Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава сорок первая

Прошла неделя, и я пристроил-таки всех ребят-«жеребят». В конце концов, золото открывает многие двери, а оно у меня имелось в излишке. Торговля маком оказалась весьма прибыльным делом, как и предсказывала Эйльса, к тому же я продолжал отмывать припрятанные денежки, пропуская их через «Цепи». Также ко мне снова потекла дань со всех заведений под моим покровительством, а Билл Бабник превратил дом в Свечном закоулке в самый лучший и самый доходный притон во всём Эллинбурге. Так у него, в сущности, спорились дела, что пришлось вернуть туда сэра Эланда, а на его место – надзирать за безопасностью в «Золотых цепях» – поставить Эрика.

Было чудесное зимнее утро, морозное и искристое, в небе ярко светило солнце. Мы с Анной прогуливались по улицам Вонища, отчасти – чтоб людей посмотреть, но главным образом – чтоб себя показать. В своих изысканных шубах и камзолах были мы ни дать ни взять владетельные лорды, а Стефан и ещё три парня из новобранцев следовали за нами как телохранители. Кишкорезы всё ещё зализывали раны после нашего налёта на Доковую дорогу и «Жеребятню», так что, строго говоря, можно и без этого обойтись, но надо, чтобы все видели: меня охраняют, и охраняют надёжно. Возможно, стоило бы и Йохана с собой прихватить, но братец мой ещё с прошлой ночи нажрался в соплю и храпел на своих одеялах.

Напросился с нами и Билли Байстрюк – ну что ж, я поддался на его уговоры. Парнишка уже оправился, но на то, чтобы восстановить силы после битвы со сканийским чародеем, ушло у него три дня. Хлопчик и сам выглядел что твой барчонок – в благодарность за усилия я решил побаловать Билли новым платьем.

– Что там, дядя Томас? – показал он на пекарню. Вывеска над дверью яснее ясного сообщала, что за ней находится, но я вспомнил слова Старого Курта – похоже, мол, что Билли не может прочитать ничего, написанного чужой рукой. При всём при том сытный запах, доносящийся из-за открытой двери пекарни, лучше всякой вывески говорил о ремесле её хозяина. Парнишка улыбнулся мне, показывая, что просто дурачится, я улыбнулся в ответ.

– Опять проголодался, что ли? – притворно удивилась Анна.

После того, как парень пришёл в сознание, он только и делал, что ел, однако всё равно оставался болезненно худеньким.

– Мне бы пирожное, – признался Билли.

– Будет тебе пирожное, – сказал я и, пригнувшись, протиснулся в низкий дверной проём лавки, а за мной и Анна.

– Господин Благ! – воскликнул пекарь, увидев меня, и принялся судорожно оправлять фартук пухлыми и белыми от муки руками. – Так я ж ничего не просрочил, сударь. Клянусь – ещё позавчера все сборы уплатил!

– Уплатил, Георг, уплатил, – заверил я. – Тут паренёк наш проголодался, только и всего. Ты же знаешь, как растут мальчишки, я уверен. У тебя, как я помню, у самого их двое.

– Так и есть, сударь, и хорошая же у вас память! – изумился он.

Георг засуетился за прилавком, а через миг одарил нас двумя пирогами с сухофруктами и ароматным пирожным, завёрнутым в навощённую бумагу. Я знал, что это его лучшие изделия, но от денег пекарь отмахнулся:

– Для вас бесплатно, господин Благ! С Благочестивых денег не беру!

Я кивнул и принял подарок:

– Спасибо, Георг!

Мы вышли из лавки, и я разрешил Билли наброситься на угощение.

Хорошо снова получить во владение свои улицы, и я не забуду, какое уважение выказал ко мне Георг. Может показаться странным, что я беру мзду с этих людей, а они всё равно отдают мне свои товары задаром, но именно так выражают уважение в Эллинбурге. К тому же я не допускал, чтобы в Вонище голодала хоть одна семья, и об этом тоже все знали. Для многих сыновей и братьев я подыскал работу у себя в заведениях, да и для дочерей тоже – они трудились у меня стражниками и привратниками, посыльными и сдающими, носильщиками, извозчиками и поварами. Если кто хворал и не мог себе позволить даже услуг доктора Кордина, тот лечился за мой счёт. Кто голодал – получал кусок хлеба. Вот так защищал я свои улицы – и снискал таким образом всенародное уважение. Ясное дело, это замкнутая система, и участие в ней не добровольное, но пока все принимают такое положение дел, она работает без перебоев.

Анна выпросила у Билли кусочек пирожного и остановилась на углу, задумчиво жуя:

– Надо бы тётушку твою проведать, – сказала она, смахивая крошки с подбородка.

– Что ж, – ответил я. – Думаю, лишним не будет.

Для тётушки Энейд выхлопотал я новый дом взамен взорванного, и недавно они с Браком справили новоселье. Брак к тому времени почти уже выздоровел, хотя будет ли его левая рука служить как следует, было по-прежнему неясно. Я, конечно, проследил, чтобы ему щедро заплатили за его труды, да и всем прочим тоже. Благочестивые были снова богаты, богаче, чем даже до войны. Все у меня в отряде наряжались как знатные дворяне, хотя до того, чтобы и манеры стали дворянскими, им ещё далеко.

Новый дом стоял в самом конце Сапожного ряда и был вдвое больше старого. Нанял я для тётушки и служанку, одну из Кординовых внучек, да ещё и поставил караулом парочку новых ребят – чтобы не повторилось, как в прошлый раз. Когда мы неторопливо дошли до конца улицы, входную дверь стерёг аларийский парнишка по имени Деш – увидев нас, он вытянулся по струнке.

Думаю, он и воинское приветствие отдал бы, если бы умел, но он оказался слишком молод для призыва и разминулся с войной всего на пару месяцев. Теперь, надо сказать, он был уже почти взрослым, на бедре у него висел короткий меч, а за садовой оградой, чтобы было недалеко тянуться, был спрятан арбалет.

– Утро доброе, начальник, – сказал он.

Деш был добрый малый из бедной семьи с Кораблестроительного ряда. Когда я набирал новых бойцов, он одним из первых начал получать моё жалованье. Я подумал, что, может статься, Деш и вырос, мечтая сделаться Благочестивым. Я поприветствовал его кивком.

– Тётушка дома?

– Так точно, сударь, – сказал он и распахнул перед нами дверь. Мы с Анной вошли внутрь, а Билли всё ел и сыпал крошками во все стороны, так что я оставил его на улице со Стефаном и охраной. Негоже будет, чтобы он свинячил на свежевыметенные тётушкины полы.

Энейд встретила нас в прихожей и проводила в гостиную, а там у огня отдыхал Брак – левая рука у него всё ещё висела на ремне.

– Утро доброе, тётя!

Она скосила на меня единственный глаз.

– Добрее не бывает, – проворчала она. – Каким это ветром тебя сюда занесло, Томас Благ?

– Нельзя мне, что ли, нанести светский визит любимой тётушке?

Она фыркнула и пригласила нас садиться. Я перекинулся парой слов с Браком, а потом тётушка Энейд подобрала свою клюку и подняла телеса со стула.

– Анне с Браком есть о чём посудачить, уж в этом не сомневаюсь, – проговорила она, хотя ума не приложу, о чём бы им судачить. – Пойдём-ка на кухню, побеседуешь со своей старой толстой тёткой.

Ясное дело, что-то есть на уме у старухи, о чём она хочет потолковать со мной лично, так что я поднялся и пошёл следом. На кухне она выгнала прочь Кординову девчонку и затворила дверь.

– Что такое, тётя? – спросил я.

Она села за кухонный стол, а я подсел к ней – пусть соберётся с мыслями. Тётушка же не стала тратить времени даром.

– Что это за игру, во имя всех богов, ты затеял? – строго спросила она, как только я сел. Я аж моргнул от неожиданности.

– Ты о чём?

– На прошлой неделе ты напал на Колёса. Сжёг сраную «Жеребятню», как я слышала.

– Да, было такое, – сказал я.

– К тебе вернулись все заведения, Томас. Дело сделано. К чему дальше проливать кровь с Адити? До войны ведь всё шло прекрасно, разве нет?

– А что, да? Могло ли быть всё прекрасно, пока работала эта помойка?

– Это тебя никогда не касалось, – сказала она. – Ты распоряжаешься в Вонище по-своему, а Мамаша Адити распоряжается по-своему на Колёсах, так ведь и должно быть.

– А может, мне мало, – возразил я. – Может, я хочу заполучить себе и Колёса тоже? Может, дорогая моя тётушка, мне противна сама мысль, что этот гадюшник проработает ещё неделю?

Она отвернулась и смачно сплюнула на пол – и похрен, что мы сидим на её же собственной кухне.

– Они же, мать их так, объявят тебе войну! – прошипела она. – Ох, надо мне было найти какой-нибудь способ не уходить в паршивую эту обитель. Надо мне было не выпускать из рук рычагов, пока вас не было, как я и обещала. Тогда, может, не случилось бы всей этой заварухи.

– Замуж тебе надо было выйти, – возразил я. – И давно ещё. Пилить какого-нибудь бедолагу, а меня оставить в покое.

– И что же, плодить спиногрызов? – фыркнула тётушка. – У нас в стране и так уже вдвое больше ртов, чем она способна прокормить; вот почему мы вечно воюем. Нет уж, спиногрызы, Томас, – это не для меня. Брат мой, вон, вырастил двоих-то, так что уже, как по мне, более чем достаточно Благов на свете.

Братом её, понятно, был мой отец, и мне не хотелось, чтобы беседа принимала такой оборот.

– Благочестивым это на пользу, – ответил я. – Сейчас ко мне идут деньги, много денег, а я расходую их с умом. Из Даннсбурга скоро прибудет новое вооружение и новые люди, которые возьмут его в руки. Я задумал выдавить Мамашу Адити с Колёс и забрать их себе.

– Так это же кровь ради крови, – сказала она. – Колёса тебе ни к чему.

Я покачал головой:

– Всё это ради Благочестивых. Ради безопасности того, для чего мы всегда трудились.

Всё это делается, естественно, потому, что так велела Эйльса и Слуги королевы. Чтобы спасти всех нас от ужасов нового Абингона, от осады, голода и рабства, но этого тётушке слышать не следует.

– Бес в тебе сидит, Томас Благ, – сказала Энейд. – Всю жизнь сидел, и нечего тут грешить на войну. Я-то помню, какой ты был ещё подростком. Двенадцати лет от роду прибежал ко мне домой посреди ночи вместе с твоим младшеньким и сказал – отец умер, и не видно было, чтобы ты о нём горевал.

Не было, и быть не могло. Похоже, теперь увильнуть от этого предмета невозможно. Я задумался, мелькали ли когда-нибудь у тётушки Энейд хотя бы самые отдалённые догадки, что же сталось с отцом на самом деле. Вряд ли. Я и не хотел об этом думать, но её речи распахнули тайник в недрах моей памяти, и оттуда поползли кошмары, хотелось мне этого или нет. У меня вспотели ладони, сдавило горло. Я снова увидал перед собой лицо отца. Он меня частенько поколачивал, и не только. Матушка померла через два года после рождения Йохана, и наступили тяжёлые времена. Отец был жесток и много пил, но в Вонище это свойственно многим мужчинам. Он всё-таки приходился мне отцом, а отцовская рука обычно тяжела. Ладно бы это, но отец меня не только бил. Отец ещё и запускал свои мозолистые руки туда, куда его не просили. Никому не захочется, чтобы собственный отец лез тебе в штаны, но когда это началось, я был ещё мал. Было мне всего семь-восемь годков, и тогда я думал, что, наверно, так все отцы делают. Тут я, понятно, ошибался, но по тем временам иной жизни не ведал. Когда я уже знал, что бывает и по-другому, было слишком стыдно кому-нибудь об этом рассказывать. Когда мне стукнуло девять, вошёл он как-то ночью ко мне в спальню, навалился на меня сверху – да и воспользовался, как пользовали мальчиков в «Жеребятне». Так длилось три грёбаных года, а я терпел. Терпел, потому что приходилось терпеть, потому что я был ребёнком, а он – моим отцом, и я его всё-таки любил, несмотря ни на что. Он говорил: если, дескать, я его люблю, то должен ему это с собой позволять. Говорил, что я это заслужил, что я перед ним в долгу, а я верил, что это правда. Я-то был ещё несмышлёнышем, а это был родной отец, я любил его и доверял ему, потому и верил, конечно.

Но со временем я ему то ли приелся, то ли слишком повзрослел – тогда он оставил меня и переключился на маленького Йохана, которому едва исполнилось восемь. Ночь за ночью слушал я его жалобные стоны – и тоже терпел. Вот что за долг у меня перед Йоханом, долг, который мне ни в жизнь не выплатить. Я должен был что-то сделать, но не делал, покуда не стало слишком поздно. Помню, как-то раз ночью лежал я в постели и слушал, как Йохан вопит от боли в соседней комнате, и ведь знал я, что так не должно быть, а всё равно не делал ровным счётом ни хрена. Потому что это был мой отец: если кому-нибудь рассказать, узнают, что и со мной так тоже было, и это меня пугало. Пугала сама грёбаная мысль о том, как станут все на меня смотреть, и жалость к себе, и стыд. Так что я зарывался лицом в подушку и плакал, а за стеной всхлипывал и терпел надругательства мой маленький брат – потому что я трусил.

Однажды, впрочем, приключилось такое, отчего во мне что-то сломалось, да так и не срослось. Было уже далеко за полночь, отец пьяным валялся внизу в гостиной. Йохан забрался ко мне в постель, плакал и жаловался на отца. Я попытался, как мог, его утешить, и тогда Йохан… Йохан предложил мне собою воспользоваться – так же, как пользовался отец. Думаю, он хотел порадовать таким образом своего старшего брата, просто это был единственный известный ему способ. Меня тогда замутило, и я осознал – с меня хватит. К чёрту стыд, нахер жалость, плевать, что люди подумают. Людям этого знать и не надо, осознал я тогда.

Мне было двенадцать – почти уже зрелый мужчина, а, как по мне, мужчина сам выпутывается из затруднений. Какой-то холодок пробудился той ночью у меня в душе. Надо положить этому конец, твердил мне он, и положить его надо немедленно.

И вот встал я с постели и спустился в гостиную, где храпел отец. Дрых он у себя в кресле, потный и красномордый от выпитого, рот полуоткрыт, слюна ниточкой на подбородке. А вот и молоток в его рабочей сумке, этим молотком он трамбовал кирпичи. Поднял я этот молоток и долго стоял с ним в руках и смотрел на отца. Смотрел и чувствовал стыд – за то, что он вытворял со мной, а пуще того – за то, что я позволял ему вытворять с Йоханом, пока сам делал вид, будто ничего не происходит. Никто никогда об этом не узнает, твердил мне мой холодок. Никому и не надо об этом знать. И вот я занёс молоток – и разбил отцу голову. И снова ударил, и снова, пока голова отца не превратилась в жидкое месиво, а слёзы совсем не залили мне глаз. Если бы он сделал это первый раз, тогда ещё, наверно, я мог бы оправдаться перед самим собой. Но так было уже долгое время. Я всегда буду в долгу перед Йоханом за все те ночи, что он выстрадал, а я валялся в постели и бездействовал из-за собственной трусости. Знаю: никогда себе этого не прощу.

Когда я снова пришёл в себя, то поднял Йохана, рассказал ему, что наделал, предупредил, что это тайна, и Йохан должен унести её с собой в могилу. Я заставил его поклясться в этом именем матери, а потом мы вдвоём втащили труп отца на лестницу и вытолкнули из окна верхнего этажа на булыжную мостовую. Отец квасил по-чёрному, об этом знала вся улица, а пьяный запросто может вывалиться из окна спальни, справляя ночью малую нужду, и эта смерть не вызвала лишних вопросов. Словом, так случилось, и с тех пор ничего не менялось. С Йоханом мы никогда про ту ночь не заговаривали. Вот откуда взялся во мне бес, холодная тварь, что убила моего отца, и с тех пор этот бес так и сидит у меня в груди.

Я поднял взгляд на тётушку Энейд, сжал кулаки и силой загнал тени прошлого обратно в треснувший тайник у себя в подсознании, где полагалось им храниться. Тётушку я любил, но всё же голос у меня приобрёл сдержанный тон, который означал, что я вот-вот сорвусь и применю силу.

– Никогда не говори со мной об отце, – сказал я.

Энейд в недоумении уставилась на меня и сглотнула. Нет, она ничего не знала, но узнала этот мой тон и, должно быть, догадалась, что что-то было. Что-то, чего она не понимала, и, даст Госпожа, никогда не поймёт.

– Ладно, Томас, – сказала она, и это с её стороны было весьма разумно.

Глава сорок вторая

Через два дня к Эйльсе поступили сведения, что обоз наконец выехал из Даннсбурга – с людьми и боеприпасами, как я и просил. Я принялся продумывать следующий ход.

На кухне в харчевне собрал я военный совет – Анна с Лукой сидели за столом, а Эйльса подметала пол и ненавязчиво прислушивалась к разговору.

– Что же, начальник, мы вот так сразу вдарим по ним взрывчаткой? – спросил Лука.

Я покачал головой:

– Нет. Людей этих я не знаю. Их прислал человек, которому я доверяю, но не знаком ни с кем. Притом они ведь не просто везут порох и огненные камни. У них мечи и арбалеты, испытаем их сперва в обращении с холодным оружием. Не хочется, чтобы Кишкорезы пронюхали, что у меня есть взрывчатка, пока мы не готовы к войне, а воевать мы не начнём, пока я не буду уверен в каждом у себя в отряде.

Эйльса ненадолго прекратила подметать, на лице у неё отобразилась озабоченность.

– Звучит разумно, – сказала Анна Кровавая, Лука поддакнул:

– Ага. Что тогда?

На некоторое время я задумчиво поджал губы.

– В самом начале тропинки, которая ведёт вдоль реки, есть мануфактура, – сказал я. – Сразу после переулка, который поднимается к Доковой дороге. Поняли где?

– Ага, – снова сказал Лука. – Производят там… вроде бы сукно. Вот тут не уверен. В общем, стоят там ткацкие станки, а приводит их в движение большое колесо в конце тропинки. Ткачи, одним словом, и подчиняются гильдии тканепромышленников.

– Правильно, – кивнул я. – Мамаша Адити дерёт с этой мануфактуры большие деньги за покровительство, и тканепромышленники, насколько мне известно, этим не шибко довольны. Если удастся её захватить, перебить охрану и переломать станки, торговцы восстанут против Кишкорезов. Утратить доверие такой важной гильдии и для самой Мамаши Адити будет весьма досадно, и для… тех, кто за ней стоит.

Я закашлялся, чтобы скрыть оговорку. Начинала уже утомлять необходимость помнить, кто что знает и кто чего не знает, и я чуть было не ляпнул «для сканийцев» перед людьми, которым не стоило даже слова этого слышать. Лука только кивнул – если он и заметил мою ошибку, то не придал ей значения.

– Справимся, – сказала Анна. – Если они возьмут с собой доски и верёвки, смогут перебраться от свай в конце тропинки прямо под водяное колесо. Для станков понадобятся ещё и молотки. Работа будет не из приятных, особенно в это время года, но выполнить её можно.

– Отлично, – сказал я. – Анна, тебе задача – назначить, кто пойдёт с новыми ребятами.

– Тесак, – ответила она без промедления. – Эта работа для тех, кто умеет незаметно передвигаться и убивать по-тихому, а уж в этом ему равных нет. Я бы и ещё парочку ребят с ними отправила, но на такое дело лучше не ходить гурьбой.

Анна Кровавая знала, что делает, так что я лишь молча с ней согласился. Всё было верно. Тесак – самый очевидный выбор, как она и сказала.

– Из нас-то пойдёт кто-нибудь? – спросил Лука.

Я подумал, затем покачал головой:

– Нет. Не в этот раз. Тесаку в таких делах и правда равных нет, как говорит Анна. Поставьте его за главного. Нельзя рисковать высшим командным составом в рядовых налётах.

Анна кивнула:

– Да, Тесака тогда назначим капралом.

Неплохо звучит, как по мне. Подходящий человек для подходящего дела.

В Королевский день после полудня возы наконец прибыли. Было их два, груз прикрывала холстина, а между ними шли десять человек. Их встретила Роузи, и хотя она изображала, будто пришла повидаться с Анной в послеобеденный перерыв, мы каким-то образом оказались на конном дворе харчевни. Мы стояли и наблюдали, как эти незнакомые нам люди с суровыми лицами выгружают ящики и бочки и относят их в кладовую.

– Что ж, с этим надо попотеть, Томас, – сказала Эйльса. – Могу сказать точно – не знаю, где нам расквартировать всех этих бравых ребят, но вряд ли они здесь надолго.

Значит, мне их не удержать. Вот что она имела в виду. Я подумал, что в этом нет ничего удивительного. Это опытные военные из кадрового офицерства, судя по выправке, а не просто служилые призывники вроде нас. Одолжение со стороны Слуг королевы, не более того.

– Да, – ответил я. – Вероятно, ненадолго.

Как только оружие разместили, Эйльса отвлекла Анну каким-то разговором или ещё чем, а главный из новоприбывших заговорил с Роузи, и я заметил, как из её руки к нему в руку перекочевал кошелёк. Всё было готово, и она вернулась к Анне.

– Ты ей глазки-то не строй, – поддразнивала Роузи Эйльсу, и они с Анной рука об руку отправились на послеобеденную прогулку, пока погода стояла хорошая. Я же проследовал за главным воякой в кладовую, а немного погодя подошла к нам и Эйльса.

– Меня зовут Томас Благ, – протянул я руку для знакомства. Он воззрился на неё и не пошевелился.

– И что? – спросил он.

– А то, что этому человеку вы будете здесь служить, – в полумраке голос Эйльсы прозвучал резко, как удар бичом. Она шагнула к офицеру и раскрыла сумку у пояса.

Пальцы нырнули в сумку и вынули сложенный вдвое толстый пергамент. Она развернула его, показала, что там написано, и человек явным образом побледнел. Тут же отдал честь и щёлкнул каблуками – вот дурак-то, прямо у меня в кладовой.

– Капитан Ларн, сударыня. Собственного Её величества третьего полка сапёрная рота, – отчеканил он.

– Здесь ты просто Ларн, – ответила она. – Никаких чинов, никаких воинских приветствий. И уж точно никаких каблуков. Вынь палку из задницы, капитан. Предполагается, что ты бандит.

– Есть, сударыня.

– Эйльса, – поправила она, вдруг изменив голос. – Всего лишь Эйльса, сударь, простая трактирщица и, прошу прощения, любовница господина Блага.

Ларн прищурился и поглядел на меня, я постно улыбнулся. За этим придётся следить в оба, скажу я вам.

– Давай-ка по новой, – сказал я. – Меня зовут Томас Благ.

Снова протянул руку и решил – если он и сейчас её не примет, я его зарежу. Ларн, однако, руку взял и отрывисто стиснул в своей ладони:

– Ларн, сударь.

Я кивнул. Вот теперь хорошо. Один шаг пройден.

– Располагай своих ребят, Ларн, – говорю я. – Тесновато у нас тут, но уж как-нибудь поместимся. Уверяю, условия тут не хуже, чем были у нас в Абингоне.

Он посмотрел на меня с любопытством, и по его глазам было заметно, что я нащупал почву, общую для нас двоих. Вот так и делаются дела.

– Приятно это слышать, – сказал он.

Я кивнул:

– Да уж. Знаю, вы проделали долгий путь. В харчевне полно пива и браги, на кухне еда, а со своих друзей платы я не беру. Пусть ребята отдохнут. Завтра ночью для вас есть работа.

Ларн коротко кивнул и ушёл прочь. Шёл он хоть и не строевым шагом, но был к этому близок.

Я вопросительно взглянул на Эйльсу:

– Они тут все такие? Если да, то будет чудо, если до заката не вспыхнет драка.

– Сомневаюсь, – сказала она. – Его люди сапёры, минёры и специалисты по подрыву зданий. Вероятнее всего, они, скажем так, люди весьма приземлённые, как и твои ребята. Капитан Ларн – кадровый военнослужащий командного состава и второй сын какого-то столичного мелкого дворянина – ничего не унаследовал, доказал всё сам, а ему доказывать ничего не надо. Уверена, ты называешь таких людей «заноза в заднице».

Я сдавленно фыркнул. Слышать, как Эйльса изъясняется словами трактирщицы, но голосом аристократки, весьма забавно, но по выражению её лица видно, что она не разделяет моего веселья.

– Ты меня слушаешь? – продолжала она. – Это мастера подрывного дела, а не налётчики. Хочешь послать их махать ножами, чтобы проникнуть на эту вашу мануфактуру? Это будут неподходящие люди для неподходящего дела, Томас.

– Это такое дело, которое должно быть доступно любому солдату, – возразил я. – Там будет не войсковой караул, а всего лишь всякий сброд из Кишкорезов. Если они с этим не справятся, тогда взрывчатку я им доверять точно не стану. В любом случае за главного у них будет Тесак; уж он их построит.

– Капитан Ларн будет крайне недоволен, – предупредила она.

– Ну и пусть себе дуется, – бросил я. Мне уже не нравился этот Ларн, но если он хоть в какой-то степени солдат, тогда, как по мне, он будет уважать вышестоящее командование и делать, чёрт возьми, что прикажут.