Читать книгу "Костяной капеллан"

Глава восемнадцатая

Исповедь Анны Кровавой оказалась самой тяжёлой из всех, что я выслушал за свою жизнь, а мне случалось исповедовать и насильников, и убийц, и людей, настолько потрясённых войной, что могли только глядеть в пространство и плакать. Теперь стало ясно, почему её так пугает Билли Байстрюк, но я знал, что парнишка – не колдун. Во всяком случае, не такой, какими представляются колдуны Анне. Если он и чародействует, а чародействовать он, вероятно, умеет, то делает это не во имя какого-нибудь жестокого бога, который велит калечить и увечить людей за то, кого они любят. Я подумал: как-нибудь, когда у меня снова появятся время, деньги и возможности, надо будет разузнать, откуда Анна родом, и наведаться туда вместе с ней и кое с кем из ребят – получше вооружившись, конечно. Подумал, что мне с этой матушкой Грогган надо бы обсудить некоторые богословские вопросы, по которым у нас – у капеллана и колдуньи – кажется, имеются расхождения во взглядах. И, наверно, Анне хотелось бы эти вопросы прояснить. В общем, я был рад, что исповедь Анны в этот Божий день оказалась последней. Служить капелланом во славу нашей Госпожи – оно вроде и несложно, особенно когда командир знает, что ему нужна замена, и уговаривает тебя занять эту должность. Выслушивай и веди, сказал командир, а чтобы не плевать, такого он не говорил.

Он-то не говорил, а я всё же порой волновался за отряд, что бы там ни думал про меня Йохан. Нечасто, нет, но порой бывало. Если бы я в храме выслушивал исповеди от незнакомцев, тогда он был бы прав. Тогда мне было бы на всё наплевать. С чего бы мне волноваться о людях, которых я не знаю? Но это мой отряд, а некоторые из его членов мне друзья, вот, скажем, Анна. Кого-то, например Котелка, знал я почти всю жизнь, и если мы и не были друзьями, то, на худой конец, значили что-то друг для друга. Как по мне, если даже не выходило дружбы, то это были крайне доверительные отношения.

Снял я свою капелланскую сутану, повесил на гвоздь, и только теперь пришло мне в голову – Лука Жирный не явился исповедаться. Тут, понятно, ему было решать, а я никогда не настаивал на обязательной исповеди, ни в Божий день, ни в какой другой, но Лука-то раньше частенько опускался предо мной на колени во имя Госпожи нашей. Значит, видимо, не сегодня.

Я отбросил эту мысль и направился в общую комнату, где Поль-портной как раз заканчивал снимать мерки, а его подмастерья записывали, кому чего пошить. Харчевня к этому времени уже открылась, впервые открылась для посетителей с тех пор, как я выставил за дверь Дондаса Альмана с его парнями да изрубил на куски его «влиятельных друзей». Торговля шла медленно, как и следовало ожидать после всего, что случилось, но с окрестных улиц набралось-таки пару-тройку человек. Карманы, понятно, у всех были почти пустыми, и я велел Хари продавать пиво по сниженной цене, просто чтобы хоть кто-нибудь его да купил. Пока что, ясное дело, я распродавал запасы Альмана, и какое-то время можно было не обнаруживать убыток, но так, само собой, не могло длиться вечно. Особенно если учесть, как часто мои же ребята прикладывались к бочонкам.

Чёрный Билли, как и полагалось, стоял у дверей, а в дальнем углу за столиком я приметил Мику – он сидел именно так, чтобы можно было окинуть бдительным взглядом всё помещение. Эйльса же была просто загляденье – в своём чистеньком белом фартуке она улыбалась за стойкой, заигрывала с посетителями и сметала медяки в денежный ящик, подавая кружки с пивом или – время от времени – стакан браги. К тем, кто заказывал брагу, я приглядывался попристальнее. У этих водились деньжата, что заставляло обратить на них внимание на наших-то улицах.

Выполз из кухни, опираясь на палку, Хари – улыбнулся честному народу, пожал руки незнакомым и представился.

Он выглядел так, как и подобает хозяину харчевни, и вскорости разошлись слухи, кто он такой и на кого работает. Когда я вошёл и Эйльса принесла мне бражки, за которую я не заплатил, все уже поняли, кто я такой. Может, сегодня и Божий день, но все, кто собирался сходить в храм и исповедаться, это уже сделали, и своё капелланское одеяние я пока что отложил. Время отца Томаса закончилось, теперь снова пришло время Томаса Блага.

Я встал, поднял стакан и прокашлялся.

– Всем заткнуться! – рявкнул Йохан.

В харчевне воцарилась тишина, и я взял слово:

– Добро пожаловать в «Руки кожевника». Большинство из вас меня знает, а для тех, кто не знает, зовут меня – Томас Благ, я хозяин этого заведения, как и многих других. Был я на войне, но теперь вернулся, и «Кожевник» снова принадлежит тому, кому следует.

– А поборы тоже будут как до войны? – чересчур многозначительно поинтересовался кто-то.

– Поборы временно прекращаются, – сказал я. – Знаю, времена сейчас тяжёлые. В войну всем нелегко пришлось: и тем, кто дрался, и тем, кто сидел в тылу. Забудьте, сколько вы платили Альману, а сколько платили мне до войны, обсудим потом. Пока же никаких поборов у меня на улицах, а если кто-нибудь явится и потребует денег, идите и расскажите об этом мне или моему брату, а мы уж их выдворим.

Мои слова встретили одобрительным шумом, хотя и несколько вялым. Сомнительно, что у собравшихся здесь есть хоть какие-то средства для уплаты поборов, исключая любителей браги. За каждым из них я наблюдал со всей пристальностью, подмечая лица, и, надеюсь, Лука Жирный занимался тем же. Некоторых я знал в лицо, и если дела у них и вправду шли лучше, чем у других, то хотелось бы понять, как так вышло и почему. Вспомнился мне рассказ губернатора Хауэра об этом таинственном Мяснике и его сканийцах, которые якобы подмяли под себя город, пока мы были на войне, да о том, что у них вдоволь имеется золота. Вспомнились и те трое с постоялого двора в Свечном закоулке, и как они перепугались за свои семьи. Эти люди со стаканчиками браги, как по мне, затеяли опасную игру.

Эйльса стояла за стойкой, протягивала пиво, улыбалась и заигрывала, но я поставил бы золотую крону против ломаного медяка: она тоже подмечает, у кого есть деньги на брагу. О, она совсем не дура. Нет, Эйльсу на мякине не проведёшь, это ясно, и какие бы фокусы она не проделывала с помощью румян, пудры и кружева, я уверен, что в Слуги королевы берут только тех, кто искушён также и в ведении дел. Я посмотрел ей в глаза, она кивнула в ответ, и мы, очевидно, поняли друг друга. Она умеет находить подход к людям, это тоже было очевидно. Наверху, у себя в комнате, говорила она со мной как дворянка из Даннсбурга, с утончённым столичным выговором, и всё время глядела как бы свысока. Здесь же, внизу, за стойкой, была она каждому подружкой, простецкой, очаровательной и забавной – то подмигнёт, то улыбнётся, то шуточку отпустит. О да, тут она была хороша, это очевидно. Шпион должен смешиваться с толпой и сливаться с обстановкой до тех пор, пока не сможет сойти за кого угодно, а кто заподозрит хоть в чём-нибудь трактирщицу-вертихвостку? Трактирщицы-вертихвостки идут по две за медный грош в базарный день, и кто будет вспоминать, в какой именно харчевне видел её лицо?

Я сел и где-то час или около того наблюдал за происходящим, затем сказал Эйльсе пойти передохнуть на кухню; за стойку заступил Лука Жирный, я же прошёл за ней. Нас оставили для разговора наедине, вот ещё одно преимущество от общего мнения, будто она моя любовница.

– Те, у которых есть деньги на брагу – шпионы, это более чем вероятно, – начала она, как только мы остались одни, – или, по крайней мере, кто-то им платит. Кого-нибудь узнаёшь?

– Некоторые лица мне знакомы, но не так, чтобы назвать их по именам, – ответил я. – Думал, ты это заметила.

– Я всё замечаю, Томас, это моя работа, – сказала она. – Ты ведь понимаешь, что у человека по прозвищу Котелок боевой шок?

– Знаю. Он сейчас как раз решает, хочет ли остаться.

– Лучше тебе от него избавиться, – говорит она. – Он непредсказуем.

Это я понимаю. Йохан тоже непредсказуем, но он-то всю жизнь таким и был.

– Это мой человек, моим человеком он и останется, если не передумает, – отрезал я. – По тому, что касается твоей непосредственной задачи, какой бы она ни была, я тебя, так и быть, послушаюсь, но не учи меня, как управлять отрядом.

На миг уставилась она на меня, затем кивнула:

– Что ж, вернёмся к шпионам, сканийским лазутчикам. Это-то тебя, уж верно, заинтересует. Именно сканийцы прибрали к рукам твои былые коммерческие интересы. Самое время тебе отвоёвывать их обратно.

– Это я знаю, – сказал я. – Почему они это делают – вот вопрос.

– Эллинбург прогнил до самой сердцевины. От губернатора Хауэра до самых низов город, по сути, держится на плечах преступного мира. Люди, подобные тебе и Мамаше Адити, и есть истинная движущая сила экономики этого города, по крайней мере, так было до войны. Может быть, бóльшая часть золота в руках у купеческих гильдий и мануфактур, но они продержатся ровно столько, насколько хватит рабочих рук. Кому подвластны улицы – тому, главным образом, подвластен и оборот рабочей силы. За годы войны Хауэру удалось вернуть себе малую часть этой власти, но потом он опять её утратил в пользу сканийцев. Если им удастся завладеть теневой экономикой Эллинбурга, они обретут возможность и ослабить господство Хауэра, и поставить под угрозу обогащение купеческих гильдий. Когда город будет у них в руках, они, вероятно, смогут подготовить себе опорный пункт, готовый для возможного вторжения, а оно будет грозить уже самому Даннсбургу. В последней войне мы одержали победу, но, по правде говоря, с величайшим трудом – страна ослаблена и открыта для нападения. А там, в Скании, у них есть рабство, известно ли тебе это, Томас? Имеешь ли понятие, каково это – быть рабом у сканийцев? Если мы потерпим поражение – вероятно, легко сможешь узнать.

Я хмуро взглянул на неё. Я-то скорее умру, чем буду у кого-нибудь в рабстве, но всё же, сдаётся мне, в её словах было много неопределённости и мало точных сведений.

– Как по мне, что-то больно много всяких «если», «вероятно» да «может быть».

– Да, так и есть, – согласилась она. – Знай, Томас, мы имеем дело в основном с «если», «вероятно» да «может быть», с догадками и предположениями. К тому времени, как картина обретает точность, часто слишком поздно что-либо предпринимать.

– Так вы, может, тратите своё время на… – начал я, но тут Эйльса меня оборвала.

– Да ты не смущайся, красавчик, – хихикнула она голосом трактирщицы в то самое время, как отворилась дверь и в кухню просунулся Мика:

– Извините, что помешал, начальник, только там у стойки тебя спрашивает какой-то старый пень. Куртом назвался.

Я нахмурился, но всё-таки встал.

– Отложим на потом, – сказал я Эйльсе и последовал за ней, удивляясь, какой у неё, должно быть, чуткий слух, раз она уловила, что за дверью кто-то есть. Верно, слух, не притуплённый годами пушечного грохота, просто обязан быть острее моего.

Она снова хихикнула, а я прошёл за Микой до стойки. Там и правда стоял Старый Курт – облокотился на неструганые доски и кутался в истрёпанный плащ. Я подал знак Луке:

– Принеси-ка ему пива за счёт заведения.

Дал Курту пригубить немного пивка, затем взял его под локоть и провёл к столику в углу. Подошёл Мика и встал спиной к столику, скрестив руки на груди – ясно давал понять, что нас не следует беспокоить. У Мики своя голова на плечах, как сказал Лука Жирный, и это хорошо.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я старика.

– Пью, – усмехнулся Курт, – и за угощение тебе спасибо. А пришёл я сюда посмотреть, как этот ваш малец сегодня спал.

– Хорошо спал, – сказал я, и Старый Курт кивнул своей по-крысиному узкой головой.

– Так я и думал, – сказал он. – Вы, помнится, хотели, чтобы я на него взглянул.

– Хотели, – ответил я. – Но не здесь. Ни в коем случае не здесь, Курт. Это всё Анна тревожится, только она да я об этом знаем, и хорошо бы сохранить это дело в секрете. Не нужно тебе приходить в «Кожевника», сеять страхи и суеверия среди моих людей.

– Так что же, выходит, Старому Курту нет места среди всей вашей роскоши, такой, стало быть, расклад?

– Такой, – сказал я. – Я тебя, в некотором роде, уважаю, но эти-то – народ тёмный, и если пронюхают про колдовство прямо здесь, у них под боком, так возмутятся, что хлопот не оберёшься. Этого я не хочу.

Курт пожал плечами.

– Дело твоё, но ежели всё от них утаишь, а они потом сами об этом прознают, тогда пожалеешь, попомни мои слова.

Одним долгим, жадным глотком осушил он пиво – только кадык дёрнулся на цыплячьей шее. Тяжело опустил кружку на стол и поднялся на ноги.

– Благодарю за гостеприимство, – с этими словами он подхватил клюку и удалился из «Рук кожевника», оставив меня размышлять над своими словами.

Глава девятнадцатая

К началу следующего дня я принял решение. Я понял – а ведь Старый Курт прав. Если скрывать дар Билли от отряда, а он каким-то образом обнаружится, все мои попытки навести порядок и дисциплину пойдут прахом. Ребят это переполошит, разозлит, а там, глядишь, и кровь прольётся. В отряде знают, что Билли отмечен богиней – это одно, но стоит только кому-нибудь произнести «колдун» – тут уже совершенно другое: и охнуть не успеешь, как всё полетит к чертям собачьим. Люди у меня верующие – на свой лад, и деяния богини, согласно их разумению, суть исключительное благо. Сомневаюсь, что кто-нибудь из них хоть раз в жизни видел чародея, но об их существовании знают и тоже считают благом, даже к личностям вроде того же Старого Курта относятся с опасливым уважением. А вот пророни кто слово «колдун» – воцаряется страх и насилие. Сам я не мог с уверенностью сказать, в чём разница, но меня это особенно и не волновало. Капеллан-то я, конечно, капеллан, но если мне и есть в чём исповедаться, так только в том, что я куда менее верующий человек, чем большинство у меня в отряде. Будь мы, положим, в Даннсбурге – с этим было бы проще простого. Я бы отдал Билли в академию чародеев, сказал бы, что у парня дар, дал бы его испытать и оплатил бы обучение. В Даннсбурге всегда есть нужда в даровитых ребятах, как я слышал, но мы-то в Эллинсбурге, а здесь никакой академии чародеев и близко не водится.

Здесь есть только Старый Курт, и я решил – именно так и скажу отряду.

Я вывел Луку Жирного к конюшням на пару слов. Там Котелок ухаживал за лошадьми, а Сэм Простак чистил навоз, так что мы прошли дальше, пока не оказались в переулке за харчевней.

Я начинал ощущать, какая теснота у нас в «Кожевнике», когда столько народу спит в одном месте, и это понемногу выводило меня из себя. Билл Баба и сэр Эланд живут теперь, конечно, в Свечном закоулке, а Брак – с моей тётушкой, отчего мне его почти даже жаль. При всём при том, нас по-прежнему слишком много под одной крышей.

– Какой расклад? – спросил я Луку, как только мы наконец оказались вдали от чужих ушей.

– Йохан чего-то замышляет, как я и говорил, но к делу ещё не перешёл. Григ нехорошо о тебе отзывался за сломанный нос, покуда кто-то не выведал, за что ты ему на деле прописал-то, – так тут ему ещё и добавили, синяков сосчитать не может. Сдаётся мне, никто его делишки-то не одобрил, вот и отходили его как следует. Шлюх бить не полагается, сдаётся мне, это даже Григу теперь понятно.

Я удовлетворённо кивнул. Это было хорошо.

– Как там Котелок?

– Как обычно, толстомордый и бестолковый, – сказал Лука. – А так-то уже ничего, успокоился.

– За Котелком следи в оба. У него боевой шок, и более сильный, чем он показывает. Не уверен, что ему подходит такая жизнь.

– Верно, – сказал Лука. – Ещё что-нибудь?

– Есть кое-что, дело первостепенной важности. Насчёт Билли Байстрюка.

– А что с ним?

– Ты ведь знаешь, что Билли отмечен богиней, – начал я. Лука кивнул. – Ну вот, я думаю, имеется у него своего рода искусство, и это хорошо. Хорошо-то хорошо, но как его обучить, ума не приложу. Ну а Старый Курт, который вчера ко мне приходил, так вот он – искусник. Помнишь ведь Старого Курта, ещё с тех времён, когда были мы пацанятами, а, Лука?

– Имя-то я слышал, – протянул Лука, и сейчас, похоже, ему стало не совсем уютно. – Не скажу, чтобы приходилось как-то с ним пересекаться. Говорят… ну, ты ведь знаешь, что у нас за люди-то. Люди всякое болтают.

– Он искусник, – повторил я, – а это значит ровно то, что он – чародей-самоучка. Вроде как доктор Кордин, только не врач, а волшебник, понятно? В этом ничего плохого нет.

– Я слыхал, он занимается колдовством, там, на Колёсах-то, – пробормотал Лука. Я склонился к нему вплотную, несильно ухватил за загривок и прошептал на ухо:

– Ещё хоть раз это слово услышу, Лука Жирный, – не потерплю. Ни от тебя, ни от кого-нибудь ещё, понятно? Билли отмечен богиней, в нем есть природная способность к чародейству, которую он может развить, если выучится, – и это хорошо. Хорошо и для самого Билли, и для всех Благочестивых. Хочу видеть, что ты меня понял.

Лука сглотнул и кивнул:

– Так точно, начальник, понял.

– Вот и славно. – Я отпустил его загривок. – Сейчас Билли отправится учиться к Старому Курту, а для этого придётся ему уйти жить на Колёса. Знаю, это не лучшая из возможностей, но уж что есть, то есть. Была бы в Эллинбурге академия чародеев – отдал бы парня туда, только ничего подобного здесь нет, что уж тут попишешь. От тебя мне нужно вот что: удостоверься, что все в харчевне понимают, какая это для нас удача, и что никто по этому поводу не поднимет кипиша. Справишься, Лука Жирный?

Лука кивнул, я похлопал его по плечу и опустил в ладонь серебряную марку. Может, толстяк и опасается магии, но любовь к серебру оказалась сильнее.

Назад мы вернулись через двор – в аккурат когда Котелок с Сэмом Простаком заканчивали работу на конюшне. Я поймал Котелка за плечо, чтобы тот не сбежал:

– На пару слов.

Нас оставили наедине в конюшне, пахнущей свежим сеном и чистой конской плотью, и я взглянул Котелку в круглое потное лицо.

– Я вчера попросил тебя кое над чем поразмыслить, – напомнил я. – Ну так что, определился ты уже, Котелок? Ты ведь смекаешь – нельзя, чтобы среди нас был человек, недостаточно преданный делу.

– Я… это… не уверен, смогу ли этим всем заниматься, – сознался он, – только уходить я тоже не хочу. Я пошёл на войну и вернулся оттуда вместе с тобой, с Йоханом, с Лукой, подружился с Анной и с другими ребятами. Вы… вы всё, что у меня есть, господин Благ.

Я знал – семьи у Котелка нет. Матушка его померла как раз перед тем, как мы отправились на фронт, а больше никого у него и не было, сколько себя помню. Понятно, к чему он клонит. В то же время Котелок не с моего околотка, и если влиться в ряды Благочестивых он не может, с чего бы мне его кормить-то? Какое-то время я размышлял над этим вопросом и рассматривал задний двор. Взгляд мой зацепился за конюшню, и Госпожа послала ответ.

– Видел, ты ухаживаешь за лошадьми. Дело нужное, хоть я и не просил об этом, так что это ты хорошо постарался. Любишь лошадей, Котелок?

– Люблю, – признался тот. – Никогда не ездил верхом, а всё равно люблю. Благородные животные – лошади то есть.

Я кивнул, чтобы не расстраивать парня, хотя насчёт последнего уверен не был. Довольно я повидал, как пушечным ядром разрывает лошадь на мелкие клочки, и могу сказать: внутри они ничуть не благороднее людей, то есть ни капли. Впрочем, Котелку об этом говорить не стоило.

– Думаю, мне понадобится конюх, – сказал я. – Возьмёшься, Котелок? Ты не будешь Благочестивым, не будешь получать жалование серебром, как все прочие, но для тебя найдётся здесь и место, и работа, и крыша над головой. Неплохо звучит?

Глаза Котелка наполнились слезами.

– Неплохо, господин Благ, – прошептал он. – Да что там, звучит просто отлично!

– На том и порешили, – говорю я. – Не забудь рассказать отряду, чтобы все знали, как дела обстоят.

Котелок закивал, а я поспешил в харчевню – похоже, только что он избавился от тяжкого бремени. Весом где-то с добрую пушку. Я взглянул на наших четырёх лошадок – особый конюх им, ясное дело, не требовался. Маловато их для этого. Пожалел я Котелка, это ясно, но, как по мне, парень заслужил.

Под Абингоном, когда прервались пути снабжения и на передовой начался голод, ему удалось нас всех прокормить. Как по мне, такой фуражир, как Котелок, пятерых бойцов стоил, и я был перед ним за это в долгу. Это ранило его, ранило где-то в глубине души, так что простым глазом и не углядеть. Всю дорогу домой он тоже доставал нам пищу, а потом убил человека – из-за положения, в которое я его поставил. Зная, что это ранило его ещё сильнее, я обеспечил ему непыльную работу и душевный покой. Вот как уладил я всю эту историю с Котелком – единственным известным мне способом.

Вечером харчевня опять открылась, но посетителей было уже гораздо меньше, нежели днём раньше. Бражники все куда-то подевались – без сомнения, разнюхали всё, что нужно было разнюхать, и отправились нашёптывать на ухо своим хозяевам. Тех немногих завсегдатаев, которые у нас остались, я сразу узнал – все были с нашего околотка.

В эту ночь заявился ко мне сэр Эланд, и это меня удивило. Сэру Эланду я по-прежнему не доверял, и, по правде говоря, его отсутствие меня несказанно радовало. Лжерыцарь подсел ко мне за стол и лукаво взглянул в глаза:

– Можем поговорить?

Я кивнул. Видно было: что-то у него есть на уме.

– Позавчера ночью кое-кто из отряда заходил ко мне на Свечной закоулок.

– Знаю.

– С ними был Билли Байстрюк.

И снова я кивнул и стал ждать, когда он уже дойдёт до сути дела. Если он хочет за что-то пожаловаться на отряд, как по мне, пусть тогда обратится к Анне Кровавой, а мне с этим незачем докучать, но сейчас-то он здесь, так что выслушаю.

– Так и что с того? Йохан говорил, бабу ему всё равно ведь не давали.

– Не давали, – сказал сэр Эланд. – Оставили наедине со мной.

– Ну и что?

Лжерыцарь сглотнул, опустил взгляд под стол – было явно видать, что он боится.

– Можешь мне доверять, – прошептал он так тихо, что я почти ничего не расслышал. – Ты думаешь, что мне доверять нельзя, но на самом деле можно. Может, я и приревновал, когда вернулся твой брат, признаю. Может, я не выказал к тебе должного уважения, за это прошу меня извинить. Может, я и не настоящий рыцарь, допускаю, что тебе это известно, но теперь я настоящий Благочестивый. Я это тебе докажу, как только представится возможность. Только… только не присылай ко мне больше этого мальчишку.

Я сдвинул брови и задумался, что же такого Билли Байстрюк сказал или сделал сэру Эланду, пока Анна и мужики развратничали? Что бы там ни было, сдаётся мне, сэр Эланд решил, что это – моих рук дело. Сдаётся мне, Билли каким-то образом удалось пробудить в нём совесть, и это хорошо. Надолго ли – там видно будет.

Я неторопливо кивнул и взглянул ему в глаза:

– Ценю твои слова, сэр Эланд, и надеюсь, что такая возможность в скором времени представится.

Он вздохнул и встал:

– При случае докажу.

Лжерыцарь развернулся и вышел из харчевни. Я же после этого стал бродить взад-вперёд между столами, пожимая руки и слушая, о чём судачит народ; Хари в это время за другим столом резался в кости с парой местных. В общем и целом, ничего нового я не узнал, но людям нравится, когда их слушают. Я узнал, что работы, мол, нынче мало, кое-кто из их соседей голодает. Они бы и рады помочь, как не помочь-то, но им бы свою семью прокормить – о да, я вас прекрасно понимаю. На улицах уже не так безопасно, как было до войны, когда Благочестивые заправляли всем как следует. Это я тоже услышал и понял, что так пытались ко мне подмазаться. По-прежнему есть случаи болезни. Сами-то они здоровы, боги миловали, так что из харчевни их выкидывать незачем, но слышали что-то про других, так вот те хворают. Из ихних знакомых никто, конечно, не болен, но что-то такое болтают.

Ближе к ночи, когда торговля в харчевне почти замерла, а я сидел за угловым столиком вместе с Микой, подошла Эйльса и заговорила со мной.

– Доброй ночи, – поприветствовал я. Она кивнула, по-прежнему сохраняя личину трактирщицы для тех, кто оставался в общей комнате.

– На улицах снова хворь, я слыхала, – сказала она. – Чума почти кончилась за последние две недели, но, говорят, скоро может и воротиться. В Холстинном ряду какой-то парень слёг с волдырями, все перепугались. Боятся заразы, понимаете ли, господин Благ.

Я нахмурился:

– От чумы волдырей не бывает. Парень-то, наверно, просто гнилой водой помылся.

– Или сифилис подцепил от какой-нибудь уличной потаскухи, – вставил Мика и тут же, смутившись, об этом пожалел: – Ой, Эйльса, прошу прощения.

– Надеюсь, это правда, что вы говорите, сударь, – сказала она и взглядом сообщила, что об этом ей прекрасно известно. Чума в Эллинбурге уже сошла на нет, и за это хвала Госпоже нашей, но народ, само собой, начинал беспокоиться при первых признаках какого угодно недуга. Это было беспокойство того же рода, что появлялось у них при первых признаках магии, а это навело меня на мысль.

– Не видала ли ты сегодня вечером Билли Байстрюка? – спросил я.

– Он во дворе с ребятами. Лука им рассказал – отдают, мол, его в учение к великому чародею, и теперь они не могут на него насмотреться. Никогда не видела, чтобы столько мужчин так кем-то восхищались, если это не лошадь и не женщина.

Понял я, что Лука в этом хорош как никто другой, в самом деле хорош. В том, чтобы заставлять людей видеть то, что хотелось бы им показать, причём им даже и в голову не придёт, что можно смотреть на вещи как-то иначе. В армии бытовало для этого качества особое словечко, но какое, сейчас не припомню.

Это как раз то самое качество, и, кажись, у Луки имеется нужная сноровка.

– Ловко сработано, – шепнула она мне своим собственным голосом.

И правда, сработано было ловко. Я сделал очень правильный выбор, доверив эту задачу Луке. Подходящий человек для подходящего дела, как всегда.

Она намекнула, что ей обо всём известно, и удалилась обратно за стойку.

Только поздно ночью, когда я ворочался в постели, пытаясь уснуть, пронзила меня мысль: я ведь ничего не говорил Эйльсе про чародейские способности Билли! Ни единого слова.