Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава сорок шестая

Мы стремительно мчались по улицам Вонища, утомлённые, израненные, но подстёгиваемые выпивкой, злобой и воспоминаниями. Кишкорезы напали на заведения, которые я поклялся защищать, и нельзя было этого стерпеть. Георг-пекарь был добрым человеком. Он дал мне три лакомства для Билли, хотя я попросил всего об одном, а денег с меня брать не стал. Я написал, что не забуду этого подарка – вот я и не забыл.

Когда мы прибыли на место, лавка пылала, но Георг с семейством стояли на улице в полной безопасности, а остальное уже не было так уж важно. Мы поравнялись с ними, пекарь поражённо на нас вытаращился, а я остановился на пару слов.

– Я всё улажу, – пообещал я. – Те, кто устроил этот беспредел, отведают карающей справедливости, справедливости Благочестивых, а уж ты у меня на мели не останешься. Будет тебе новая лавка, Георг, да и денежки на возмещение убытков найдутся.

– Да благословят вас боги, господин Благ, – чуть ли не в ноги поклонился мне пекарь.

В Эллинбурге я на положении удельного князя, а, как по мне, князь должен заботиться о своём народе. Так я управляю своими улицами.

Мы завернули за угол и наконец-таки их нагнали.

В Сетевязальном ряду оказалось человек пятнадцать Кишкорезов – били окна, поджигали дома. Это была самая бедная часть Вонища, здесь да вниз до Рыбачьих ворот. Грабить у здешнего народа было толком нечего, и я знал наверняка: Кишкорезы сознательно пытаются испортить жизнь тем, у кого самые пустые карманы. Им хочется, чтобы я выглядел слабаком, – защищает, мол, свой игорный дом и притон, а улицы в это время пускай себе полыхают. Им хочется, чтобы от меня отвернулись беднейшие из моих людей, и в этом мне виделась рука сканийцев. План исходил от Мясника, не от Адити; это было ясно, а потому я его ещё сильнее возненавидел. Эти-то чем перед ним виноваты?!

Я выхватил Укоризну и занёс высоко над головой, чтобы поймать лезвием рассветный луч.

– Отряд! – по-сержантски рявкнула Анна Кровавая, стоя рядом. – В атаку!

Мы обрушились им на голову, словно гнев Госпожи нашей. Победоносный натиск в лучах восходящего солнца… Как величественно звучит-то, а? Легендарно и героически. Ну а мы никакие не герои, нас меньше, мы усталые, израненные – в общем, полный швах. Наши противники выспались и отдохнули, а ко всему, их просто слишком много. Хватило пяти минут битвы, чтобы понять – мы продуем. Уже упали два новобранца, Йохан сплёвывал кровью – кто-то задел ему губу навершием рукояти меча.

– Хреново дело, – просипел он, когда мы оказались спиной к спине посреди улицы. Надо признать, он прав. Дело идёт хреново.

– Анна! – заорал я, перекрикивая звон оружия. – Рассыпаемся!

– Россыпь! – гаркнула Анна во всю свою лужёную глотку – моя и рядом не стояла. Зычный голосище, хоть и женский. – Отряд, рассыпайсь!

Все, кто мог, подчинились приказу: прекратили драться и разбежались по окружающим проулкам. Я оказался в сыром узком проходе с Йоханом, Анной и юным Билли и наблюдал, как остальной отряд разделяется в пяти направлениях, а Кишкорезы оторопело переглядываются между собой. Здесь мои улицы, мне тут не заблудиться хоть с завязанными глазами. Как-никак, здесь я родился, а большая часть моего отряда хоть и не из местных, но провела здесь больше года и тоже выучила, что да как. Кишкорезы, может, и знают Колёса, но Вонище им явно не так хорошо знакомо; некоторые к тому же ещё молоды. Не все у них отслужили, это ясно, в отличие от моих ребят.

В этот миг я был снова в Мессии. Вспомнился мне ближний бой в узких проулках, где численный перевес ничего не значил, где против кинжалов и залпа арбалетных болтов устоять было невозможно. Сегодня у нас нет арбалетчиков, но зато есть Билли Байстрюк. Нескольких Кишкорезов мы настигли в проходе между двумя ветхими складскими постройками. Я указал направление, Билли вскинул руки и выстрелил вдоль улицы струёй пламени – половина врагов обернулась горящими и вопящими ошмётками плоти. Я уже видел в Абингоне, как заживо сгорают люди, и знал – это верная гибель.

Так мы гнали их по переулкам своего родного околотка и разбивали на малые кучки, чтобы свести на нет их численный перевес. Мы с Йоханом, Анной и Билли, не расходясь, теснили нашу кучку Кишкорезов до самых Рыбачьих ворот.

– Гони их вниз по тропке к речке! – крикнул я Йохану, когда мы углубились в путаницу проходов за Кораблестроительным рядом. – Обрубай пути к отступлению!

Как оказалось, спешить нам было ни к чему. Завернули мы за угол, и видим – оставшихся Кишкорезов окружила худая, немощная и озлобленная толпа с бочарными клёпками и кухонными ножами. Это были жители наших улиц, они посмотрели на нас с Йоханом и навалились на захватчиков, как стая диких зверей. А когда закончили, в живых никого уже не осталось.

Было ли это ужасно? С точки зрения Госпожи – вряд ли. Когда народ остаётся без пищи, крова и надежды на будущее – неудивительно, что куда-то пропадает и жалость.

Когда управились с Кишкорезами, я вошёл в толпу, а люди кланялись и наперебой бросались целовать мне руки.

– Господин Благ, – воскликнул кто-то с благоговейным трепетом в голосе. – Не нужны нам эти гады у нас в околотке, пусть выметаются с улиц Благочестивых!

Улицы Благочестивых. На них стоим мы крепко, и это больше не подлежит пересмотру.

Глава сорок седьмая

– Вот теперь точно хватит, – сказала мне Эйльса, после того как мне удалось наконец ненадолго вздремнуть, и тон её тоже не допускал возражений. – Довольно, Томас. Довольно насилия, хотя бы без твоего участия. Сегодня утром мне пришлось раскошелиться, чтобы отвадить гвардию от тебя и от твоих улиц.

– Что ж, – сказал я, – благодарствую, Эйльса, а слова твои про насилие я уяснил. Помню, ты кое-что ещё говорила. Ты это и в самом деле имела в виду?

Мы сидели у меня в комнате под крышей харчевни, где нас никто не мог подслушать, и сейчас я говорил с Эйльсой – Слугой королевы.

– О, именно это я и имела в виду, – ответила она. – У нас будет свадьба, и очень скоро. Собственно, в этот Божий день после полудня.

Я вылупил глаза:

– Это ж пять дней всего осталось.

– Да. Капитану Ларну с отрядом на следующей неделе необходимо вернуться в Даннсбург, и времени должно быть достаточно, если только ты не будешь вмешиваться в их действия.

– Понятно, – сказал я. – Мне понадобится… примерно всё.

– Всё уже подготовлено. Твой портной пошил уже и костюмы для нас с тобой, и приличествующие наряды для Йохана, Анны и Энейд. Твоя родня обязана явиться на свадьбу, ну а я предположила, что Анну ты захочешь видеть там тоже.

Я кивнул. Она права: и что родня обязана будет явиться и что Анну я захочу видеть тоже. Это, конечно, не праздный вопрос приличий или дань уважению. Сейчас всё без шуток. Будто я снова в армии, когда всё уже продумано за тебя, и остаётся только повиноваться приказам. Все решения уже приняли, снабжение наладили, выбора никакого не оставили.

– Только ведь она платье-то не наденет, – предупредил я Эйльсу.

– Знаю, – сказала она. – Платье наденет Роузи, а Анна мне тоже пригодится. Из них получится великолепная пара, чтобы засвидетельствовать наш союз.

Наш союз, значит. Я и сейчас-то едва знаю эту женщину, и даже совсем не уверен, правда ли то, что мне о ней известно. Как-никак Эйльса мастерски умеет притворяться.

– А с Кишкорезами что делать будем? – спросил я. – А ну как они до Божьего дня снова нагрянут…

– Билли говорит, что не нагрянут, – отрезала она. – Мои осведомители и шпионы Луки с ним согласны. Прошлой ночью ты нанёс им тяжкий урон. Действительно тяжкий. Теперь пусть они дождутся нашей свадьбы и моего справедливого суда.

Справедливый суд Эйльсы – это справедливый суд королевы, а королевская справедливость будет построже моей. Это хорошо. Как только справедливость осуществится, мне можно будет получить во владение Колёса, и у сканийцев не останется пушечного мяса. Будет ли брак с Эйльсой удачным – там увидим. На неё, определённо, приятно взглянуть, но что толку от этого чужому, в сущности, человеку?

– Ты там ещё что-то про дом говорила, – напомнил я.

– Хочешь осмотреть? Нам, конечно, не подобает вселяться, пока мы не состоим в официальном браке, но дом уже готов.

Я шагнул к окну и поглядел на улицу. Там было Вонище; там был мой дом. Я почти всю жизнь просидел в Эллинбурге, кроме нескольких лет войны, и всё время – на этих улицах. Даже когда у меня раньше водились деньги, я не чувствовал нужды переезжать ближе к Торговому ряду. Это было не для таких, как я.

Я забарабанил пальцами по подоконнику и понял, что беспокоюсь. Не из-за свадьбы, она-то, насколько я знал, по сути своей, ничего не значит. Беспокоился я из-за переезда, а также из-за высшего общества, влиться в которое у меня не получится. Я слушал, что Эйльса рассказывает про новый дом, который она для нас приготовила, но не обращал внимания на слова. Вслушивался в звучание её голоса, как она гладко стелет да какие мудрёные выплетает обороты. Я так не умею – и сомнительно, что когда-нибудь приучусь. Нарядиться как лорд – это для меня запросто, сорить деньгами, как лорд – что ж, тоже выполнимо, но изъясняться по-благородному – вот это уже не ко мне. На благородных-то я насмотрелся за время службы. Как-никак большинство старших офицеров составляла знать. У них даже походка была какая-то нечеловеческая.

А потом, оставался ведь ещё мой братец. Интересно, а подумала ли вообще Эйльса, как мы объясним всё это Йохану. Сказать по правде, мне плевать. Если можно делать, что требуется, без риска, что тебя потащат на встречу со вдовушкой, то, как по мне, всё прекрасно. Тревожит меня всё остальное – то, что будет потом.

А дом, надо признать, был отменный. Осматривать его отправились на следующий день – мы с Эйльсой, а также Йохан и Лука в качестве свиты. Он располагался на дальнем конце Торгового ряда, если считать от Вонища, под сенью холмов, на которых стояла обитель, к тому же с видом на блистающий роскошью Великий храм всех богов, где нам предстояло сочетаться браком. В доме должно было быть тридцать комнат; все те, что мы увидели, были изысканно обставлены и убраны по самой последней моде – так мне сказала Эйльса.

– Едрёна монахиня, Томас, – охнул Йохан, вертя головой в главном зале и заворожённо пялясь на галерею и высокий потолок. – Да это же сраный дворец!

– Да уж, – согласился я. – Дворец и есть.

Слуги выстроились в зале поприветствовать будущих хозяев, и если кто-нибудь из них что-нибудь и подумал о манере речи Йохана да о моём сермяжном выговоре, то у него хватило учтивости не подавать виду. Как по мне, с его стороны это было разумно. Эйльса велела им всем представиться: и дворецкому, и домоправителю, и повару с поварёнком, и камердинеру, и горничной, и судомойке, и трём лакеям, и двум слугам, и четырём служанкам.

Что предполагается со всей этой оравой делать – я понятия не имел, но решил, что Эйльса всё знает. Меня же больше заботило, сколько понадобится стражников, чтобы следить за домом, и где бы их разместить.

– Я поговорю с ребятами, пусть пара-тройка сюда переметнётся, – подал голос Лука, будто читая мои мысли. Я кивнул:

– Скажи, чтобы не забыли арбалеты и кучу болтов. Из верхних окон тут отменный обзор на все подходы.

Эйльса прокашлялась и строго на меня поглядела:

– Томас!

– Ну нет, – сказал я. – Всё не так просто. Я-то, положим, покупаю огромный, мать его, дом, Эйльса, но делу-то не конец! Мы всё ещё Благочестивые.

– Мы ведь женимся, – с нажимом проговорила она. – Ты понимаешь, что это значит.

– Да, – согласился я, – и я, Эйльса, твои слова уяснил, но всё разом от этого не изменится. Уж точно не за один день и не у нас в Эллинбурге.

Йохан набычился с явным недоумением, но я сделал вид, что не заметил. Он поймёт, о чём это она, – в положенный срок. В Божий день после полудня все поймут, о чём говорила Эйльса.

Глава сорок восьмая

Наконец настал Божий день. День моей свадьбы.

Вечером загодя подъехал на своей телеге Поль-портной и доставил все роскошные наряды, которые заказала Эйльса; в это утро я не выслушивал исповедей. Слишком мы все были заняты подготовкой. В харчевне было набито битком, там находился почти весь отряд, кроме Ларна и его людей да ещё Тесака. Они ушли накануне ночью и до сих пор не вернулись.

За последнюю неделю Эйльса постепенно меняла свой голос и становилась мало-помалу всё менее простецкой, но делала это так плавно, что вряд ли кто заметил. Трактирщица теперь почти канула в область воспоминаний и, подозреваю, там теперь и останется. Я хотел с ней увидеться – удостовериться, что всё схвачено, но наутро перед свадьбой это было бы дурным знаком. С Эйльсой я увижусь только тогда, когда мы предстанем вместе перед жрецом, так что оставалось только положиться на волю Госпожи и верить, что всё идёт согласно плану.

Мы обедали за столом вместе с Йоханом, Анной и Лукой – все разряженные по случаю в наши новые великолепные шубы, камзолы да панталоны. Даже Билли Байстрюк выглядел как барчонок.

Он, само собой, тоже будет на свадьбе, как мой усыновлённый племянник. Там обязаны быть все, и что более важно – это должно быть видно.

Потом, уже в Великом храме всех богов, к нам присоединится тётушка Энейд вместе с Браком. Когда она услыхала, что я беру в жёны Эйльсу, то закатила скандал и чуть было не спустила меня с лестницы, но я настоял, что она тоже придёт, нравится ей это или нет. Я был очень настойчив. Почему она непременно обязана явиться, точно я сказать, конечно, не мог, но тётушка была совсем не дура и в конце концов уразумела в общем мой посыл. Вокруг меня должна быть вся моя родня и ближайшее окружение. Это было исключительно важно. Будет даже сэр Эланд – он проводит Роузи от Свечного закоулка и придаст моему кортежу хоть сколько-нибудь светского лоска. Луке Жирному предстояло чисто символически сыграть отца Эйльсы, так как, к сожалению, собственной персоной он с нами присутствовать никак не мог. Сказать по правде, я не имел ни малейшего понятия, жив ли её истинный отец. Она утверждала, что жив, и допустим, это так, но я знал – это, скорее всего, неправда. Всё же Лука, как и я, выучил ход брачной церемонии, а только это и было тогда по-настоящему важно.

В жарко натопленной комнате было душно сидеть в тяжёлых шубах, так что, поев, взял я стакан с брагой и вышел проветриться на конный двор. Немного погодя за мной вышла Анна.

– Поздравляю с женитьбой, – сказала она.

Я покосился на неё, не в силах разобрать, подкалывает она или говорит на голубом глазу.

– Я бы хотел, чтобы ты была подле меня шафером как самый близкий товарищ. Надеюсь, ты понимаешь, что пришлось попросить об этом брата.

– Знаю.

– Прости. Правда хотел бы, чтобы это была ты.

– Знаю, – повторила она. – С меня достаточно твоего желания.

Я кивнул и положил ей руку на плечо. Анна хмыкнула и залпом опорожнила стакан.

– Ты ведь знаешь, что делаешь? – спросила она.

– Да, – ответил я. – То есть нет.

Анна Кровавая отставила пустой стакан у стены возле чёрного входа и в тишине принялась разглядывать свои ногти, давая мне время на размышление.

– Я вообще-то знаю, что буду делать сегодня, – сказал я. – Сегодня, Анна, жизненно важный день. После полудня сама увидишь. После полудня кое-что случится, вот тогда и поймёшь. Но это после. А пока нет. Не знаю.

Она поцыкала языком, развернулась и смачно плюнула через стену на конный двор.

– А мне так не казалось, – протянула она.

ВВеликом храме всех богов было не продохнуть от благовоний и слишком жарко от дичайшего количества горящих свечей. Я ненадолго опустился на колени – воздать дань почтения перед жертвенником нашей Госпожи, одним из множества в этом храме, посвящённом тьме-тьмущей богов и богинь, которым поклоняются в Эллинбурге. После этого я проделал довольно долгий путь – звук шагов гулко разносился по храму, – чтобы вместе с братом встать перед алтарём. Там, на этой здоровенной каменной плите под высокими окнами с тысячей цветных стёклышек, огранённых как алмазы, курились самые удушливые благовония. Из-за плеча Йохана глянул я украдкой за эти окна. Глаз мой привлекали очертания огромных колёс, которые вертелись в тумане заводского дыма, там, где с востока город кончался рекой. С выгодной позиции на холме в конце Торгового ряда из Великого храма всех богов открывался впечатляющий вид на Колёса. Будет весьма интересно.

Чуть погодя к нам подошёл жрец – отец Гудман, который, если верить сплетням девиц со Свечного закоулка, праведником был ещё тем. Среди гостей на свадьбе я и в самом деле заметил несколько тамошних женщин – они занимали ряд скамей за Анной и Роузи. На плече у каждой был гордо повязан жёлтый шнурок, и было видно, как они, ожидая начала церемонии, поглядывают на жреца и пересмеиваются. Отец Гудман хранил бесстрастное выражение лица и пытался не смотреть в их сторону.

– Пора уже? – спросил я служителя.

– Почти, – ответил он.

В храме, конечно, не было часов, хорошие часы вообще редкостная роскошь. Я не находил себе места, всё мучился вопросом: чего же медлит Эйльса? Всё должно случиться в нужное время. Иначе нам хана.

– Волнуешься? – спросил Йохан. Подмигнул и протянул мне свою карманную фляжку. Жрец отвернулся, так что я взял выпивку и сделал торопливый глоток. Сказать по совести, я волновался, хоть и не по той причине, какую предполагал Йохан. Эйльса меня поняла бы, но кроме неё пока никто. Жаль, нельзя посвятить в этот замысел брата, а уж за Анну – и подавно жаль, но об этом и речи быть не могло. Как по мне, чем меньше народа знает тайну, тем больше она остаётся тайной, а сегодня слишком много поставлено на карту, чтобы рисковать неверным словом или подслушанной ненароком беседой.

Я вложил фляжку в руку Йохану, он спрятал её обратно в карман, а через миг в дальнем конце громадного храма распахнулись двери, а барабанщики заиграли марш. В Великий храм вступила Эйльса, и выглядела она сногсшибательно: на ней было великолепное платье кремового шёлка, превосходно оттеняющее смуглый цвет её лица. В этот миг я всем сердцем жалел о том, что женюсь на ней только понарошку, а не так, чтобы между нами что-то было, как между мужем и женой. Она неторопливо шла с Лукой Жирным вдоль среднего нефа, а подвенечное платье сверкало в свете тысячи свечей. Остановилась, как полагается, в пяти шагах и присела в книксене. Мы с Йоханом почтительно поклонились в ответ – ей и Луке, как отцу новобрачной. Блюдя обычай, Лука подвёл её ко мне пред очи жреца, который ожидал нас, стоя спиной к алтарю. Лука и Йохан, мой шафер, отступили на два шага, оставив нас вдвоём. Мы повернулись лицом к жрецу, так что большие окна за алтарём оказались прямо перед нами. Барабаны вдруг стихли, и воцарилась гулкая тишина – она, казалось, предвещала то, о чём знали только мы с Эйльсой.

– Правоверные, – провозгласил жрец, – вы пришли в сей храм, дабы на небесах скрепили ваш союз и упрочили вашу любовь перед лицом священнослужителя и всей храмовой общины. Боги стократ благословляют вашу любовь. Да будут они свидетелями, что вы принимаете брачный долг в вечной взаимной верности. Итак, пред ликом богов, прошу я вас подтвердить друг другу свои намерения.

Где-то над Колёсами полыхнуло, а потом стёкла в окнах за алтарём задребезжали от чудовищного грохота. Словно выстрелили разом десять осадных пушек, но это, разумеется, были не пушки. Я доподлинно знал, что это было такое. Началось, и притом минута в минуту.

Отец Гудман чуть из сутаны не выпрыгнул, а над сборищем прихожан за нами пронёсся испуганный шёпот.

– Гром, – бросил я. – Продолжайте, ваше преподобие.

– Эйльса и Томас, пришли ли вы сюда по доброй воле и без сомнений, чтобы заключить друг с другом брачный союз? – вопросил он.

– Да, – ответила Эйльса.

Стёкла сотряс очередной грохот, и на этот раз можно было разглядеть вдалеке языки пламени – огонь объял первую очередь мануфактур. В воздух поднялся столб густого удушливого дыма и разнёсся над Колёсами, словно тень самой Госпожи. Вот что бывает, подумал я, если перейти мне дорогу!

– Да, – сказал и я.

– Будете ли вы любить и почитать друг друга как муж и жена до конца дней своих?

– Да.

Над Колёсами взвились десятки дымных столбов – это огонь беспощадно пожирал дома из оштукатуренных досок.

От нового жуткого взрыва задрожали свинцовые вставки в каменных средниках на окнах, и на Колёсах обрушился один из складов и поднял над водой тучи пыли.

– Да, – сказал я.

– Примете ли вы от богов потомство и взрастите ли его с любовью, согласно храмовым заповедям и мирским законам?

– Да.

Будто поражённая гневом небес, рванула какая-то мануфактура. Было видно, как балки и брёвна осыпаются горящим дождём на окрестные улицы, сея пламя и смерть. В этот Божий день после полудня сошла на эти улицы сама Госпожа, и в сердце её не было места для милости.

– Да.

И опять жрец попытался повернуться к окнам.

– Гром, – зашипел я. – Продолжайте, ваше преподобие.

Шёпот за нами становился всё громче, всё назойливее. Через плечо я метнул резкий взгляд на Йохана и увидел, как по его лицу расплывается мрачная ухмылка – по мере того, как до него доходит. Глаза его блестели при свете свечей, безумные от боевого шока, но, похоже, сейчас брат радовался грохоту взрывов так же, как и я.

Снова громыхнуло, теперь уже пламя добралось до самих водяных колёс. Колёса отсырели, а вот их опоры – нет, и они запылали. О, как же они запылали! Я с восхищением наблюдал, как накренилось первое колесо и в исполинском облаке пара рухнуло в реку.

– Понеже… понеже намерены вы сочетать сердца брачными узами, – запинаясь, продолжал отец Гудман, – соедините же свои руки и объявите своё согласие пред богами и храмом.

Я потянулся и взял Эйльсину руку.

– Я, Томас, – промолвил я, – беру тебя, Эйльса, себе в жёны. Обещаю хранить тебе верность и в радости, и в горе. Буду любить и почитать тебя до конца своих дней, ибо муж я достойный, чего никто из собравшихся отрицать не возьмётся.

Уже шестой взрыв бабахнул над Колёсами и взметнул к небесам очередное облако пламени и дыма. За ним вдоль по улице прокатилась череда более мелких хлопков – дома разлетались в щепки. С рокотом взлетел на воздух склад в конце околотка, и я подумал – видать, огонь добрался и до собственного порохового погреба Кишкорезов. Пламя неслось по ветру, как сам дьявол, летящий на пылающих крыльях. Повсюду были смерть и разрушение, и Эйльса крепко сжала мне ладонь.

– Я, Эйльса, беру тебя, Томас, себе в мужья. Обещаю хранить тебе верность и в радости, и в горе. Буду любить и почитать тебя до конца своих дней, ибо жена я достойная, чего никто из собравшихся отрицать не возьмётся.

Теперь сквозь толстые каменные стены храма долетали крики, вопли, топот бегущих ног и звон колоколов – слыхать было даже здесь, в Торговом ряду. Пожар и в самом деле случился жуткий, и на улицах уже поднимался переполох. Дым взвился до небес, а Колёса превратились в настоящее пекло. Отец Гудман уже весь побелел, как свежая льняная сорочка над его чёрной сутаной, но мой брат припечатал его свирепым взглядом, который не допускал возражений.

– Пред храмом подтвердили вы друг другу своё согласие, – пролепетал священнослужитель; его голос трепетал от смертного ужаса. – Да скрепят ваше согласие всеблагие боги и да ниспошлют на вас обоих небесную благодать. Что соединили боги, того вовек не разделить ни единому смертному. Да будете вы жить праведно до конца дней своих.

На этом свадьба состоялась, а все Колёса пылали ярким пламенем, как бы знаменуя наш союз.

Всё кончено. Полностью.