Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава двадцать шестая

– Пришлось прийти и тащить тебя оттуда на хрен, – сказал Йохан.

Я проморгался и уставился на него. Лежал я у себя в постели на чердаке харчевни. Через окошко пробивались холодные лучи утреннего солнца, а мой младший стоял надо мной и расписывал, как было дело.

– Анна Кровавая отправила гонца – нашла и заплатила какой-то девке из-под Колёс. Хрен её знает, кто такая. Срочное дело, говорит, пришлите людей и повозку. Ну на хрен, думаю, оба мы прекрасно знаем – если тебя через все Колёса провезти в телеге, хана тогда Благочестивым. Пошли за тобой мы с Чёрным Билли и Лукой Жирным, дождались полной темноты, ну и потащили на себе вдоль речки, чтобы никакая сволочь нас не засекла, а Анна Кровавая тыл прикрывала. Вот ты и дома, Томас. Всё в порядке. Всё прошло. Ты теперь дома.

Я приподнялся, посмотрел Йохану в глаза и по боли в них увидел, что тот всё понял. Боевой шок. Я его не чувствовал или думал, что не чувствую. Никогда его не ощущал, пока Билли Байстрюк не показал мне этот свой рисунок – или символ, или как его там. На какой-то срок я… потерялся. Это ясно, но сейчас не время показывать слабость.

– Со мной всё путём, – сказал я и присел на постели. – Всё со мной путём, Йохан, и пусть никто не думает обо мне как-то иначе.

– Там были мы с Лукой, – сказал он, – а Чёрному Билли доверять можно смело. Мы ни словечком тебя не выдадим, ни один.

Я кивнул, но всё же во рту оставался кисловатый привкус. Неужели это было таким уж секретом – что война точно так же наложила на меня отпечаток, как и на любого, кто воевал? Всю дорогу из Абингона я держался, сохраняя единство среди ребят, покуда мы не дошли до Эллинбурга. Держался я и все последние шесть месяцев, возглавлял отряд и одно за другим отбивал свои владения, наблюдал, как гибнут люди, и всё равно делал то, что должен был делать. Держался вплоть до мгновения, когда держаться дальше просто не хватило сил. Билли Байстрюк что-то со мной сотворил, это уж точно. Что-то, отчего распахнулся тайник в самых дальних глубинах моего подсознания, где я надёжно упрятал ужасы войны. В это место, в эту часть подсознания, где хранились воспоминания об Абингоне, я поклялся никогда не заглядывать – и не заглядывал. Что бы там ни нарисовал Билли у себя в книге – это было нечто чародейское. Чернила на пергаменте не могут учинить такого с человеком, уж явно не сами по себе. В рисунок, который начертил Билли, вплетены чары. Это я знал наверняка – и начинал понимать, чем это парнишка так пугает Старого Курта. Как-никак живут они вместе под одной крышей. Но, конечно же, Билли тоже был под Абингоном. Когда в Мессии приняли его в полк, было ему не больше двенадцати, но парнишка мог сражаться. Под рушащимися стенами цитадели Билли убивал людей. Как и все остальные, Билли терпел грохот пушечных выстрелов. Когда дошло дело до оказания последней милости раненым и сбрасывания трупов в чумные ямы – Билли выполнял свою долю грязной работы. Я задумался, что именно из того, что я увидел в рисунке, происходит из моего мысленного тайника, а что – из собственного тайника Билли. Это ясно, мальчишку покалечило то, что он видел и что сам делал. Всех остальных тоже, но мы-то все взрослые мужики. А Билли – ребёнок. Испуганный, искалеченный, сломленный ребёнок, который отмечен богиней и обучается чародейству с жуткой быстротой.

Я встал с постели и уверенно справил малую нужду в горшок – просто чтобы показать Йохану, что я на это способен. В конце концов, у всех день начинается с одного и того же, и, когда это понимаешь, уже не так замечаешь в других инаковость.

– Порядок, – сказал я, застёгивая исподнее. Прошлой ночью кто-то меня, очевидно, раздел и уложил в постель, но кто именно, был я без понятия.

– Дай-ка я оденусь, а там посмотрим, как у нас дела обстоят.

– Не лучше, чем вчера, – вздохнул Йохан. – «Цепи» по-прежнему охраняются что твоя долбаная крепость, и без Кишкорезов отбить их у нас силёнок не хватит.

Это верно, не хватит, но со вчера я кое-что вспомнил. Когда Старый Курт нас приветствовал, он чуть было не обмолвился и опять не назвал Анну Кровавую «прекрасной дамой» – это натолкнуло меня на дельную мысль.

– Ты что, издеваешься? – напустилась на меня Анна, когда я ей об этом сказал. Мы сидели на кухне харчевни, Эйльса мыла стаканы и слушала наш разговор.

– Нет, Анна, нисколько, – ответил я. – Мне нужно вернуть «Цепи», ты ведь знаешь. Мы это уже несколько недель намечаем.

– Мы-то планировали сделать это вместе с Кишкорезами, а теперь мандой накрылся план-то, – сказала она. – С чего ты считаешь, что мы всё ещё можем?

– А помнишь, что говорил нам командир о тактике боя, разве нет, Анна? «Где хитрость – там победа», вот как он говорил. Что ж, если у меня не хватает людей для честного боя, тогда я, чёрт возьми, пойду на хитрость.

– Ну даже предположим, что я скажу «да» (чего я говорить не буду), как на нас после такого посмотрят другие кланы?

Я пожал плечами. Как по мне, несправедливая схватка – это только такая, где ты проиграл. Через год никто и не вспомнит подробностей того, как именно всё произошло. Помнить будут только, кто остался в живых и кто умер.

– Так мы примем внешний облик тех, кто сейчас хозяйничает в «Золотых цепях». Это сработает, Анна.

Она припечатала меня взглядом и ткнула пальцем в длинный шрам у себя на лице.

– У какой ещё «прекрасной дамы» такая рожа, а, Томас Благ?

– Кажется, это дело поправимое. Эйльса! Подойди-ка сюда на минутку.

Эйльса подошла к столу и положила руку мне на плечо – так естественно, словно и вправду была моей любовницей, а не просто играла такую роль. Во всём, что она ни делала, была она очень убедительна. Приходилось постоянно напоминать самому себе, что это только притворство.

– Что для тебя сделать, красавчик? – хихикнула она. Анна злобно зыркнула, но сдержалась.

– На что годятся румяна и пудры? – спросил я.

– О, они творят чудеса! – ответила она. – Есть и многое другое. И смолы, и краски, и… ой-ой-ой, вижу! Ой, полно, Анна, я могу убрать этот шрам, милая моя, если об этом ты меня просишь. Хотя бы ненадолго. Понадобится немного посыпки, так что тебе лучше будет не улыбаться, а то всё потрескается, но Эйльса может всё сделать как…

– А со всеми остальными как быть? – перебила Анна. Она-то считала, что Эйльса – всего лишь дурочка-трактирщица и вроде как моя любовница, и даже не пыталась прикидываться, будто та ей нравится. Эйльса, конечно, воспринимала это совершенно спокойно, так же как мытьё стаканов, заигрывания с пьяными мужланами и всё остальное, что она делала, чтобы сохранить свою маску.

– С этими-то молодцами? О, да их чуточку здесь, чуточку там подправить – как новенькие будут! Этого ты хочешь, Томас?

Я кивнул. Это-то мне и было нужно. Мне ещё не выпадало возможности обсудить свой замысел с Эйльсой, но, похоже, она уже сама догадалась, что у меня на уме. Она была далеко не дурой, что бы там ни думала Анна Кровавая.

– Вот и чудно, – сказал я. – Держимся изначального плана. Вечером в Божий день. Так у нас достанет времени разыскать одежду и закупить всё необходимое. Управишься со всеми за сутки, Эйльса? Будут Анна, я, Йохан, Григ, Тесак и Эрик.

Я бы предпочёл, чтобы с нами отправился Чёрный Билли, но чёрные лица не такое частое зрелище в Эллинбурге, чтобы кто-нибудь его не признал, вне зависимости от стараний Эйльсы. Григ и Эрик из моего старого отряда оба были хороши в ближнем бою, а Тесак из отряда Йохана дрался как сам дьявол. Да и потом, их-то как раз никто не узнает.

– Ну а Лука? – спросила Анна. – Он едва ли не единственный в городе толстяк, к тому же он играет на лютне. Это может пригодиться.

Да, Лука, вдобавок ко всему, играл на лютне. Научился музыке ещё до войны и, как только у него в карманах снова завелись денежки, купил себе красивый инструмент, который хранил в большом кожаном чехле. Я понял, что именно этот чехол, а не сама лютня, привлёк внимание Анны.

– Да, – согласился я. – Лука тогда тоже с нами.

– Ладно, у меня будет полно работы, но смогу, – сказала Эйльса. – Всё для тебя, Томас.

Я потрепал её по заду – такое мне перепадало, лишь когда она играла свою роль, – и улыбнулся трактирщице:

– Хорошая служанка!

Она снова занялась стаканами, а я задумчиво поджал губы.

– Надо будет раздобыть тебе подходящее платье, – сказал я Анне. – Что-нибудь поизысканнее, как оделась бы всамделишная знатная дама. Лакейские ливреи ребятам, думаю, и пышный наряд – Йохану. А я сойду за твоего супруга.

– Да ладно? – Анна тем не менее улыбнулась, чтобы это звучало не слишком язвительно. – Губу-то не раскатывай, Томас Благ!

Я улыбнулся в ответ. Мы с Анной отлично понимали друг друга. Она по-прежнему была одним из самых частых гостей дома в Свечном закоулке, и, похоже, Роузи в эти дни редко виделась с кем-то ещё.

– Это понимать как «да», Анна Кровавая?

Она вздохнула:

– Думаю, да, но чудес от меня не жди. Я тебе не лицедейка и уже говорила, что в грёбаном платье не могу драться как следует.

– Держись поближе к Луке, и драться даже не придётся, – сказал я. – Если сделаем всё как надо, а уж мы-то сделаем, они даже и не поймут, что это на них свалилось.

Глава двадцать седьмая

Наконец настал Божий день, я выслушивал исповеди на втором этаже в «Руках кожевника», а Эйльса в это время чародействовала над Анной Кровавой в соседней комнате. Всю последнюю неделю я отращивал усы, и вот они уже смотрелись почти совсем прилично. Настолько прилично, насколько вообще могут смотреться усы. Я старался сохранить их тонкими и ухоженными, как принято у знати. Они были мне противны, они были последним, что согласился бы Томас Благ носить у себя на лице. Но сегодня вечером я именно что хотел выглядеть не как Томас Благ.

Когда Сэм Простак окончил свой рассказ о том, как три ночи назад пёрнул в лицо Эрику, пока тот спал, а я отпустил ему сие прегрешение, снял я сутану и спустился в общую комнату. Харчевня была сегодня закрыта – уж слишком много всякого тут у нас творилось, чтобы это видели посторонние и выносили наружу сплетни и слухи.

Григ уже облачился в лакейские одежды и теперь слонялся взад-вперёд по комнате и дурачился, отрабатывая поклоны. Если Поль-портной и подивился моему заказу: три лакейских ливреи, изысканное дамское платье и наряд даннсбургского щёголя, то придержал своё удивление при себе и предоставил в точности то, о чём я просил. Хороший портной должен быть немногословен, как уже писалось, и Поль определённо был именно таков.

Григ и в этом дурацком одеянии походил на самого себя, но этого было вполне достаточно. Как-никак Грига-то в «Золотых цепях» никто не опознает, как и Эрика с Тесаком. Это нам с Йоханом, ну, может быть, ещё и Луке, следует опасаться раскрытия. Я оденусь как лорд, нужная одежда у меня уже есть и так. Йохан сделается столичным щёголем – якобы моим другом. Грига, Эрика и Тесака нарядим в лакейские ливреи, ну а Лука Жирный будет бардом.

Вскоре спустилась Эйльса – в одной руке пузырьки с пудрами и румянами, в другой котомка.

– Ну что, мальчики мои, кто первый?

Первым пошёл я – показать, что в этом нет ничего позорного. С тем богатством, которое обреталось у Эйльсы в котомке, было ей впору хоть открывать свой собственный театр. Спустя два часа у меня появилась лёгкая седина в волосах, бледный шрам на щеке, морщинки вокруг рта и глаз – выглядел я годов на двадцать старше, чем на самом деле. Она подержала для меня зеркало и улыбнулась

– Ты словно какой-нибудь старый герцог, а шрам заработал в юности на дуэли, – сказала она. То, что нужно.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Отлично, Эйльса. Просто отлично!

– О, я много чего умею, Томас, кому знать, как не тебе! – отозвалась аларийка, и отпущенную колкость поддержали хохотом. – Так, сладкие мои, кто следующий?

Следом пошёл Йохан. Вчера Эрнст уложил его буйные космы в какой-то напомаженный крендель – цирюльник уверял, что в Даннсбурге все знатные господа в этом сезоне носят именно такие причёски; к тому же Йохан отрастил тонкую и острую щёгольскую бородку. Как по мне, смотрелся он смехотворно, но куда важнее, что перестал походить на себя. Эйльсе не пришлось с ним долго возиться – она лишь навела ему вокруг глаз тёмные ободки, говорящие о чрезмерно распущенном образе жизни, что было не так уж далеко от истины. Так умело орудовала она своими пудрами и румянами, что это было почти совсем как колдовство.

Сложнее всего оказалось с Лукой. Он всегда был жирным, но за последние шесть месяцев разжирел и того больше, и этого было ничем не скрыть. Пытался он отпустить бороду, но не особо в этом преуспел, и неровная щетина на пухлых щеках только заставляла подумать, что с Лукой что-то не так.

Эйльса засуетилась, развернула котомку и принялась работать клеем и маленькой кисточкой. Как зачарованный, следил я, как у Луки вырастает борода. В этой сумке было всё необходимое для лицедейского ремесла – парики, клеи, краски для волос и вещи, для которых я даже не ведал названий, – чтобы скрывать шрамы и наводить шрамы, чтобы делать бороды и прятать лысины. Когда Эйльса управилась наконец с Лукой, я мог бы пройти мимо него на улице и не признать. Теперь его украшала густая окладистая борода, он стал старше и словно бы как-то внушительнее, чем раньше. Хоть сейчас был он готов ступить на подмостки какого-нибудь великолепного театра в Даннсбурге и сыграть роль в какой-нибудь великой трагедии. Как сделать, чтобы человек выглядел как актёр? Я этого не знал, а вот Эйльса, очевидно, знала прекрасно.

Когда гримировка была окончена, на улице уже стемнело, так что мы оделись в наши наряды, а там и Анна Кровавая спустилась и присоединилась к нам. «Когда-то я была красавицей, Томас», – так она мне как-то сказала, и теперь я увидел, что это правда. Волосы у неё остались короткими, но Эйльса их навощила – и они закучерявились, к тому же Анна надела роскошное платье зелёного шёлка, за которое я отвалил Полю небольшое состояние. Шрам стал почти невидим, и если она не будет излишне двигать лицом, сомнительно, что кто-то его вообще заметит. В конце концов, знатные дамы улыбчивостью не отличаются.

– Едрёна монахиня, – выдохнул Йохан, увидев её. – Ты ли это, Анна Кровавая?

– Сам ты монахиня, Йохан, – ответила та. – Это я, кто же ещё, и, чёрт возьми, это платье меня и так уже сводит с ума.

Если вглядеться пристально, очень пристально, то под толстым слоем пудры у Анны на лице можно было едва проследить линию шрама. Тот же, кто не знает, что там есть шрам, вообще ничего не заподозрит, в этом я был уверен на все сто. Без понятия, чем Эйльса его заполнила, и оставалось лишь надеяться, что посыпка не опадёт до вечера.

– Порядок, – сказал я. – Теперь слушайте-ка меня. Вы все знаете план, но теперь пришла пора воплотить его в жизнь, так что пройдёмся по нему ещё разок. Командир всегда говорил – нельзя быть слишком подготовленными, и был совершенно прав. Вы просто учтите, что ни один план не выдерживает первого столкновения с врагом, а сегодня мы направляемся в самое вражье логово. «Золотые цепи» до войны были моим заведением, но эти выблядки, которые его у меня отжали, превратили дом в свою твердыню. В «Цепях» много денег, и не просто серебряных марок, а настоящих золотых крон. Туда ходят богачи поиграть в карты и покурить своей чёртовой маковой смолы, и охраняется это место надёжнее, чем жопа девственницы. Придерживаемся плана, ребята, но, если вдруг сорвётся, берём их жёстко и без промедления. На их стороне численный перевес, но на нашей – неожиданность, так что надо будет действовать быстро и решительно. Поняли?

В ответ мне закивали, и это было хорошо. В жестокости мои парни знали толк, уж мне-то это было известно. Йохан отвесил, как он полагал, галантный поклон – только он шевельнул рукой, из рукавов выпростались кружева.

– Да-с, милостивый государь, мы прирежем их с величайшей, мать её, учтивостью, – провозгласил он, и ребята расхохотались.

– Просто помните, кто вы такие, и постарайтесь пореже материться, – посоветовал я. – Карета будет здесь с минуты на минуту. Лука, чехол от лютни с собой?

– Так точно, начальник, – отозвался он, поднимая тяжёлый чехол и взвешивая в руке, при этом храня непроницаемое выражение лица под нарисованной бородой. Может, Йохан и не принимает происходящее всерьёз, но вот Лука точно принимает, и это тоже хорошо. Было видно, что для Йохана и Грига это всё не более чем легковесная весёлая проделка, повод нарядиться и повалять дурака, но это было не так. «Золотые цепи» имели для меня огромное значение, гораздо большее, чем для Эйльсы. Там засели настоящие сканийцы, как она сказала, а не просто ихние проплаченные подельники. Это было единственное из моих заведений, которое им действительно нужно: место, куда ходят богачи.

«Золотые цепи» были игорным домом прямо у Торгового ряда – за одну партию там спускались или выигрывались деньжищи, которые простой ремесленник зарабатывал за год, а теперь аристократы ещё и курили там самую качественную маковую смолу, чтобы отрешиться от тоски своей высокопоставленной жизни. Заведение всегда хорошо стерегли, но когда началась торговля маком, сканийцы превратили «Золотые цепи» в настоящую крепость, штурмовать которую мне не по плечу. Здесь не удастся провернуть всё таким образом, как удалось со всем остальным, это ясно. Изначально я задумал заключить сделку с Кишкорезами, взять «Цепи» совместными усилиями и поделить прибыль, но, когда увидел, как Мамаша Адити курит смолу, понял, что замысел летит ко всем чертям. «Цепи» – сердце маковой торговли в Эллинбурге, и это всем известно. В конце концов, вряд ли Адити согласилась бы убивать своих же поставщиков. Нет, этот план канул псу под хвост, накрылся мандой, как выразилась Анна. Оставалось лишь пойти на хитрость, а уж командир-то обучил меня военным хитростям всякого рода.

Глава двадцать восьмая

– Госпожа Алисия лан Верхоффен, – представилась Анна пяти стражникам у дверей в «Золотые цепи». Те, видимо, задубели от ночного холода и кутались в тяжёлые плащи. – Мой супруг, барон лан Маркофф, и его друг, достопочтенный Рихард Мотт. Это мой бард, а эти трое просто лакеи.

Эйльса всё-таки вышколила её на совесть, хоть Анне и претило получать наставления от какой-то потаскухи-трактирщицы. Её выговор вполне тянул на даннсбургский, хотя, конечно, и рядом не стоял с выговором Эйльсы, когда та говорила своим собственным голосом. Я кивнул главному привратнику и в качестве вступления вложил ему в ладонь серебряную марку. Собственный мой выговор звучит настолько явно по-эллинбургски, что с этим уже ничего не поделать, поэтому мы условились, что я буду болтать как можно меньше. Храни надменное молчание – посоветовала мне Эйльса, и, насколько мне знакомы привычки знати, моя немногословность казалась не такой уж неестественной.

– Ваш бард? – переспросил привратник, выдыхая клубящийся пар. – В первый раз вижу, чтобы в игорный дом приезжали со своими собственными бардами.

– Я люблю музыку, – при этих словах Анна сжала губы в узкую черту: большего не позволила посыпка, которой Эйльса преобразила её лицо. – А вдруг мне захочется насладиться упоительной мелодией, после того как я смету все деньги у вас со столов?

Было видно, как пристально рассматривают нас стражники – очевидно, выискивают оружие. Конечно же, в наших несуразных тряпках негде было спрятать что-нибудь крупнее карманного ножа.

– Моя дама любит музыку, – повторил я, многозначительно глядя в глаза главному привратнику. Одет я был в самый роскошный наряд, а седина в волосах и поддельный шрам от дуэли у меня на щеке превратили меня всего с ног до головы в даннсбургского дворянина. Если выговор у меня был и неправильный, то это могло значить лишь то, что я много путешествовал, – по крайней мере, я на это надеялся. Стоял собачий холод, а потому торчать на улице особого желания не имелось.

При этом я протянул привратнику монету; тот ловко её сцапал и кивнул.

– Как вам будет угодно, господин барон, – сказал он и наконец впустил нас в игорный дом.

– Подожди у дверей, холоп, – приказал я Тесаку. – Моей даме может понадобиться принести что-нибудь из кареты.

Тесак кивнул и вытянулся по струнке в своём лакейском костюме рядом с двумя привратниками с внутренней стороны тяжёлой входной двери из дуба и железа. Те обменялись сочувственными взглядами – помыкают, мол, господа нами, как хотят. Мы же впятером вошли по коридору в жарко натопленный главный игорный зал. Как я и подозревал, стражников по дороге больше не встретилось. Я знал «Золотые цепи», знал, какие в них порядки. Как-никак я ведь и сам когда-то ими управлял. Вход, как и выход, тут только один – та самая дверь, через которую мы только что вошли. Когда-то с задней стороны был ещё чёрный ход, но его я собственноручно замуровал кирпичами. В конце концов, одну дверь проще охранять, чем две двери, но уж она-то стереглась со всею бдительностью. За этой дверью, как уже говорилось, дежурили пять человек, а ещё пятеро, как доложили лазутчики Эйльсы, обходили здание дозором, следя за узкими окнами. В целом замысел состоял в том, чтобы свести на нет все мыслимые угрозы. Оказавшись внутри, состоятельные посетители не желали, чтобы у них над душой торчала орава до зубов вооружённых мордоворотов. Только пятеро во всём игорном доме открыто носили оружие, хотя сдаётся мне – у банкомётов и лакеев тоже имелись хорошо припрятанные клинки. Теперь я понимал – взять «Золотые цепи» приступом было бы решительно невозможно, даже в союзе с Кишкорезами.

Так было гораздо легче.

В главном зале стоял полумрак, тёплый воздух был пропитан дурманящим смоляным дымом. У ломберных столов собралось около десятка посетителей, и все играли в одну и ту же мудрёную игру с картами и кучками деревянных фишек. Я в этом ни черта не смыслил, но Йохан меня заверил, что знает правила.

– Картишки-с, – объявил он с радостной улыбкой, которая, думается мне, была совершенно искренней.

– Воздержусь, – сказал я, принимая бокал с вином с подноса в руках у лакея в форменной ливрее «Цепей».

– Мой друг барон лан Маркофф – жуткий зануда. – Йохан пододвинул стул к одному из ломберных столов, пропихнувшись между мужчиной в изящно скроенном наряде из серой шерсти и женщиной в красно-коричневом шёлковом платье. Он изображал какой-то уморительный выговор, отчего мог сойти то ли за подвыпившего богатея, то ли просто за дурачка. – И на одну-то паршивую партейку не уговорить. Позвольте представиться – Мотт, достопочтенный и тому подобное. Страсть как люблю картишки-с. Играю, правда, прескверно, но это ведь всего лишь деньги, а их у меня как дерьма! Какой взнос, господа?

Один из игроков ухмыльнулся в ответ, и серебро отправилось из Йоханова кошелька в ящик банкомёта в обмен на стопку деревянных фишек. Почему бы этим господам просто не сыграть на деньги, не имею представления, но подозреваю, что такое считалось у них чем-то ниже их чести и достоинства, или имела место какая-нибудь такая же чушь. Давно я заметил: у людей, которые больше всего треплются о чести и достоинстве, как правило, нет ни того ни другого.

– Как это всё томительно, – громко сказала Анна с лучшим своим даннсбургским выговором. – Все эти карты, ставки, банки и прочие глупости. Как отрадно, что вы до этого не снисходите, господин барон.

Я неопределённо хмыкнул в ответ, а краем глаза наблюдал за высоким человеком в страшно дорогой шубе, который шёл впереди всех. Я был уверен, что это и есть тот самый. Должно быть, это как раз тот сканиец, который, по словам Эйльсы, и командует всем в «Цепях».

– Барон?.. – оборвал он свой вопрос.

– Лан Маркофф, – ответил я насколько мог неотчётливо, чтобы мой ответ не выдал во мне эллинбуржца.

– Очень приятно, – сказал человек, однако сам не назвался. – Что-то не могу определить ваш выговор, господин барон.

– У меня выговор кораблей и караванов, – пожал я плечами. – Я – странствующий негоциант. Родился я в Даннсбурге, но не бывал там уже многие годы.

Понятия не имею, что ещё за «странствующий негоциант», но Эйльса заверила, что это вполне правдоподобное занятие для мелкого дворянина вроде барона.

Человек улыбнулся немного шире, и можно было лишь предположить, что она права.

– Не доводилось ли вам в ваших странствиях бывать в Скании, господин барон?

– Пока не доводилось, однако кто знает, что ждёт нас впереди? Вообще я сюда не для того приехал, чтобы вести разговоры о работе, по крайней мере, не сегодня вечером.

Как бы скучая, я обвёл глазами игорный зал – в попытке увести беседу от моего предполагаемого занятия, в котором я был ни в зуб ногой. Сканиец, очевидно, уловил моё настроение.

– Если карты вам не по вкусу, господин барон, – сказал он, – могу предложить вам и вашей даме кое-что… несколько более расслабляющее.

Он, ясное дело, имел в виду смолу, а уж это мне нахрен не сдалось. При всём при том надо было придерживаться плана. Я отвернулся и кашлянул в кулак, пользуясь возможностью оглянуться. Лука Жирный находился сзади от меня в двух шагах, там, где и должен был, а руку ему оттягивал тяжёлый чехол от лютни. Уловил мой взгляд и легонько кивнул.

– Трубочка и утешит, и успокоит, – сказала Анна Кровавая, – как думаешь, милый мой?

– Верно, – согласился я. – Трубки – они такие.

Человек отвернулся и щелчком пальцев поманил лакея, а я метнул взор на Йохана, состроив ему гримасу.

– Жулики сраные! – взревел мой братец. С рыком вскочил на ноги, опрокинул ломберный столик – только карты, фишки и бокалы разлетелись вверх над его остолбеневшими соперниками.

Это был условный знак. В конце коридора что-то крякнуло – это крохотные клинки Тесака, каждый не больше карманного ножа, отправили стражников с внутренней стороны двери в путь через реку. Мне оставалось лишь молить Госпожу нашу о том, чтобы Тесаку удалось запереть дверь на замок да припереть её хорошенько поленом раньше, чем стражники с улицы ворвутся внутрь поглядеть, что за шум. Если не удастся – нам крышка.

Йохан со всей дури двинул в морду своему соседу, так что тот отшатнулся, сбивая с ног остальных. Анна рванула верхние юбки, обнажив кинжалы – по одному в ножнах на каждом бедре. Выхватила оружие и без предисловий и колебаний вогнала сканийцу прямо в грудь. Лука Жирный распахнул чехол, вынул небольшой арбалет, стрельнул в брюхо ближайшему стражнику и тут же свободной рукой перебросил мне перевязь. Я поймал и вырвал Плакальщиц, уронив кожаный ремень на пол, а на нас уже надвигались вооружённые громилы с мечами наголо. На короткое время меня взяли в клещи, пока Йохан не перемахнул через опрокинутый стол и не вытянул из раскрытого чехла свою секиру.

Мы завалили троих. Лука, Григ и Эрик подобрали их оружие и тоже ринулись в бой. Даже Лука был не настолько силён, чтобы одной рукой дотащить довольно железа на всех, так что это тоже входило в замысел. Ошеломлённые стражники попадали замертво. Госпожа мне улыбнулась – затея сработала. И работала она, пока из подсобки не вышел ещё один сканиец. Этот был старше своего покойного земляка, с сухощавым лицом и длинными светлыми волосами, собранными на затылке серебряной заколкой. Его просторные одежды чем-то смахивали на моё капелланское облачение, но это был явно не капеллан. В глазах у него сквозила такая же жестокость, как у любого солдата, тонкие губы яростно сжались: как же, его соплеменник валяется мертвее мёртвого на полу в луже крови! Григ шагнул к человеку и занёс уже было меч, готовясь его прирезать, но тут сканиец вскинул руку.

Из пальцев у него вылетел огромный сгусток пламени и ударил Григу в лицо. Тот с воплем упал, мясо у него на костях стало заживо поджариваться, а все остальные немедленно укрылись за перевёрнутым столами. Через миг Григ взорвался, словно его начинили огненным камнем.

– Спаси нас, Госпожа! – выдохнул я, хотя и знал, что Госпожа тут не спасёт. – Чародей!

Внезапно весь зал переполошился. Прочих посетителей наша потасовка поначалу лишь слегка смутила, как если бы бой между вооружёнными людьми был ниже их достоинства и лично их персон не касался, теперь же они наряду с нами забились в укрытия, и это было хорошо. Это внесло ещё больше суматохи. Чародей, который пропустил начало всей заварухи и не ведал, кто есть кто, потратил бесценное время: запустил огненный шар в какого-то юношу с дурацкой причёской, который был совершенно ни при чём. Анна прицельно метнула кинжал, но клинок, как только приблизился к сканийскому чародею, вдруг резко отклонился от направления полёта. Нож совершил неестественный разворот и воткнулся в стену у него за спиной, не причинив никакого вреда.

– Колдовство, будь оно проклято! – сплюнула Анна. За моей спиной что-то шевельнулось. Будто бы прошмыгнуло вдоль стены, как крыса-переросток, но исчезло раньше, чем я успел его как следует рассмотреть. Пришлось снова уворачиваться, потому что из рук чародея выстрелила очередная струя пламени и подожгла гобелен у меня за спиной. На мысли, что же там такое прошмыгнуло, не было времени. Вход, как и выход, в «Цепях» только один, как уже говорилось, и даже сейчас слышно было, как с улицы ломятся в дверь стражники. Если начнётся пожар, мы все сгорим заживо. Пройдут минуты, покуда принесёт свои плоды вторая половина плана, а у нас не было в запасе такого времени.

– Перезаряди арбалет и давай его Анне, – шепнул я Луке. – Только так займём мы этот грёбаный… – и тут я смолк в изумлении, потому что из шеи чародея вдруг хлынули струи крови, изукрасив стену у него за спиной и потолок над головой.

Тот с грохотом рухнул как подкошенный, из шеи всё ещё, клокоча, хлестала кровища, а за спиной я увидел Тесака – с его крохотных ножей падали алые капли.

– Едрёна монахиня, что-то ты замешкался, – выругался Йохан. – В другой раз не тормози, сукин ты сын!

Что да, то да, Тесак успел как раз вовремя, теперь это было ясно. Йохан поднялся и разразился хохотом. В зале оставался ещё один-единственный живой стражник, бледный от ужаса. Йохан без лишних слов раскроил ему секирой череп и зверски мне ухмыльнулся. В дверь по-прежнему колотились, и, сколь бы крепки ни были доски, рано или поздно она, ясное дело, поддастся.

– Куда эти мудели подевались-то? – вслух поинтересовался Лука, озвучивая мои собственные мысли. Через миг послышался глухой удар, затем крик, затем шум арбалетных выстрелов и новые удары. Те десять парней, которых я понанимал со всех концов Вонища и вооружил арбалетами, наконец-таки вышли из закоулков, в которых до сих пор таились. Хвала Госпоже! Кто-то постучал в дверь и крикнул:

– Благочестивые, во имя Госпожи нашей!

Это были правильные слова. Я поманил Луку.

– Сходи-ка впусти ребят, – сказал я. – Эрик, гаси этот грёбаный огонь, пока не занялась штукатурка и мы все не сгорели к хренам собачьим.