Читать книгу "Костяной капеллан"

Часть вторая

Глава двадцать четвёртая

В Эллинбург пришла зима и принесла с собой новые огорчения. Шесть месяцев миновало с тех пор, как мы вернулись с войны. Я сидел в конце длинного стола в частной закусочной роскошной гостиницы в Торговом ряду. Это была ничейная земля, не входящая в мой околоток, а закусочная принадлежала не кому иному, как самому губернатору. С другого конца стола на меня взирала Мамаша Адити. То была грузная женщина лет эдак сорока, богато наряженная, а её по-аларийски смуглое лицо обрамляли густые чёрные волосы. Корчила она из себя матушку, но приходилось ли ей самой хоть раз родить ребёнка, мне неизвестно.

По правую руку от меня сидела Анна Кровавая, по левую – Йохан. Такое нелестное для себя положение вещей он, само собой, заметил, но к этому времени уже к нему привыкал. За последние шесть месяцев Анна более десяти раз заслужила своё место.

За спиной у меня стоял Лука Жирный, облачённый в новёхонький наряд, и вот он склонился и прошептал мне на ухо:

– Вот этот, в пурпурной рубашке-то – это Грегор и есть.

Я кивнул, не сводя глаз с Мамаши Адити, а Лука вновь распрямился и опустил свои крупные дюжие руки на спинку стула. Я бросил взгляд на человека, на которого указал Лука, – того, что сидел по левую руку от Мамаши Адити. Так, значит, это он берёт взятки у Луки. Наш человек среди Кишкорезов.

Я задавался вопросом, есть ли у Адити кто-нибудь среди Благочестивых, хотя уверен, что уж кто-нибудь да есть. Важнее понять, кто же именно. Определённо кто-то из новобранцев. Старый состав отряда теперь поредел ещё сильнее – троих мы потеряли в ожесточённой борьбе за возврат моих угодий, а те, кто остался, были преданы до мозга костей. Даже сэр Эланд, лжерыцарь, доказал наконец свою верность, когда связной Кишкорезов посулил ему золото за предательство. Сэр Эланд принёс мне его голову в пропитанном кровью мешке, и когда я похлопал лжерыцаря по плечу и поблагодарил за преданность, тот чуть не разрыдался. Я тогда подумал, что нужно сэру Эланду было всего лишь обрести место под солнцем, и, как по мне, он его всё-таки нашёл.

До сих пор, впрочем, наши отношения с Кишкорезами проходили без кровопролития, и хотелось сохранить такое положение. Хотя бы до поры до времени. Я попытался прощупать почву на предмет того, что Мамаша Адити думает по этому поводу, но вот с этим как-то не заладилось. Её лицо ничего не выражало, пухлые руки она неподвижно сложила на столе, и в свете масляных ламп на них матово поблёскивали многочисленные золотые кольца.

– Мамаша Адити, – наконец нарушил я молчание. – Рад видеть, что ты вернулась с войны целой и невредимой.

Ясное дело, этому я рад нисколько не был – сказать по совести, я молился, чтобы она сгинула под Абингоном. Но Госпожа наша не отвечает на молитвы, и Мамаша Адити въехала в Эллинбург во главе своих выживших ребят через месяц после нашего прибытия. Однако только сейчас мы впервые с ней заговорили – три месяца ушло у Луки Жирного, чтобы сторговаться о нашей встрече на таких условиях, которые бы устроили и его самого, и посредника Адити.

Она неторопливо кивнула.

– Господин Благ, – промолвила она, – я возношу хвалу Многоглавому богу за то, что ты остался в живых.

Я натянуто улыбнулся. Многоглавый был какой-то из аларийских богов, я его не знал, но у доков находился посвящённый ему храм, прихожанами которого были купцы с чайных кораблей. Видимо, Адити тоже ему поклонялась. Чего не знаю, того не знаю, но что-то её речи казались сомнительными.

– Пусть же эти слова станут последней ложью, которую мы сегодня скажем друг другу, – молвил я. – Или мы оба не деловые люди?

Адити нахмурилась, мясистое её лицо сморщилось до такой степени, что чёрные глазки, кажется, почти совсем потонули в складках кожи.

– Это так, – согласилась она. Я чувствовал – она пытается разгадать мои намерения. Обычно на таких

редких сходках между главарями соперничающих кланов разливалась сладкая ложь, а тем временем каждый прикидывал, как бы половчее вонзить другому перо промеж лопаток. Я же заговорил почти откровенно, и, сдаётся мне, её это удивило.

– Тогда давай и побеседуем, как деловые люди, – сказал я. – Мы не придворная знать, ни ты, ни я, чтобы прятать ножи за улыбками и любезностями. У меня своя корысть, у тебя – своя, но пока они друг другу не противоречат, не вижу причины, почему мы не можем мирно уживаться в Эллинбурге. А ты?

– Вонище твоё, Колёса мои, – ответила она. – Ничего не изменилось.

– Не изменилось, – признал я. – Но скажи мне вот что: сколько собственности у тебя отобрали, когда ты вернулась с юга?

Адити сжала губы в сердитую черту, а человек, который сидел по левую руку, тот самый Грегор, наряженный в пурпурную сорочку под изысканным чёрным камзолом, склонился и что-то шепнул ей на ухо. На миг она заколебалась, затем кивнула.

– Я знаю, что Благочестивых тут винить не в чем, – произнесла она.

– Не больше, чем можно винить Кишкорезов за мои потери, – ответил я. – У нас общий враг.

– Хауэр, – злобно бросила Адити. – Вечно этому жирному слизняку хочется захапать побольше. Налоги, подкупы, разрешения, проверки, поборы за то, поборы за это. Каждый год одно и то же.

Я покачал головой.

– Губернатор каким был, таким и остался, – согласился я, – но с чего бы ему отжимать у нас заведения, если придётся самому набирать штат и самому ими управлять? Намного легче вместо этого просто взвинтить налоги. Так что за этим стоит не Хауэр.

– Тогда кто?

Перед встречей Эйльса тщательно подготовила мне речь.

– В городе новые люди, – начал я. – Понаехали из далёких северных городов, до которых так и не добрались вербовщики, и ищут лёгкой наживы. Но за ними стоит кто-то ещё, какая-то крупная шишка не из местных, которая желает отнять у нас источники дохода.

– Ты знаешь, кто это?

– Нет, – соврал я. – Но это не значит, что мы не можем им навредить. Сейчас я уже отбил все свои заведения, кроме одного, и по тому, что я слышал, могу предположить – ты занимаешься примерно тем же. Как продвигается?

Мамаша Адити прищурилась, словно заподозрила ловушку. И опять человек в пурпурной сорочке склонился и принялся что-то ей нашёптывать, скармливая нужный извод событий, который купил у него Лука Жирный, заплатив золотом из моего кошелька.

– Я потеряла людей, – призналась она через некоторое время.

– Ты? – кивнул я со скорбным видом. Со слов Лукиных осведомителей, дела у Благочестивых шли получше, нежели у Кишкорезов, но и у нас хватало потерь. – Да, люди погибли. Слишком уж много Благочестивых переплыли реку за последние шесть месяцев.

С возращения в Эллинбург я потерял в общей сложности пятерых. Шестерых, учитывая Хари, который никогда уже толком не сможет ходить и сражаться. Я знал, впрочем, что у Мамаши Адити урон тяжелее. Намного тяжелее, подозревал я. Сканийцы в основном сосредоточили усилия на её угодьях, вокруг Колёс, где располагаются мануфактуры и сыромятни. Их влекла городская промышленность, как объяснила Эйльса, и рабочая сила. Мои заведения отжали они просто потому, что те попались им под руку, но они не были так уж нужны сканийцам. Кроме одного, конечно. Его-то они по-прежнему удерживали.

Мамаша Адити откинулась на стуле и жестом подозвала незнакомого мне человека, сидящего от неё по правую руку, – здоровенного отморозка со шрамами на лице, в долгополой шубе и чёрном кожаном камзоле, шитом серебром.

По словам Луки, в Кишкорезах он недавно. Можно только предположить, что Мамаша Адити привела его с собой из-под Абингона, из отряда, которым она там командовала, но доподлинно это неизвестно. Если так – странно, что он оказался от неё по правую руку.

Неизвестный полез за полу своей щёгольской шубы, извлёк на свет длинную глиняную трубку и передал её начальнице. Та поднесла трубку к фитилю масляной лампы, которая стояла посреди стола, раздула огонёк, и мне в ноздри ударил тошнотворно-сладковатый запах маковой смолы. По-видимому, не только нового человека привела она с собой из-под Абингона. Я заметил, как неодобрительно прищурилась Анна Кровавая. Под Абингоном маковая смола доставила нам немало хлопот, и мы все узнали этот запах. Смолу знали в Эллинбурге ещё до войны – я и сам, было дело, приторговывал незаконно провезённым зельем – естественно, с первым из Слуг королевы, с которым я познакомился, причём главным образом на смоле-то я этому сучьему выблядку и попался, но бывало это редко, да и сбывал я эту дрянь только лекарям, которые применяли её для утоления невыносимой боли. Под Абингоном смола поначалу использовалась с той же целью, пока не обнаружилось, что если курить, не только будучи полумёртвым от ран, то на душе делается чертовски хорошо. Смолу курили, чтобы было хорошо на душе, чтобы забыть об ужасах войны, чтобы наконец заснуть. И внезапно выяснялось, что, раз начав курить маковую смолу, остановиться уже и не можешь. После этого начинались трудности. Со времён войны мы всё больше и больше наблюдали в Эллинбурге смолу и то, что она вытворяет с людьми. Курильщики смолы распродавали всё, что было у них за душой, чтобы утолить пагубную страсть, и оказывались на улице. Невиданно возрос уровень мелкой преступности – даже на моих собственных улицах моих же новонабранных дозорных приходилось держать в ежовых рукавицах, чтобы не покушались на честные хозяйства. Тех, кто курил смолу и для утоления этой страсти вставал на преступную дорожку, я изгонял прочь из Вонища. Тех, кто попадался мне на продаже смолы, я убивал.

Посмотрел я через стол на Мамашу Адити, на извивающиеся клубы синего дыма у неё из ноздрей – и понял, что время на встречу потрачено впустую.

– Она не помогла бы нам отвоевать «Золотые цепи», даже если удалось бы заключить соглашение между Благочестивыми и её Кишкорезами, – объяснял я Эйльсе в ту ночь, сидя у неё в комнате, через стену от моей на чердаке «Рук кожевника». Было уже за полночь, харчевня около часа назад закрылась. За окошком над конным двором кружился снег и мало-помалу заметал деревянную раму.

– Ну и что же ты ей сказал? – резко спросила Эйльса со своим кристально чистым даннсбургским выговором. – «Я дичайше извиняюсь, но вы, кажется, курите маковую смолу, так что мы не можем работать вместе, прощайте»?

Она сидела на единственном в комнате стуле и вязала при свете масляной лампы на подоконнике. Я отхлебнул из бутылки с брагой у меня в руке и ответил:

– Нет, Эйльса, всё было не так. Я наплёл ей бессмысленных любезностей, как оно и предполагалось. Пустил в ход заготовленную речь, как ты меня научила, на случай, если всё пойдёт коту под хвост, а туда оно всё благополучно и пошло. «Да, Мамаша Адити, мы с вами друзья и деловые партнёры. Нет, Мамаша Адити, я не ищу возможности подмять под себя Колёса. Благодарю, Мамаша Адити, это для меня большая честь. Нагнись, Мамаша Адити, дай-ка чмокну тебя в твою жирную вонючую задницу!» Подумать только, какие деньжищи Лука отвалил этому хмырю в рубашечке, Грегору, а он и словом не обмолвился, что она курит грёбаную смолу!..

Я отвернулся и со всей силы саданул кулаком в стену у дверей – штукатурка потрескалась, а руке стало больно.

– Успокойся, Томас, – сказала Эйльса, и это меня настолько разозлило, что я чуть было не швырнул в неё бутылкой. Чуть было. В пальцах у неё позвякивали спицы, и этот звук пробуравливал мне голову – словно какая-то живность заползает в уши. Я сделал добрый глоток и перевёл дух.

– А это и не сработало бы, разве не ясно? – сказал я наконец. – Она, похоже, теперь у них лучший, мать её, покупатель.

– Да, я это, разумеется, понимаю, – сказала Эйльса, – я размышляю, вот и всё.

– Что ж, размышляй пошустрее. Предполагалось-то, что мы отобьём «Цепи» в следующий Божий день, а теперь у нас ни Кишкорезов, чтобы нас поддержать, ни хоть какого-нибудь долбаного плана.

– До Божьего дня ещё пять суток. – Эйльса вздохнула и отложила вязание. – Без Кишкорезов о том, чтобы идти напролом, как мы планировали, не может быть и речи. Нас для этого просто не хватит.

Я стиснул зубы. К тому времени я уже знал, что Эйльса частенько думает вслух, но, как по мне, порой это звучало так, будто она разжёвывает мне мои же собственные задачи – как несмышлёному ребёнку. Ясное дело, она просто так привыкла, но всё-таки приходилось себе напоминать не держать на неё за это зла.

– Это понятно, – силился я не повышать голоса.

– Всегда есть какой-нибудь способ, Томас. Всегда. – Она взглянула на меня и вдруг лучезарно улыбнулась, как всегда, если намеревалась сменить предмет беседы, – притом настолько резко, что у меня закружилась голова. – Тебе бы завтра сходить и проведать Билли.

– Ага. – Я был рад, что разговор о вечернем провале на встрече с Мамашей Адити наконец прекратился. – Наверно, так я и сделаю.

– Отнесись к нему серьёзно, Томас, – предупредила Эйльса. – Вы не виделись с тех пор, как он приступил к обучению у чародея, и мальчик, может быть, покажется тебе совершенно другим, но смотри – отнесись к нему серьёзно. Может быть, настанет время, когда он нам пригодится.

Я заметил, что мы снова вернулись к «вероятно» да «может быть». Надо признать, привычка Слуг королевы всегда вот так расплывчато выражаться выводила меня из себя. Я пожелал ей доброй ночи и отправился к себе спать. Заснуть было непросто, но при помощи остатков браги в итоге всё-таки удалось.

Глава двадцать пятая

Не знаю, почему на следующее утро захватил я с собой Анну Кровавую, но, кажется, сделал совершенно правильно. Это именно у неё в первую очередь возникли неприятности с Билли Байстрюком, так что без её опасений он ни за что не попал бы к Старому Курту. О том, чтобы идти одному, и речи быть не могло, особенно после вчерашней бесплодной встречи с Мамашей Адити, но для охраны я мог бы взять с собой кого угодно из мужчин. Однако не взял. Я захватил с собой Анну, и всё тут.

По тем временам это было небезопасно. Когда мы в прошлый раз ступили на тропку вдоль речки-говнотечки, ведущую к Колёсам, я только недавно возвратился в Эллинбург, и слухи разойтись ещё не успели. Но это тогда. Тогда мы с Анной смогли сойти за каких-нибудь потрёпанных жизнью ветеранов, которые вернулись с войны и бродят по трущобам, но по второму разу такое уже не прокатит. Теперь я снова Томас Благ, глава Благочестивых, и меня знает каждая собака. По праву мне полагались шесть вооружённых до зубов телохранителей, куда бы я ни направился, но путь наш лежал в угодья Кишкорезов, а там Благочестивым делать было вроде как нечего. Я сказал как-то Анне, что Благочестивые в большом числе без особой нужды на Колёса не сунутся, и так оно пока и было.

При всём при том я чуял – из закопчённых окон деревянных доходных домов, мимо которых мы проходили, за нами следят чьи-то взгляды.

Прибрежная тропинка зимой была особенно коварна, а по реке несло обломки ледяной корки. У воды было морозно, и, несмотря на наши добротные шубы, плащи и перчатки, когда мы дошли до двери Старого Курта, оба задубели до костей. Крыса, приколоченная к двери, превратилась в ледышку. Я поднял руку для стука и уже набрал было воздуха, чтобы произнести условное приветствие, но дверь отворилась раньше, чем я к ней притронулся. На пороге стоял Билли Байстрюк и внимательно нас разглядывал.

– Томас, – сказал он. – И Анна Кровавая.

Я кивнул:

– Как поживаешь, Билли?

На верхней губе у парнишки уже проклюнулся первый пушок, а в общем выглядело так, будто он за каждый месяц, проведённый у Старого Курта, вытягивался на целый дюйм. Наверно, не буквально, но, сказать по правде, парню не так уж много осталось до того, чтобы сравняться по росту со мной. При этом, однако, под просторной рубашкой и штанишками Билли смотрелся болезненно тощим. Я подумал – верно, его тринадцатые именины прошли неотмеченными, и стало мне досадно, что пропустил совершеннолетие Байстрюка.

– Неплохо, – ответил Билли. – Вы зайдёте.

Как всегда у него, это был не вопрос, а утверждение, и я подивился прозорливости хлопчика. На самом ли деле говорит с ним Госпожа, сообщая будущее? Чего не знаю, того не знаю. Может, это его врождённое искусство, а может, он просто хорошо разбирается в человеческой природе, ну или всего лишь безумен. Как бы то ни было, а был он прав.

– Нам хотелось бы, Билли.

Он кивнул и отступил в сторону, пропуская нас в дом Старого Курта. Провёл нас с Анной в переднюю, где у жарко натопленного камина у себя в кресле сидел старик. Курт выглядел старше, чем я его запомнил, бледным и осунувшимся. Как по мне, это было крайне странно, потому что за годы между моим детством и возвращением в Эллинбург постарел он вроде бы незначительно. Под конец жизнь уделывает каждого, решил я.

Курт поднял взгляд и ухмыльнулся нам своей крысиной ухмылкой.

– Ага, Томас Благ и прекрасная… и Анна Кровавая, – это он, понятное дело, вспомнил, что ему сказала Анна. – Как живётся-можется?

– Неплохо, – ответил я. Сел на табурет напротив старика – других в комнате и не было, Анна же встала у меня за спиной и держала руки вблизи от кинжалов. Вижу – она даже сейчас не доверяет Курту, знать, по-прежнему нелегко ей примириться с тем, что происходит в этом доме.

Курт вяло, по-старчески, хохотнул.

– Неплохо, – повторил он. – Неплохо, что ты одеваешься будто важный господин, а перед тобой снова кланяется да расшаркивается всё Вонище. И ты, и Адити – оба вернулись с этой вашей войны, словно ничего и не было.

Я подумал про Йохана, про Котелка, про свои собственные поблёкшие уже воспоминания и покачал головой:

– Было. Мы это пережили, вот и всё.

– Вот и славно, – сказал Курт. – Выглядишь ты богатым. Может, мне и цену повысить?

– О цене мы ведь уже договорились, – отрезал я. – По марке в неделю за его обучение и содержание, это более чем справедливо.

– Ну, мальцы, когда растут, кушают много, – теперь Курт заговорил уклончиво. Взгляд у него забегал с огня на носки башмаков, с меня на дверь, глазки зашныряли у него по лицу, словно непоседливые зверьки.

– Что такое, Курт?

Искусник кашлянул, и я понял, что в дверях стоит Билли и прислушивается к нашей беседе.

– Эй, малец, – Курт попытался сказать властно, но голос предательски дрогнул. – Сходи наверх да принеси свои записи.

Билли кивнул и вышел, а через некоторое время я расслышал, как он взбирается по лестнице. Посмотрел на старика, поднял брови, а тот поманил меня к себе с удивительной поспешностью. Я склонился и стал слушать.

– Три марки в неделю или забирайте его обратно.

– А что такое?

Курт сгрёб меня за загривок, притянул к себе и зашептал прямо на ухо. Я поднял руку, чтобы Анна не беспокоилась, и принялся слушать.

– Отмеченный богиней, едрить мой сморщенный хрен, – шипел мне на ухо Курт так тихо, что Анна точно ничего не услышала. – Он меня в страх вгоняет, а такого я о ком попало не скажу. Не может быть необученный малец настолько сильным. Мальчишка одержим, мать его!

Вспомнился мне тот день, когда мы впервые привели Билли к Курту домой, да как Курт разжёг пламя при помощи искусства и пасса руками, а Билли его погасил одним только взглядом. Вот не знал, что он так может, и было ясно, что Курт такого тоже не ожидал. Я задумался, на что же пацан способен теперь, после полугода обучения. Сказать по правде, я и сам всегда чуток побаивался Байстрюка, хотя и не могу чётко сказать, с чего бы. Как известно, сэр Эланд тоже страшился его до дрожи, а после того, как Билли заглянул к нему на Свечной закоулок, так и больше того, но я не знал, что именно произошло той ночью, да думаю, так и не узнаю. Во время войны я исповедовался Билли, а было так потому, что как-то ночью в Абингоне, после того как я натворил всякого и на душе было тяжко, зашёл ко мне в палатку Билли да и говорит: ты, дескать мне исповедаешься. Так и сказал. Билли никогда не задавал вопросов. Если говорил, что что-нибудь случится, – так и случалось. Сказал, что я ему исповедаюсь, – вот я и исповедался, а почему – до сих пор не пойму. Отмеченный богиней – так я тогда подумал. Так объяснял это и себе, и отряду, и этого объяснения было достаточно. В глазах у ребят это делало Билли святым. Святость и одержимость – похоже, две стороны одной монеты, но первая – это приемлемо и даже похвально, а вот вторая – совсем наоборот. Ясное дело, такого я допустить не мог, особенно если услышит кто-нибудь третий.

– Не желаю больше слышать это слово, – прошептал я на ухо Курту. – Три марки в неделю, если столького стоит удержать твой язык за зубами, но ни медяком больше, и это окончательная цена, чего бы он ни сделал. Не испытывай меня, Старый Курт. Мальчишка свят, ты за это просишь надбавки, дело обстоит так и никак иначе. Понятно?

Старый Курт резко кивнул и отстранился как раз в момент, когда Билли снова зашагал по ступенькам. Три марки в неделю – достаточно, чтобы меня передёрнуло, даже и сейчас. Впрочем, как по мне, деньги были потрачены с пользой.

Я обернулся и вижу – Билли стоит в дверях и держит в руках здоровенную книгу в чёрном кожаном переплёте, охватывая всех нас немигающим взором. Задумался я, какая же разница между святостью и одержимостью. Когда чудо становится чародейством, а чародейство становится колдовством? Заложено ли это в самой природе действия – или же в глазах смотрящего? Или это решает тот, кто рассказывает о чудесном событии, и если так, зависит ли всё от того, кто именно о нём рассказывает? Как по мне, магия – она магия и есть, но чего не знаю, того не знаю. Полагаю, это философский вопрос, а сейчас не время разводить философию.

– Что это у тебя там, Билли? – спросил я.

– Ну-ка, покажи дяде Томасу, над чем ты трудишься, мальчик, – сказал Курт.

Так меня ещё никто никогда не называл. Йохан был моим единственным братом – а у него детей не водилось, как и у меня самого. Но, надо признать, звучало это приятно для моих ушей. Неплохая это, наверно, штука – быть дядей. Должно быть, лучше, чем отцом.

Я встал, а Билли раскрыл книгу и стал мне показывать. Толстые пергаментные листы были исписаны детским почерком, исчерчены знаками и схемами, которые я не успевал прочитать до того, как он переворачивал страницу. Всё, что я подумал, – эта книга, верно, стоила хорошую груду серебра даже и без печатного текста. Такую книгу простому человеку не раздобыть, это уж точно. В такого рода книгах вели записи начальники гильдий, ну и, надо думать, родовитая знать. Так что, может, Старый Курт и не столь уж высокую заломил цену, если он даёт в руки Билли подобные штуки. Я кивнул, будто понял, на что смотрю, желая порадовать Байстрюка. Парнишка, по всей видимости, трудился усердно, хотя над чем именно – гадать не берусь.

Я столь же далёк от чародейского искусства, сколь далеки от него почти все остальные, признаюсь в этом безо всякого стыда. Может, один на десять тысяч способен постичь эту премудрость – и то в самом лучшем случае. Под Абингоном было нас шестьдесят пять тысяч, и среди всех знал я только двух мужчин-искусников да трёх женщин-искусниц. Даннсбургские чародеи, само собой, на фронт не пошли. Боевая магия для них была «ворожбой», а, по словам Старого Курта, на подобные вещи взирают они свысока, как на что-то ниже их достоинства. Наши искусники – все пятеро – полегли в бою, сражаясь за родину. Надо заметить, служить короне не было ниже их достоинства.

– Посмотри вот на это, дядя Томас, – Билли перевернул страницу и показывал мне какой-то чертёж, замысловатый почти до невозможности. Я уставился на рисунок, силясь сообразить, что же именно у меня перед глазами. Оказалось, что я не в силах по-настоящему на нём сосредоточиться. Билли назвал меня дядей – так, словно это было совершенно естественно. Вот это-то слово и не смолкало у меня в голове, всё перекатываясь, как отдалённые раскаты грома. Изображение на странице, казалось, вертится и ускользает, как только я на него ни взгляну. Я моргнул и приложил руку ко лбу.

Дядя…

Изображение зашевелилось, его линии сами проступали через пергамент у меня перед глазами. Мелькали буквы, которые я не мог произнести, потому что таяли они быстрее, чем я успевал сложить из них слова. Я увидел карты, долготы и широты, высоты и здания, пути снабжения, стрелки наступления и обороны. Увидел планы боевых действий, войска, выстроенные на нарисованной местности. Увидел Эйльсу – вот она глядит мне в глаза. Увидел и Вонище с птичьего полёта, и Закоулки, и дома между ними. Увидел пушку, которую установили на холме в обители. Увидел, что будет с Эллинбургом, если сюда придёт Абингон. Эйльса… Пушка… Клубы дыма взвились над страницей, разгорелся багровый огонь, загрохотали выстрелы. «Дя-дя!» – ревели пушки. – «Дя-дя!»

Увидел лик Госпожи нашей – вот она взирает прямо на меня. Взор её безжалостен.

«Дядя!»

Сильные руки Анны подхватили меня под плечи, прежде чем я грохнулся на пол. Она опустила меня на табуретку у огня и присела передо мной на корточки, внимательно вглядываясь в лицо:

– Томас? Ты меня слышишь?

Я тряхнул головой и моргнул. Передо мной была Анна, она встревоженно нахмурилась, отчего шрам собрался в складки. Я сжал переносицу большим и указательным пальцем, зажмурился до рези в глазах и лишь после этого кивнул:

– Слышу, Анна Кровавая.

Я поднял взгляд на Старого Курта и вижу – старик тоже на меня смотрит, и вид его мрачен.

– Это Билли сам рисовал, – проговорил он. – Я ему не показывал.

– Что это такое, Билли? – спросил я.

Парнишка пожал плечами:

– Рисунок. Я нарисовал.

– Это текучий символ, – объяснил Курт. – Года через три, может, чуть меньше, если малец проявит смекалку и будет схватывать всё на лету, настало бы время мне приступить к его обучению, как рисовать такое. А это он сам постарался, две недели тому, я ему ничего не показывал.

Старый Курт сглотнул – на цыплячьей шее взад-вперёд дёрнулся крупный кадык – и больше ничего не сказал.

– Молодец, Билли, – сказал какой-то человек, но голос его прозвучал гулко, как бы издалека, с конца длинного туннеля. – Ты, похоже, опережаешь свою науку. Сам я в школе особо не блистал, а ты, вижу, навёрстываешь мои неудачи.

Учился ли я когда-нибудь в школе? Не помню. Этот человек, наверно, учился, а я вот – не знаю. Да и кто он такой, не знаю.

Билли как раз поглядел на меня:

– Ты упал, – изрёк он не сразу. – Я знал, что ты упадёшь.

Затем мальчишка развернулся и вышел из комнаты, держа книгу под мышкой, и было слышно, как он поднимается по ветхой деревянной лестнице. Действительно ли я падал? Без понятия. Я невидящим взглядом смотрел на огонь и дрожал. Продрог до костей. Набросил на себя плащ, укутался поплотнее в шубу, а по спине, щекоча, сбегали ручейки пота. Было чертовски холодно. Я придвинулся к огню, пока от его жара у меня не запылали щёки. Как же. Сука. Холодно.

«Что это?»

Где-то кто-то говорит. Голос вроде бы женский, но настолько сиплый, что нельзя сказать наверняка. Кто же это?

«Что с ним такое?»

«Боевой шок».

Этот уже мужской, судя по звуку – старческий. Я задумался, о ком это они говорят, но мысли довольно скоро унеслись куда-то вдаль, и я понял, что мне в общем-то наплевать. Мне жутко холодно, а до огня так далеко. Почему они не пододвинут огонь поближе, когда мне так холодно?

«Раньше у него никаких признаков не было».

«Бывает, он проявляется не сразу. Иногда, если шок тяжёлый, через долгое время».

«А ты ведь об этом знал, верно?»

Теперь её голос – этой сиплой женщины – звучал враждебно. С вызовом звучал.

«Это верно, знал», – сказал старик, и печаль у него в голосе свидетельствовала – знал на собственном горьком опыте. Кто же он такой?