Читать книгу "Fil tír n-aill… О плаваниях к иным мирам в средневековой Ирландии. Исследования и тексты"

Как мы видим, статьи Пр. Мак Каны и Д. Дамвилля, совершенно очевидно «подверстанные» так, чтобы создалось впечатление научной дискуссии, на самом деле не совсем противоречат друг другу, но скорее просто акцентируют внимание на разных аспектах одной и той же темы, парадоксальным образом друг друга дополняя. Примерно то же можно сказать и о последующих работах, достаточно многочисленных и часто полемически заостренных, но на самом деле лишь дополняющих друг друга.

Особого внимания, безусловно, в данном случае заслуживает вышедшая в 2011 г. монография Л. Дуньан, специально посвященная проблеме разграничения «жанров» Приключения и Плавания [304]304
  [Duignan 2011].


[Закрыть].

С самого начала следует отметить, что проблема жанра, точнее – правомерность подобной постановки применительно к ирландскому саговому нарративу, представляет собой вопрос, с одной стороны, давний – с другой, как это ни парадоксально, практически не исследованный. Ирландские саги, кроме содержания как такового, как правило, имеют название, облигаторно воспроизводимое в рукописи и, как можно предположить, для носителей традиции достаточно важное. Обычно оно оформляется либо как свернутая номинативная конструкция типа: Aided Echach meic Maireda inso – Смерть Эха сына Мареда вот здесь (как вариант: Incipit… – Начинается…), либо как своего рода диалогический зачин: Cíd día mboí longas macc n-Uislenn? – Ní annsae. – Как произошло Изгнание сыновей Уснеха? – Не трудно (сказать). Сопоставление этих двух практически тождественных функционально типов оформления названий саги демонстрирует сложность подхода к анализу корпуса текстов с точки зрения их жанровой природы. Действительно, с одной стороны, например, короткая сага «Смерть Фергуса» [305]305
  Уладский герой Фергус погиб в добровольном изгнании в Коннахте, когда он на глазах у короля Айлиля в водах озера вступал в близкие отношения с королевой Медб: по просьбе Айлиля его брат Лугайд, который был слеп и поэтому никогда не бросал копья мимо цели, метнул в озеро копье, думая (со слов Айлиля), что бросает его в оленя. Русский перевод, выполненный Н. Николаевой, см. [Саги об уладах 2004: 445–447].


[Закрыть] содержит в себе не только сообщение об этом событии и даже не только описание этого события, но и дополнительную информацию, которая, по мнению компилятора, представляет историческую ценность. Если сказанное справедливо по отношению к текстам небольшого объема, то саги значительно более длинные автоматически оказываются и более насыщенными информативно, и, таким образом, компилятор оказывается перед необходимостью выбора среди описываемых им событий наиболее важного, такого, которое будет составлять главный «сюжетообразующий элемент» повествования и тем самым обусловит и само название саги. Но, с другой стороны, скупость самого реестра названий, построенных по «предикативному» принципу (Смерти, Разрушения крепостей, Плавания, Приключения, Пиры и проч.) ограничивает его выбор, отчасти, как нам кажется, облегчая задачу. Так, роман «Анна Каренина» мог бы быть назван «Совращение Анны дочери Аркадия» или «Смерть Анны дочери Аркадия», но никак не «Наказание Анны», потому что жанра «наказание» в его инструментарии просто не было. Естественно, отдельные тексты оказываются, с данной точки зрения, настолько многоплановыми, что вынуждают компилятора (или уже более позднего переписчика?) давать двойные названия типа «Сватовство к Луайне и Смерть Атирне».

Но сложность состоит не только в выборе названий, которые в разных рукописях и редакциях могут варьироваться. Приведенный выше традиционный зачин Cíd día mboí…, который обычно переводится «как произошло…», казалось бы, отсылает уже не к собственно тексту саги как единице наррации, но к самому конституирующему данный нарратив событию. Однако это не совсем так: грань между сообщением о событии и художественно оформленным рассказом об этом событии для компилятора оказывается необычайно зыбкой. Поэтому зачин типа Cíd día mboí в принципе можно понимать и «как произошло» и, что точнее – «что есть это было…». Так, например, обращение к ребенку с просьбой «рассказать про Бородино» предполагает не изложение соответствующих исторических фактов, но, может быть, исполнение стихотворения Лермонтова. Собственно говоря, данная двойная семантика скрыта в самом обозначении ирландской саги – scél (к и. е. глаголу *sek– «говорить, рассказывать», родственно германскому – сага), которое может обозначать нарративный прозаический жанр, повесть, рассказ, но также употребляется в значении «новость» (видимо – «то, о чем следует рассказать»). Данная игра смыслами была уже в среднеирландский период использована в предисловии к списку саг (так называемому «Списку В») [306]306
  До нас дошло три списка саг, восходящих, предположительно, к общему источнику, датируемому концом X в. Материал в них располагается по «названиям», представляющим собой ограниченный набор в основном отглагольных или абстрактных существительных; поэтому данный, строящийся на предикации, а не на выделении субъектов наррации, критерий автоматически порождает и, по сути, каталог действий или «событий». Полные списки саг см. в [Mac Cana 1980], по этому же принципу был составлен и «Каталог» Д'Арбуа де Жюбенвиля [D'Arbois de Jubainville 1883].


[Закрыть], в котором рассказывается о том, как ученый муж Урард Мак Косси пришел ко двору короля Домналла сына Муйрхертаха (конец X в.) и на вопрос короля, какие у него новости (scéla), ответил, что «повестей» он знает очень много, и начал их перечислять [307]307
  См. подробнее в [Mac Cana 1980: 33–35].


[Закрыть].

Означает ли это, что выбор названия определяется лишь набором «конституирующих событий», определяющих название? Положительный ответ на данный вопрос автоматически снимает сам вопрос о том, можно ли считать названия саг обозначениями их жанровой принадлежности. На первый взгляд, хотелось бы ответить на этот вопрос положительно. Так, в многочисленных сагах, озаглавленных «Смерти» (Aideda) всегда описываются события, сопутствующие смерти того или иного персонажа (далеко не всегда героической), но с точки зрения формы и композиции повествования уложить их в какую-то единую схему возможным не представляется. Но сказанное относится не ко всем сагам, кодируемым названием, якобы отсылающим к «жанру». Так, например, «Разрушения крепостей», как правило, повествуют не просто о военных действиях, но, говоря суммарно, об убийстве короля, который навлек на себя гибель, нарушив тот или иной зарок-гейс. Обычно этому предшествует пространное описание событий, происходящих до собственно нападения на крепость. Поэтому так легко вписалась в условную саговую схему сага «Разрушение Трои»: в ней не только детально изложены предшествующие события, но и оформлено именно как нарушение гейса похищение Парисом Елены.

Книга Леони Дуньан посвящена текстам, носящим название «Приключение» (Echtrae), схематичность которых, как она показывает, выражена в еще большей степени, настолько, что, как она полагает, их сопоставительный анализ позволяет выявить единство формы (композиции) и содержания, и не только квалифицировать их как особый жанр, но и описать его основные составляющие. В качестве основы анализа ею было взято шесть саг, носящих и в рукописях, и в списках название Echtra – «Приключение Неры», «Приключение Лойгайре», «Приключение Коннлы», «Приключение Арта», «Приключение Кормака, сына Арта» и «Приключение сыновей Эохайда Мугмедона». На базе данного корпуса, а также прибегая к сопоставлению с другими текстами, обладающими сходной фабульной схемой, автор выделяет своего рода таксономическую схему жанра.

Само слово echtra буквально означает «выход, исход» (английский вариант перевода – adventure – гораздо ближе к оригиналу, однако русское «похождения» вместо традиционного – «Приключение» вызвало бы ложные ассоциации), и действительно, все указанные саги повествуют о посещении героем Иного мира, причем, как правило, по приглашению посланца Иного мира, появляющегося в мире земном. Л. Дуньан тщательно прослеживает главные составляющие сюжета, отмечая в качестве наиболее важных:

• описание посланца Иного мира;

• повод и обстоятельства его появления;

• выбор кандидата для посещения Иного мира;

• характер и оформление приглашения;

• локализацию Иного мира и способ перемещения;

• название и описание Иного мира;

• характер пребывания героя в Ином мире;

• взаимоотношения героя с представителями Иного мира;

• описание даров, полученных в Ином мире;

• последствия посещения героем Иного мира.

Приведем в качестве примера первую схему-таблицу, иллюстрирующую методику работы автора:

23[308]308
  1 ноября, в архаической традиции – начало Нового года, а также день «без времени», когда согласно поверьям, сохранившимся и в позднем фольклоре, открываются пути в Иной мир.


[Закрыть]

24[309]309
  1 мая, второй по значимости календарный праздник Древней Ирландии.


[Закрыть]

Как мы видим, если место появления посланца Иного мира явно маркировано и несомненно связано с проблемой королевской власти, то время его (ее) появления менее важно, хотя, скорее всего, тяготеет ко времени общих собраний, праздников и иных значимых темпоральных точек, как пишет сама Дуньан – «в лиминальное время».

В дальнейшем все саги рассматриваются с точки зрения выраженности в них намеченных самим автором сюжетных составляющих (см. приведенный выше список), в которых она и видит таксономическую основу жанра. Действительно, все указанные сюжетные составляющие в проанализированных текстах в основном присутствуют. Но, как справедливо отмечает сама Дуньан, они же фигурируют и в других сагах, обладающих сходной тематикой и демонстрирующих близкую таксономию, но при этом имеющих другое название, например «Болезнь Кухулина», «Видение призрака» и ряд других, что, как мы видим, дает ей возможность распространять на них свою таксономическую схему. Посещение Иного мира и шире – контакт с его представителями в ирландских сагах описываются очень часто, и действительно подобные описания часто строятся по сходным сюжетным схемам [310]310
  Естественно, все описание оказывается близким функциям В. Я. Проппа, на которого автор не ссылается, а зря. Отметим, что успешное применение пропповского анализа было проведено относительно недавно К. Холло при комментированном издании саги «Пир у Брикрена и Изгнание сыновей Дула Дермада» (см. [Hollo 2005]).


[Закрыть], но дает ли это в таком случае основания говорить о «Приключении» именно как о жанре?

Более того, в ряде случаев, как нам кажется, наложение выделенной автором сюжетной сетки на конкретный текст кажется искусственным. Так, например, в саге «Приключение Коннлы» [311]311
  В переводе А. Смирнова сага называется «Исчезновение Кондлы Прекрасного», см. [Смирнов 1933: 227–233].


[Закрыть] действительно рассказывается о том, как женщина из Иного мира явилась сыну Конна Ста Битв и, рассказав ему о чудесах прекрасной Страны живых, увлекла его за собой в стеклянной ладье. Но собственно посещение этой страны в саге не описано, не сказано также о его возвращении обратно и о последствиях его пребывания там. В данном случае, как кажется, собственно «приключением» Коннлы и является его общение с женщиной из Иного мира, невидимой его спутникам. Но, впрочем, мы можем и ошибаться: учитывая, как мы уже писали, этимологию слова echtra («уход, исход»), возможно для нарратора конституирующим сагу фабульным элементом и было отплытие героя в стеклянной ладье в Иной мир. Не случайно сага завершается словами: Imram moro do-génset nad-aicsea ó sin [312]312
  [McCone 2000: 123].


[Закрыть] – «Плавание морское совершили они, так что не видели его с тех пор». Immram, кстати, также входит в систему традиционных названий саг и часто квалифицируется как особый жанр. В любом случае фабульная ткань саги не совпадает с предложенной в монографии схемой.

Сага «Приключение сыновей Эохайда Мугмедона», основным конституирующим событием которой является соитие будущего короля Ниалла Девять Заложников с уродливой старухой, что затем оборачивается прекрасной девушкой, символизирующей верховную власть, также укладывается в разработанную схему с большим трудом: лес, в который попадает герой, может быть назван Иным миром с большой натяжкой, никто его туда не приглашает, он никак не описан, полученный им подарок является скорее символическим даром (наделение властью), последствия его приключения, действительно, оказываются важными, причем не только для самого Ниалла, но и для всей истории страны (он становится основателем правящей династии).

Отметим и более серьезное упущение: по непонятной причине в список рассматриваемых саг не попала известная сага «Приключение Фергуса, сына Лейте» [313]313
  Русский перевод см. [Шкунаев 1991].


[Закрыть], а также менее известная – «Приключение Тайга», повествующая о посещении Иного мира и скорее относящаяся к жанру Плавания [314]314
  См. русский перевод саги, выполненный специально для настоящего издания. Отметим, что мотив «вестницы из Иного мира», которая побуждает героя совершить плавание к чудесному острову, в ней отсутствует.


[Закрыть]. Вернее, причина этого скорее понятна: сага о Фергусе вообще повествует не о посещении Иного мира, а о подводной схватке короля Фергуса с безобразным подводным чудовищем, которое тот побеждает ценой собственной жизни. Кстати, в упомянутых нами списках саг этот сюжет фигурирует, причем под тем же названием – Echtrae.

Резюмируя наши замечания, мы можем сделать вывод, что саги, озаглавленные как Echtrae, несомненно, повествуют о том или ином контакте с Иным миром как в форме его посещения, так и в виде временного контакта с его представителем, что Л. Дуньан отмечено совершенно правильно, однако выделенная ею сюжетная схема все же носит отпечаток искусственности. Впрочем, признаемся, и выделенные Проппом функции также далеко не всегда реализуются в каждой волшебной сказке. В данном случае важным оказывается определенная ориентация повествователя на горизонт ожидания адресата, обмануть которого он не имеет права: сага, называемая «приключением», будет повествовать именно об Ином мире, а не о военном конфликте с соседним племенем, внутренней распре, похищении скота или героическом сватовстве, что, говоря строго, также могло бы быть представлено как «приключение» или «похождение».

Главным разделом монографии, в котором приводится и анализируется описанная нами сюжетная схема, является раздел III (A Basic Taxonomy of the Echtrai). Ему предшествует небольшой, но не менее интересный раздел – «Утраченные Приключения» (II. Lost echtrai). Материалом для автора здесь служат списки саг, в которых приводятся тексты с соответствующим названием, но которые в рукописном виде до нас не дошли. Возникающая здесь проблема может быть сформулирована следующим образом: действительно ли речь идет об утраченных текстах (или даже, возможно, об устных преданиях, которые так никогда и не обрели зафиксированной саговой формы), либо – упомянутая в одном из списков сага в рукописном виде фигурирует под иным названием. Решение данной проблемы, как мы понимаем, во многом опирается на интуицию исследователей и на их понимание общих историко-мифологических фоновых знаний раннеирландской традиции, дошедших до нас не всегда в саговой форме. Так, например, сага «Приключение Ниа Наря», фигурирующая в двух списках, предположительно должна была описывать посещение королем Кримтаном Ниа Нарем чудесного холма, называемого Сид Бав, и его временного брака с сидой по имени Нарь (откуда его прозвище, букв. «герой Нари»). Дуньан приводит несколько отсылок к упомянутому эпизоду как из других саг, так и из трактата «Верность имен» (Cóir Anmann), где рассказывается в сжатой форме о получении им прозвища – Ниа Нарь. К сожалению, ею не был приведен интересный фрагмент из среднеирландского трактата «Перечень королей» (Réim rígraide), в котором этот сюжет описан более полно, хотя также в сжатой, суммарной форме: «Кримтан, сын Лугайда, отправился для приключения (do choid in n-echtra) из Дуна Кримтана к Нарь-сиде, так что пробыл он там целый месяц, а затем вышел со многими сокровищами, среди них золоченая колесница и золотая доска для игры в фидхелл, и плащ Кримтана. Вскоре после того он умер, через пятнадцать дней месяца» [315]315
  См. оригинал [Macalister 1956: 302].


[Закрыть]. Как мы видим, наше дополнение не противоречит главной идее автора, что саги жанра «Приключение» повествуют о контактах с Иным миром. Сложнее другое: Леони Дуньан с уверенностью пишет, что компиляторы списков саг «несомненно были знакомы с этой сагой, которая существовала во время их составления» [316]316
  [Duignan 2011: 14].


[Закрыть]. Но так ли это? То, что названный сюжет был широко известен – неоспоримо, но не был ли он, так сказать, сагой in potentia, фабулой, которая в принципе могла реализоваться в саговый нарратив, но рукописной формы так и не обрела? Этот вопрос очень сложен и затрагивает давнюю проблему роли фиксатора текста в его становлении как нарратива. В монографии он прямо не ставится, однако внимательное чтение текста книги невольно заставляет вновь вернуться к этой проблеме.

Другие «утраченные Приключения», как полагает автор (добавим – широко ссылаясь на работы предшественников), могли представлять собой эпизоды известных саг, например: «Приключение Кухулина» – эпизод его боевого обучения на Севере Британии у великанши Скатах из саги «Сватовство к Эмер». Ряд сюжетов восстановлению не поддается, точнее – поддается с большим трудом. Но, что интересно, в список утраченных echtrai автор не включает сагу «Приключение Брана» (Echtra Brain maic Febail, список В), полагая, и наверное – справедливо, что этот текст сохранился и фигурирует под названием «Плавание Брана». Но, говоря строго, уверенности в этом нет и быть не может, и вполне можно допустить, что это – разные сюжеты, повествующие о разных эпизодах биографии этого легендарного персонажа.

Проблема соотношения жанров «Приключений» и «Плаваний» подробно исследуется в Предисловии и, как мы понимаем, автор склоняется к идее видеть в «Плаваниях» как бы подвид «Приключений», для которых обязательной является тема странствия на корабле. Мы согласны с такой трактовкой.

Согласны мы с автором и с ее заключительным, несколько неожиданным, но подтвержденным многочисленными сравнениями выводом: сюжет саг, относящихся к жанру echtrai, не столько описывает контакт с Иным миром, сколько в качестве главной задачи имеет обоснование законности верховной королевской власти, иногда символизированной чудесными дарами. Право на эту власть даруется будущему королю силами, обитающими в Ином мире, и получить это право можно лишь при помощи опасного «приключения» (иногда кончающегося смертью). Чтобы стать законным правителем, надо осмелиться войти в «лиминальную зону», из которой можно и не вернуться. На уровне анализа соответствующих сюжетов все в данном разделе книги доказано безупречно, но вопрос о жанре – все равно остается открытым. И может быть, это и хорошо. Читая монографию Леони Дуньан, понимаешь, что ранняя ирландская нарративная традиция «велика и обильна, но порядка в ней нет». Или говоря иначе: анализируемый в книге материал с трудом поддается классификации, что понимали уже среднеирландские компиляторы.

Наверное, по этой причине попытка вычленения групп текстов, которые относились бы либо к Плаваниям, либо к Приключениям, неизбежно стакивается с сопротивлением материала, что видно при сопоставлении соответствующих критических исследований в целом.

Акценты, как правило, во всех статьях, посвященных данной теме, ставятся по-разному, однако включившиеся в дискуссию исследователи обычно «вычитывают» в работах своих научных противников то, что ближе, понятнее и проблематичнее для них самих. Так, в работе американского (по происхождению) исследователя Дж. Кэри «Локализация Иного мира в ирландской традиции», написанной, как пишет сам автор, для того чтобы еще раз подтвердить справедливость идеи Дж. Карни, что «мы не располагаем никаким данными о том, что древние ирландцы верили в Иной мир, находящийся за морем» [317]317
  [Carey 1982–83: 36].


[Закрыть], приводятся многочисленные бриттские параллели к теме «чудесных островов», что, казалось бы, должно, напротив, свидетельствовать о существовании данных верований еще в период пракельтской общности. Автор, однако, видит в них лишь поздние ирландские же заимствования, но при этом саму тему плаваний считает универсальной для средневековой культуры в целом, для которой характерен был интерес к дальним и неизведанным областям земли и отмечалась тенденция населять их «чудесными» обитателями. Как пишет Дж. Кэри, «кроме собственно плаваний, а также двух связанных между собой текстов, озаглавленных “Плавание Брана” и “Приключение Коннлы”, ранние источники не дают нам никакого материала для постулирования веры в заморский (overseas) Иной мир. Никаких аналогий нельзя в данном случае провести и с народными верованиями, существующими в Ирландии и в Уэльсе. Данный вакуум является необычайно значимым, несмотря на мнение Людвига Билера о том, что “счастливый Иной мир на краю земли составляет Мenschheitsgedanke, и я не могу понять, почему бы подобным верованиям не существовать и у кельтов”, а также утверждение Оскампа, что Иной мир, находящийся где-то далеко за морем, “всегда входит в систему верований островного народа”» [318]318
  [Carey 1982–83: 43].


[Закрыть].

Реакцией на данную, относительно небольшую по объему работу явилась обширная статья П. Симс-Вильямса «Некоторые кельтские термины, обозначающие Иной мир», в которой дается более чем резкая критика взглядов Дж. Кэри и приводится довольно подробный и интересный анализ происхождения и употребления в древнеирландском лексемы sid, о которой первый автор не пишет почти ничего. В том же, что касается темы «островов за морем», он упрекает своего «противника» в принципиальном непонимании самих терминов – «Иной мир» и «один из Иных миров» (на языке дискуссии оппозиция выглядит как «the Otherworld» – «опe Otherworld») и приходит к довольно интересному выводу о том, что понятие определенного, или обобщенного, Иного мира в глазах «некоторых современных исследователей, включая сюда и самого Дж. Кэри», является скорее поздней абстракцией, которая не имеет ничего общего с реальным положением дел. Как пишет Симс-Вильямс, «те исследователи кельтской мифологии, которые в своих рассуждениях решатся принять методу и аргументацию Кэри, должны будут немедленно прекратить заниматься “локализацией Иного мира” (хотя именно так называлась статья самого Кэри), а посвятить себя собиранию многочисленных ирландских Иных мирков, которые то там то сям рассыпаны, где возможно» [319]319
  [Sims-Williams 1990: 69].


[Закрыть]. Как нам кажется, мысль о том, что сама идея абстрактного Иного мира, независимо от конкретного «локуса», который он будет реально маркировать, является достаточно поздней и ее появление возможно лишь на определенном уровне развития коллективного мышления, сама по себе очень интересна, и развитие проблемы в целом в данном направлении представляется очень продуктивным. Отметим лишь, что мысль эта принадлежит самому П. Симс-Вильямсу, а вовсе не Дж. Кэри, в работах которого просто ничего об этом тогда еще не было сказано.

Уже через год в журнале Eigse вышел как бы «ответ» Дж. Кэри, в котором тот, подхватив брошенную П. Симс-Вильямсом идею о возможной неоднородности самого понятия «Иной мир» в Древней Ирландии, развивает ее и говорит о том, что более детальный анализ случаев контакта с «потусторонним» миром в нарративной традиции как раз и приводит к заключению о «парадоксальной мультипликации сверхъестественных локусов, засвидетельствованных в сагах» [320]320
  [Carey 1991: 158].


[Закрыть]. Отметим, кстати, что сама данная идея не является такой уж новой, поскольку еще в 1919 г. в вышедшей посмертно работе К. Мейера «Культ смерти и остров смерти» также противопоставлялись мрачный «остров мертвых» и прекрасный «остров блаженства» [321]321
  [Meyer 1919: 537–546].


[Закрыть]. Так, полемика ведет к уточнению проблематики и, наверное, в конечном итоге могла бы привести к какому-то более определенному решению проблемы, однако этого по-прежнему не происходит и по-прежнему научные доказательства в основном оперируют тезисом «веры» и изначальной убежденности.

Как пишет в своей книге «Языческое прошлое и христианское настоящее в древнеирландской литературе» К. Мак Кон, «пожалуй, ни один из ранних ирландских “жанров” не был столь обсуждаем, как echtrae и immram. Несмотря на достаточно ясные свидетельства, некоторые нативисты все еще пытаются видеть в первых рефлексы языческих верований, а в последних – христианские влияния (например, Мак Кана [имеется в виду книга Пр. Мак Каны «Мифология кельтов» [322]322
  [Мас Саnа 1970].


[Закрыть]; напомним, что именно такого мнения изначально придерживался и сам Дж. Карни! – Т. М.]). Так, Шемас Мак Матуна доходит до того, что высказывает предположение, что «Плавание Брана – это “приключение” с отдельными элементами “плавания”» [Mac Cone 2000: 79].

Продолжать пересказывать полемические рассуждения по данному вопросу, наверное, дальше не имеет смысла. Более детальные ссылки на какие-то частные вопросы мы предполагаем делать по ходу нашего собственного исследования. Пока лишь констатируем тот факт, что проблема «островов за морем» по-прежнему остается проблемой и, наверное, требует какого-то совершенно иного подхода, в чем-то подобного позиции Х. Лёффлер, посвятившей теме плаваний огромный труд, в котором и сами острова, и их обитатели рассматриваются только через призму текста и мотивного инструментария как такового, вне исторического и «монастырского» контекста [323]323
  [Loffler 1983], о ее работе подробнее см. ниже.


[Закрыть]; пересказом «оживленных» дискуссий она также не считает нужным заниматься.

Итак, была ли тема «чудесных островов», лежащих где-то на Западе за океаном, частью общекельтской языческой традиции? Или это результат христианских напластований, смешанных с античными мотивами? Как бы мы ни ответили на этот вопрос, совершенно «вне дискуссии» остается проблема, которая является для нас в данном случае наиболее важной: можно ли считать острова загробным миром, т. е. местом, куда попадает человек после смерти? Ответа на этот вопрос до сих пор нет, и, насколько нам известно, так эта проблема, как правило, и не ставится. Парадоксально, но по-прежнему актуальными оказываются слова, написанные А. А. Смирновым более чем три четверти века назад: «Представления ирландцев-язычников о загробной жизни нам совершенно не известны; удивительным образом в сагах, как и во всех иных источниках, на этот счет не сохранилось ни малейших указаний, как нет и никаких следов культа предков. Иногда, когда герой погибает в бою, богиня войны “уносит его с собой”, но куда – об этом ничего не сообщается. Можно лишь предположить, что в ту самую “страну живых”, на “медвяную равнину”, находящуюся на дальнем чудесном острове, которая изображена в “Плавании Брана”. Если и так, то эта страна – удел лишь избранных, но отнюдь не местопребывание умерших вообще. Но все это – лишь догадки, и фактически сохранившиеся редакции саг говорят нам об ином. Именно, все герои, попадающие в “блаженную страну”, достигают ее при жизни; и нет никаких указаний на то, чтобы они встретили там своих родичей (выделено нами. – Т. М.)» [324]324
  [Смирнов 1933: 36].


[Закрыть].

Так что же такое «острова за морем»? Прежде чем попытаться дать собственную интерпретацию проблемы, кратко опишем имеющиеся в нашем распоряжении источники, а также дадим наше обоснование того, какие именно тексты могут таковыми являться.

Саг, в названии которых, если оно вообще выделено в тексте, в рукописи стоит само слово Immram (букв. «от-гребение» при rámae «весло» от глаг. основы rá- с общим значением «передвигаться по воде, как правило – при помощи весел» [325]325
  [LEIA-R-S: 1].


[Закрыть]), действительно очень немного, а именно – четыре, причем первая из них, уже неоднократно упоминаемое нами «Плавание Брана», может быть к данному «жанру» отнесена лишь условно, поскольку в «Желтой книге Лекана» (XIV в.), где содержится список данной саги и помещено то, что может быть названо ее «названием», буквально сказано: Imrum Brain maic Febuil andso ┐ а eachtra annso sis – «Вот здесь (повесть) о плавании Брана, сына Фебала, и о его приключении, вот здесь» [326]326
  Наиболее полное издание саги с пространным комментарием см. [Meyer, Nutt 1895].


[Закрыть]. Сага «Плавание Брана» считается древнейшим из текстов, относящихся к данному жанру и, как свидетельствуют отсылки в других рукописях, была впервые записана в утраченной ныне рукописи Сíп Dromma Snechta («Книга снежного хребта»). Язык саги традиционно датируется концом VII – началом VIII в., к какому периоду, видимо, и восходит утраченная рукопись.

В саге рассказывается о том, как в доме короля Ирландии Брана внезапно появилась «женщина неведомых стран» и спела ему двадцать два четверостишия, в которых рассказала о существовании далеко за морем некоей чудесной страны, где нет ни печали, ни болезни, ни смерти. Оставив после этого серебряную яблоневую ветвь, женщина исчезла, Бран же на другой день пустился в море, чтобы достичь этой неведомой земли. После встречи с морским божеством Мананнаном он достиг чудесной «Страны женщин», где провел со своими спутниками, как им всем показалось, всего год. Однако, когда Бран решил вернуться в Ирландию и уже подплыл к знакомому берегу, его встретили люди, сказавшие, что когда-то очень давно король Бран отправился в плавание и не вернулся и теперь имя его известно лишь из древних легенд. Один из спутников Брана, Нехтан, «прыгнул из ладьи на берег. Едва коснулся он земли Ирландии, как тотчас же обратился в груду праха, как если бы его тело пролежало в земле уже много сот лет» [327]327
  [Смирнов 1933: 246].


[Закрыть]. Кончается сага тем, что Бран прямо с корабля рассказывает людям о своем странствии, а затем отплывает вновь – на этот раз уже навсегда.

Другое «плавание», известное под названием Immram сиraig Мaele Duin (букв. «Плавание лодки Майль-Дуйна»), датируется более поздним временем, примерно началом IX в .[328]328
  [Van Hame1 1941: 24].


[Закрыть], и, как принято справедливо отмечать, гораздо менее гомогенно по своему содержанию, поскольку распадается на несколько независящих друг от друга эпизодов и во многом несет на себе черты как языческой, так и христианской традиции. Герой саги, родившийся в результате тайной связи его отца-короля с монахиней, узнает тайну своего рождения и одновременно о том, что отец его был убит разбойниками. Желание найти убийц отца и отомстить им и оказывается причиной его плавания, в ходе которого ему пришлось увидеть множество островов, каждый из которых был примечателен каким-либо «чудом» (среди них также упоминается «остров женщин»). Сага кончается рассказом о встрече с разбойниками, убившими в свое время отца Майль-Дуйна и примирением с ними, поскольку за время странствия он научился прощать людям их грехи. В заключение говорится, что «Майль Дуйн вернулся в свою родную землю, а Диуран-стихотворец отнес на алтарь Армага кусок сети в две с половиной унции серебра, который он отрубил во славу и воспоминание чудес и дивных дел, которые Бог совершил ради них» [329]329
  [Смирнов 1933: 330].


[Закрыть]. Никаких временных указаний в данной саге не содержится, и мы не знаем, сколько длилось плавание Майль-Дуйна. Судя по тому, что ему удалось найти убийц отца, а затем вернуться в Ирландию, речь в данном случае может идти о довольно кратком промежутке, по крайней мере никаких расхождений со «временем плавания» и «земным временем» в данном случае, на первый взгляд, не наблюдается.

Другие два «плавания» еще более непосредственным образом оказываются своего рода элементами ранней христианской традиции и датируются началом Х в., причем, как пишут о них А. и Б. Рисы, «в той или иной степени, прямо или косвенно, связаны с темой паломничества и искупления совершенного греха» [330]330
  [Rees 1961: 316].


[Закрыть]. Это «Плавание Снедгуса и Мак Риаглы» (Immram Snedgusa ocus Maic Riagla) и «Плавание лодки Уи Корра» (Immram curraig Úа Corra). Так, в основе сюжета первого из них лежит наказание группы людей, убивших короля, – они должны были быть сожжены живьем в хижине, однако по совету св. Колума Килле (действие, таким образом, оказывается привязанным ко второй половине VI в.) их посадили живыми на небольшие лодки и пустили в неопределенном направлении «по волнам». Два монаха из обители на Ионе, Снедгус и Мак Риагла, узнав об этом, решили добровольно присоединиться к преступникам и также, сев в маленькую лодочку, пустились в странствие, в ходе которого посетили множество чудесных островов, на одном из которых нашли раскаявшихся преступников: все 120 человек (мужчины и женщины) жили отныне безгрешно и, как стало известно монахам, должны были отныне пребывать на этом маленьком островке вплоть до дня Страшного суда.

«Плавание Уа Корра» также связано с идеей искупления. Три брата из рода Уа Корра занимались разбоем и грабежом и, в частности, побуждаемые ко злу самим Диаволом, сожгли в Коннахте много церквей. Однако как-то ночью старшему из братьев предстало видение Небес и Ада, после чего они раскаялись, восстановили как могли разрушенные ими церкви, а затем, сев в маленькую лодочку, отправились в странствие «по волнам». Они также посетили множество островов, среди которых, кстати, был остров «мертвых людей», а затем вернулись, «чтобы рассказать о своих странствиях».