, Анне беспокоиться не о чем.

Ребята понимающе хохотнули, я попросил разрешения удалиться и прошёл на кухню – взглянуть своими глазами на происходящее.

– Ой, да он же сущий чёрт, разве нет? – говорила Эйльса, когда я открыл дверь, и я понял: она услышала шаги и, недолго думая, нацепила личину трактирщицы. Хихикнула, увидев меня, а я красноречиво взглянул, давая понять, что вижу её насквозь. Роузи сидела напротив и жевала краюху хлеба.

– Доброго утра, – сказал я.

– Ой, да на тебе лица нет, бедненький мой! – воскликнула Эйльса и залилась смехом трактирщицы. – Будешь пьянствовать с другими женщинами, милый мой, так уж знай – наутро придётся помучиться!

Я прикрыл за собой дверь.

– Мы только пили, больше ничего, – сказал я скорее для Роузи.

– Знаю, – отрезала Эйльса с чеканным даннсбургским произношением. – Садись, Томас. Надо поговорить о деле.

Я посмотрел на Роузи – взгляд у неё был острый, будто бритва.

Глава тридцать третья

– Если ты сам до сих пор не сообразил, – сказала Эйльса, – Роузи работает на меня.

– Да, – ответил я. – Вот только что догадался.

– Превосходно, – сказала она. – Теперь слушай внимательно, есть новости.

– Новости есть, – подхватила Роузи. – Мамаша Адити рвёт и мечет, господин Благ. У её новой правой руки в «Золотых цепях» были связи, а теперь они снова твои, вот он и клянёт тебя всеми богами. Ну, то есть, это я так говорю, что он правая рука, а вообще не уверена, какой у них там на Колёсах нынче расклад. Насколько я знаю, Мамаша Адити теперь крепко подсела на мак, а через него-то смола и приходила. Он с ними всего пару месяцев, а власти над Кишкорезами сейчас у него как бы не больше, чем у самой Адити.

Я погрузился в раздумья. Вспомнил человека, который сидел от Мамаши Адити по правую руку. Здоровенный амбал с иссечённым лицом бывалого вояки. Я тогда предположил, что она подобрала его под Абингоном, потому как в Эллинбурге я такого не помнил. Как ему удалось сделаться правой рукой, по-прежнему загадка, но, подозреваю, мак к этому имел самое прямое отношение. Интересно, кто он такой и кому служит? Насколько я могу судить, следы ведут на север. В Сканию. Сканийцы хотят получить власть над городской промышленностью, как уже писалось, а также над рабочей силой.

Может быть, подумалось мне, вместо того чтобы и дальше бороться с Кишкорезами, вроде как со мной, сканийцы просто-напросто нашли средство победить их изнутри. Это было разумно – ни один полководец не станет вести войну на два фронта, если появится возможность этого не делать, к тому же если сканийцы и впрямь обрели власть над Кишкорезами – у них намного больше бойцов.

– И что же она собирается делать? – спросил я.

Роузи хмыкнула:

– Адити, насколько я слышала, собирается укуриваться своей маковой смолой, потрахивать своих молоденьких парнишек и всё больше нагуливать жир. Подумай не о ней, а об этом её подручном, господин Благ. Ему нужны «Цепи», да он этого и не скрывает. Нынче в «Цепях» можно наварить неплохое состояние на продаже маковой смолы знатным господам и уличным перекупщикам. А ещё он беспощадный изверг – насколько я слышала. Мясник – так его называют, но почему – этого мне услышать не довелось.

Тут я чуть воздухом на хрен не подавился, а по лицу Эйльсы было видать – это и для неё новость.

– Прошу прощения? – переспросила Эйльса. Роузи обернулась к ней с отсутствующим взглядом, и я понял – её не посвящали во все подробности деятельности Эйльсы. Так что сама она не Слуга королевы, а всего лишь осведомительница. Это меня порядком обрадовало – значит, нечего тревожиться из-за Анны.

– Так вот я и говорю. Называют его Мясником, но…

– Полно, – оборвала Эйльса; глазами она буравила меня через стол, и я уразумел: думаем мы об одном и том же, но высказывать эти мысли в присутствии Роузи никак нельзя. Новая правая рука Мамаши Адити и есть Мясник, главарь всех сканийцев в Эллинбурге. Мясник, который завоёвывает преданность своих людей, угрожая расправиться с их детьми. Мясник, который зверски убил Слугу королевы и послал его обратно в Даннсбург четырьмя частями с четырьмя разными торговыми караванами. Выходит, я сидел за одним столом с этим упырём и знать не знал, кто он такой.

– Мы должны перехватить маковую торговлю, – объявила Эйльса.

Я покачал головой:

– В это я ввязываться не буду. Только не смола.

– Ты же до войны торговал смолой, – возразила она. – Как раз через это мы к тебе и нашли впервые подход. Одних только пошлин на чай тут не хватило бы.

Нашли подход, говоришь? Как по мне, это называется «шантажировали», и что бы я там ни испытывал к Эйльсе, тут уж разобиделся не на шутку.

– Ну да, торговал, – процедил я сквозь зубы. – Продавал смолу лекарям, которым иначе было её никак не достать, чтобы они смогли помочь безнадёжным больным и хоть как-то облегчить их муки. А уличную торговлю я не снабжаю. Ради Госпожи нашей, Эйльса, я любыми средствами пытаюсь извести грёбаную уличную торговлю.

– Это же горы золота, – повторила Роузи.

Я хлопнул ладонью по столу и со злостью посмотрел на обеих:

– Плевать я хотел на золото! Золота у меня в достатке, половину его я могу тратить, как пожелаю. А маковая смола разрушает жизни. Не потерплю!

Эйльса пропустила мои слова мимо ушей.

– Спасибо, Роузи, – сказала она. – Думаю, пора нам с Томасом переговорить наедине.

Роузи кивнула с видом выполненного долга и встала из-за стола. Мы сидели и молча наблюдали, как она надевает плащ, а потом она вышла и дверь за ней затворилась.

– Чёрт возьми, Мясник – правая рука Адити? – сказал я, как только мы остались вдвоём.

– Похоже, что так, – подтвердила Эйльса.

– Меня усадили за один стол с этим говнюком! Мог бы…

– Мог бы, только ничего не сделал, – перебила она, – поскольку мы ещё ничего не знали. А теперь знаем, и должны пользоваться этим знанием и двигаться вперёд. Поле боя по само´й своей природе всегда изменчиво, Томас, и нет смысла цепляться за упущенные возможности. Сейчас важнее подумать о маковой смоле.

– Не потерплю этой гадости рядом с моими людьми!

– Не о твоих людях речь, – сказала Эйльса. – Забудь об уличной торговле. Ты прав – от неё больше неприятностей, чем пользы. Но подумай о знати. Аристократия знает, что делает, ей не приходится идти на преступления в угоду своим привычкам.

Я обхватил голову руками и глубоко вздохнул. Башка всё ещё гудела после вчерашнего, и я силился разобраться в том, о чём толкует Эйльса.

– Если не станешь поставлять им товар, в таком случае они просто уйдут к тому, кто станет, – продолжала она. – Пойдут к Мяснику, а через него – к сканийцам. Желаешь наполнить ему карманы золотом, чтобы он нанял ещё больше бойцов и взял в заложники ещё больше детей?

– Не потерплю этой гадости у себя на улицах, – упорствовал я. – Ни возле работяг, ни возле их детей.

– Подумай про знать, – повторила Эйльса. – По крайней мере, про ту знать, которая посещает «Золотые цепи». Они этого ждут, Томас. Они в этом нуждаются.

– Ни черта не смыслю в грёбаной маковой торговле. Ну вот где мне брать смолу, чтобы им толкать?

– У меня, разумеется.

Два дня ушло у меня на то, чтобы придумать задание, которое Йохан неминуемо провалит, но без ущерба для себя лично. Когда я наконец остался доволен своим замыслом, он мне уже был больше не нужен.

Кишкорезы сами нарушили мир. Роузи нам, понятно, об этом уже сообщила, но случилось всё неожиданно быстро. Похоже, этот Мясник не из тех, кто тратит время даром.

Я сидел на кухне в харчевне, она уже закрылась на ночь. У нас с Эйльсой тянулся очередной спор о сбыте маковой смолы в «Золотых цепях», и тут к нам ворвался Сэм Простак. Хвала Госпоже, уж больно возбуждён был парень, а то бы услыхал ненароком, чего ему слышать не следовало.

– Начальник! Караул!

Я кинулся за ним в общую комнату и обнаружил там бездыханную тётушку Энейд – она тяжело привалилась к стойке, у ног лежала упавшая клюка, а с накидки стекали струйки талого снега. Брак скрючился на стуле и сжимал правой рукой левое плечо. Между пальцами сочилась кровь и уже пропитала рукав. На лице у него тоже имелся длинный порез, а на обеих руках – ожоги. Йохан поспел раньше меня – он пьяно пошатывался и орал.

– Что за чёрт? – крикнул он.

– Кишкорезы, – прохрипела Энейд. – Не могу… чтоб им провалиться, не могу я бегать со своей долбаной лодыжкой. Взяли приступом мой дом, четверо. Брак пытался с ними сразиться, да благословят боги его юное безрассудное сердце. А они…

– Суки! – рявкнул Йохан. Выхватил из-за стойки свою секиру и уже через миг выскочил за дверь, забыв надеть кольчугу, и подол рубахи раздуло у него за спиной пронизывающим снежным ветром.

– Сэм, Билли, Мика, за ним! – приказал я. – А я пригляжу за тётушкой.

Парни в спешке похватали оружие и примкнули к моему братцу в его отчаянном наступлении. Эйльса помогла тётушке сесть на стул, а я как следует осмотрел Брака.

– Сожалею, начальник, – сказал он. – Я старался, как мог.

– Знаю, – помрачнел я. – Откуда ожоги?

– У них был взрывной порошок. Обложили дверь, высадили. Загорелось. Я не смог… Но старался.

С лицом и руками у парня было полнейшее безобразие, но ещё парочка-другая шрамов его не убьёт. А вот плечо его меня тревожило не на шутку. Порез глубокий, мясо обнажилось почти до кости. Рана сама по себе не смертельная, но если загноится – Браку крышка.

– Эйльса, вытащи-ка Котелка из конюшни и пошли за доктором Кордином, – велел я.

Та кивнула и ушла, потом к нам присоединились Анна и Эрик. Эрика я поставил в дверях заместо Билли – стеречь, как бы ещё чего не вышло, а Стефана с Борисом отправил караулить переулок за конным двором. Вот, собственно, и всё: весь отряд, что остался у меня в «Руках кожевника», – из-за того, что многих я разослал охранять другие свои заведения. Хари я не считал – бедняга по-прежнему едва ходит. Тут я обнаружил, что вообще-то пропустил сэра Эланда, – мысль для меня новая. Теперь-то он по-настоящему Благочестивый, и его тяжёлая броня и длинный меч оказались бы очень кстати, заявись к нам Кишкорезы во всеоружии. Подумал я было послать гонца в Свечной закоулок, но что, если они ударят туда? Биллу Бабнику в одиночку постоялый двор не удержать, ну а Тесак всё ещё стережёт Скотобойный закоулок.

– Котелок отбыл выполнять поручение, – доложила Эйльса. Я оглянулся и увидел у неё в руках свою перевязь. Она передала мне оружие, я застегнулся и кивнул с благодарностью.

– Плечо-то не отпускай, – посоветовал я Браку. – Врач скоро будет.

Брак кивнул, побледнев от потрясения.

– Грёбаный порошок, – шептал он, и можно было только молча с ним согласиться. Сдаётся мне, если Эйльса может снабжать меня маковой смолой, так явно сможет и пороха раздобыть. Об этом, впрочем, подумаю позже.

Я обернулся к Анне:

– Пойду за братом, покуда его не прикончили. Сможешь удержать харчевню с тремя бойцами, если будет надо?

– Так точно, – сказало Анна. – Если будет надо.

– Я умею обращаться с арбалетом, – улыбнулась мне Эйльса. – Если будет надо.

Что ж, я и не сомневался.

– Премного благодарен, – говорю я. – Анна, ты за старшего.

С этими словами набросил я плащ себе на плечи и направился за дверь вдогонку за Йоханом.