Читать книгу "Запрещенная Таня"

41

Врач стряхнула руки, подошла к раковине и стала их сосредоточенно мыть:

– А вы одевайтесь.

Татьяна оправила одежду и села к столу.

Тщательно протерев руки, врач села напротив нее:

– Я смотрела вашу карточку. Вам поставили диагноз да года назад. Диагноз неприятный. Но жить можно. Чудес не бывает. И не будет. Вы не беременны.

– Но почему? – начала Татьяна.

– Война, – просто сказала врач, – плохое питание. Цикл нарушился полностью. И возможно не скоро восстановиться. Я вас не держу. У нас трех гинекологов призвали. Не знаю, что они делают в армии, но у меня коридор пациентов. Извините.

Татьяна вышла на мороз. Он не подхватил и не понес как обычно. Ей почему-то показалось, что ей совершенна какая-то подлость. Что свою слабость она оправдала высшими чувствами. Взяла и спряталась за ребенка, как за щит. Этот невероятный при ее здоровье и вытянул ее из умирающего города. Один вопрос – зачем? Она посмотрела на покрывшиеся изморозью стволы зенитной пушки, рядом с которой стоял длинный и худой боец. Он посмотрел на ее и улыбнулся.

Столица приняла ее хорошо. В кадровом отделе Соврадио были довольны – с начала войны большая часть корреспондентов – мужчин разъехались по фронтам. А писать и править сводки кому-то надо. А Бертольц была подарком. Хороший и работоспособный поэт. Ее сразу же взяли в штат, прикрепили к столовой. А остановилась она у мамы. Тем более что две комнаты в их коммуналки освободилось. Жильцы не просто съехали, а сдали ключи.

Мама было очень рада. Хоть одна дочь одумалась и перестала играть в героя. Она так и сказала вечером дня прилета:

– Ты всегда была самой суетной. Я думала, что ты и сейчас полезешь в эту кашу. Ты как твой отец и язык не умеешь за зубами держать и спорить со всеми любишь. А тут еще и Зинка. Как услышала о тебе, так и взбесилась. Я в тот вечер, когда она в ополчение записалась долго плакала.

– Так было надо, – сказала Татьяна.

– Надо, Таня, надо. Но кому надо? Вы, что сможете немцев бить? Куда вы там годны? А она все говорила, что место ее ближе к фронту.

– Хорошо, что не на фронте, – сказала Татьяна.

– И то, правда, хорошо. Но ты теперь приехала. Зина молодец, что за тобой съездила. Я не верила, что ты вберешься. И за Зину боялась. Это вы жизни не знаете. А как посмотришь – молодая девчонка с грузом на пяти машинах, да в Ленинград. А она мне еще показывает пистолет, мол, если чего я всех приструню. Дети вы. Дети. Но ты теперь приехала. С нами будешь. Зина тоже в штабе. Думаю, не рискнет больше по стране колесить. У них в штабе и так работы много. По ночам сидят.

– Что они там делают? – поинтересовалась Татьяна.

– Ясно, что организуют патрули. Снабжение. Карточки учета. Как бы там не говорили, пятая часть населения безграмотна. Те, что конца прошлого века рождения хорошо если читать умеют, да и то по складам. На Старики и старухи вовсе безграмотны. Вот с ними она и сидит. Постановления Правительства и Моссовета им читает. А ты вот, на Соврадио будешь, это хорошо. Может и совсем в Москву переедешь.

– Там Коля остался.

– Остался, – ласково сказала мать, погладила дочь по голове, – остался. Но ты не переживай. Как должно быть, так и будет. Не переживай. У вас ведь не было телефона дома?

– Не было.

– И у соседей нет?

– Нет, – Татьяна, посмотрела в глаза матери, -нет у меня с ним никакой связи. Даже не знаю, дошла ли до него моя открытка.

– Дошла, – тихо сказала мать и селя рядом.

– Почему ты так думаешь?

– сейчас война. Сейчас все сообщения доходят.

– Мама, – Татьяна посмотрела ей в глаза, – не все.

– Открытки читают сразу. Их не вскрывают. И почта их быстро присылает. Дошла она до твоего Коли. Не волнуйся.

Татьяна кинула.

– А как папа?

– Когда я видела его последней, раз он храбрился. Представляешь, танки Лееба у Пулково, его товарищи в ополчении, а он мне говорит, что подзабыл немецкий и не сможет в Берлине кофе заказать.

– Папа всегда был такой. Хотя эту его жену я не одобряю. Она слишком тихая для него. Ему другая женщина нужна.

– Мама не надо.

– Нет, не волнуйся Таня. Сейчас все эти обиды кажутся такими наивными. Два взрослых человека, которые не могут сказать друг друга, что больше не любят друг друга. Так смешно и глупо. Когда станем совсем старые, то будем со смехом вспоминать.

Мама вняла с плиты чайник и налила воду Татьяне:

– А в Ленинграде страшно?

– Страшно мама.

– У нас тоже здесь жизнь не сахар, – через минуту ответила мать, – особенно в начале октября было страшно. Рванули из Москвы все ответ работники. И все своим ходом, с семьями и скарбом. Ленина и Сталина на помойки стали тащить еще в июле, как немцы Смоленск взяли. А здесь смотрю – по дороге идут машина за машиной, к крышам привязаны тюки, мешки, столы, кто-то и патефон призвал. И вся эта армада из города едет. Их иногда останавливали, машины переворачивали, но всех разве отловишь?

– В Ленинграде есть нечего, – тихо сказала Татьяна.

– Совсем, – спросила Мать.

– Совсем.

– У нас тоже так. Собак и кошек еще летом выбросили. Раньше соседи носили поесть Барсикам и Моськам, они как бы общими были. А как карточки ввели, то все. Самим уже сеть нечего. Зина нашла как-то немецкую овчарку, холеная собака, в ошейнике, но годная. Домой привела. Но я не разрешила. Она ее бойцам сдала.

– А в Ленинграде собак и кошек едят, – сказала Татьяна.

– Ты сама видела, – спросила мать.

– Нет. Не видела. Но что есть, если есть нечего?

Мама посмотрела на дочь и достала из шкафа банку с вишневым вареньем:

– Доченька, оно уже года три у нас стоит. Забыли мы про него. Видишь, как застыло. Но его можно еще с чаем.

И вот теперь из этой идиллии надо уезжать. И самое главное куда – в голодный и холодный город. И здесь —то не сильно сытно и тепло, а там вообще смерть. Но надо.

42

Мама, бабушка и Зина желание Татьяны уехать не приняли. Мама и бабушка смотрели на не примерно как в тот день, когда она сказала, что будет жить с отцом в Лени граде. Но тогда у них была надежда, что четырнадцатилетняя девочка одумается через пару месяцев. Теперь они понимали, что она уедет в свой Ленинград. Но Зина никак не могла смириться.

– Зачем я тебя оттуда вывезла? – Зина грозно смотрела не нее.

_ Зачем, – повторила она и сжала руку, – зачем ехала в разбитом грузовике в Ленинград, зная, что может и не увижу тебя живой и сама не выберусь обратно?

Татьяна кивнула.

– Ты думаешь, мне было приятно тащиться в твой Ленинград. Ты даже не представляешь, что здесь говорили о вашей блокаде. Зачем ты хочешь обратно?

– Там Коля, -тихо ответила Татьяна.

– Коля, – Зина щелкнула пальцами, наверное, впервые в жизни. Наверное, она действительно стала взрослой. Почету-то Татьяна окончательно поняла это сейчас, а не когда увидела сестру в военном полушубке и с кобурой на ремне. Взрослая Зина, сама теперь все решает и будет решать.

– Коля, – повторила Зина и с каким-то выдохом выкрикнула, – Коля уже мертв. Он доходил, когда я приехала. Ты даже не пошла к нему, тогда ты знала, что он обречен!

Татьяна затрясла головой пытаясь отогнать и рассеять колину смерть.

– Даже если он еще жив, – Зинаида говорила, как будто заколачивала гвозди в еще мокрые бревна, смачно и сильно, – что это меняет? Он будет сидеть на своей замерзающей кафедре без студентов убитых на фронте, а ты, на своем радио сочиняя сообщения, которые некому слушать. Вы даже не встретитесь. Ты не сможешь дойти до дома. Транспорт не ходит.

Татьяна кивнула:

– Он сидит дома, я даже вам это не сказала. Он так болен, что уже не ходит на работу. Ему разрешили сидеть дома.

– Вот видишь, – сказала Зина, – все даже хуже, чем я знала.

Татьяна достала коробку папирос:

– Бабушка, можно я закурю?

– Можно, Таня. Можно.

Татьяна достала папиросу и закурила. Зина посмотрела на нее через плечо и отвернулась.

– Таня, сказала мама, – ты уже все решила. Это твоя жизнь. Я всегда уважала твой выбор.

– Но если бы ты тогда не уехала в Ленинград, – тихо сказала бабушка, – то твоя жизнь была бы другой.

– Да, – качнула головой Татьяна, – если бы я тогда осталась в Москве, то была обычным бюрократом.

– В Ленинграде ты была свободна. Папа решал свои проблемы, и ты делала, что хотела, – сказала мама.

– Да, – улыбнулась бабушка, – ты писала стихи.

– Тебе всегда это нравилось, – резко сказала Зина, – помню, как ты плакала, когда танины стихи впервые опубликовали.

– Ее стихи в газете весь подъезд читал, – улыбнулась бабушка.

– Весь дом, – посмотрела на бабушку мама, – и у меня на работе все читали.

– Про стихи я ничего не говорю, – сказала Зина, – но зачем ехать сейчас в Ленинград?

– Я уехала оттуда думая, что я беременна.

– уехала и хорошо, – громко сказала Зина, – вот и отдыхай сейчас. На работу в радио тебя взяли. Карточки дали, паек дали. Комната свободна – живи. И что ты делаешь? Ты бежишь обратно!

– Если бы все решалось пайком и комнатой, – мило по – домашнему сказала бабушка и осмотрела на Зину. Та отвернулась.

Татьяна закурила вторую папиросу. Последние дни убедили ее, что надо вернуться туда, где смерть и холод. Вернуться, чтобы писать или умереть. Сестра понимала ее только наполовину. Зина думала, что она едет искать гибели.

– Ты не права, – тихо ответила на все аргументы сестры Татьяна, – пусть мы не увидимся, но у меня там паек не хуже чем здесь. Но в Ленинграде я смогу писать. Почему-то я чувствую, что там есть источник света и вдохновения.

– Вдохновения? – Зина фыркнула и Татьяна поняла, что сестра действительно уже взрослая, и она постоит за маму и бабушку, – когда мы плутали по вашему центру навстречу шли только машины с мертвецами. Снег доходил до третьих этажей. Ты все это забыла из-за голода и дистрофии. Ты и беременность придумала, чтобы убраться из Ленинграда.

– Придумала,? – горько сказала Татьяна.

– И правильно, что придумала, – крикнула Зина, – правильно. Иначе не будет ни тебя, ни детей. Правильно, что ты оттуда убрала, но зачем сейчас возвращаться?

– Я чувствую себя предательницей, – через минуту ответила Татьяна, – я нечего не придумала.

– Это придумало твое тело, – сказала Зина, – оно лучше знает, что тебе надо.

– Я лучше знаю, что мне надо, – ответила ей Татьяна.

– Ну и что? – вскрикнула Зина, – ну и что? Если ты вернешься сейчас в Ленинград, то не забеременеешь и не родишь никогда!

И Татьяна вспомнила несчастного больного Колю и ответила его словами:

– Другие идут. Стыдно.

– Предательницей кого? – подхватила и эту нить Зина, – те, кого ты считаешь, что предала уже давно умерли и застыли штабелями до весны. Так шофер говорил. Подумай, – сейчас еще можно жить, но весной начнутся эпидемии. Город завален трупами и экскрементами, канализация не работает. Вот тогда тебя точно не выпустят и вы там все сдохните и живые и мертвые.

– Давай лучше решать, как мне уехать в Ленинград, – сказала сестре Татьяна.

– Я в твоем самоубийстве участвовать не собираюсь. Если хочешь, ищи варранты сама.

– Не хочешь, а приодеться, – сказала Татьяна, – ты там все знаешь, как уехать можно.

Зина обернулась:

– Мама, хоть ты ей скажи. Ты не представляешь что там. Я там была. Все в снегу до второго этажа, на улицах трупы, мертвые машины, черные дома и ничего. Я не знаю, как она дожила до моего приезда.

– Да, Зина, – мама посмотрела на младшую дочь, – если она решила то уедет. Помоги ей.

– Зина, – как-то сдавленно сказала бабушка.

– У нас мужики по норам бегут, – ответила Зина, так и не повернувшись к семье, а ты собралась в Ленинград.

– Все равно уеду.

Зина повернулась к ней:

– Нет в этом никакой сложности. У тебя прописка ленинградская, выехала ты по ордеру эвакуации, работа в Ленинграде есть. Поэтому идешь на Соврадио закрываешь ордер и уезжаешь по месту прописки. Все. Жилье тебе должны предоставить. А работу вернуть. На работе восстановить должны. Тебя там и восстановят. На твоем радио и живых-то уже не осталось. Вымерзли все.

– Спасибо, – сказала Татьяна.

_ Ты хоть побудь у нас, – Зина схватила сестру за плечи, потрясла, – отдохни, насколько это сейчас можно. Подыши свободно. А потом, как жирок наешь, то и езжай обратно.

Татьяна сжала руки сестры:

– Хорошо, хорошо. Но потом уеду. Обязательно уеду.

43

– Что – то вы быстро, – начальник авиационного узла смотрел документы Татьяны.

– На войне как на войне, – ответила она.

– И то верно.

Начальник был таким уродом, что Татьяна не могла отвести взгляд: вся нижняя часть лица была ярко-розовой, как у вареного рака. Губы тонкие и прямые обрамляли рот. Выше линии носа кожа лица была нормальной.

Начальник уловил ее взгляд и крякнул:

– Как есть. Осенью сорокового получил мой полк новые Як первые. Вылетел я и при посадке завалился на нос. Погорел немного. Все, что было не закрыто шлемом и очками сгорело. Но я привык. Мажу ожог вазелином, чтобы не сох.

Татьяна, наконец, отвела взгляд.

– Вот и списали меня в обоз, – продолжил начальник авиационного узла, – но ничего бывает хуже. А знаете, за что я люблю женщин?

Татьяна посмотрела на него недоуменно.

Начальник опять крякнул. Наверное, это была его манера смеяться.

– Я не о том, что вы подумали. Женщины легкие. Вес летчика Рабоче-крестьянской Красной Армии с парашютом девяносто килограммов, а вес женщины – сорок. Сорок килограммов. А вес в авиации очень важен. У вас есть груз?

– Нет, практические нет, – ответила Татьяна, – только это.

Она показала вещмешок, который принесла Зина, а мама и бабушка набили какими-то продуктами.

– Вот и хорошо, – сказал начальник авиационного узла, – скоро полетите. Через два часа в Ленинград пойдет почтовый. Он только с почтой, ну еще несколько пассажиров. Если ничего не измениться, то полетите на нем.

– Спасибо, – ответила Татьяна.

– Хрр, – крякнул начальник, – за что? За пропуск в Ленинград? Это не прямой полет до Казани. Полетите на трофейном.

– Это как? – спросила она.

Начальник авиационного узла посмотрел в окно:

– Немец под Москвой, но и мы на что-то годимся. Есть уже трофейные самолеты. Полетите на немецком транспортнике Юнкерс пятьдесят два. Такой большой, трех моторный. Не Дуглас конечно, но ничего. Надежный.

– Я знаю, – сказала Татьяна.

– Да?

– Помню их с гражданской войны с Испании. Они тогда перевозили войска франкистов из Африки.

– Были там? – поразился начальник авиационного узла.

– Нет, – покачала головой Татьяна, – я по новостям помню. На радио работаю.

– На радио, – свистнул начальник, – на радио это хорошо. Нам бойцы агитации и пропаганды очень нужны. Правда, нужна не меньше хлеба.

Он почему-то скривился, словно от боли.

– Я там работаю, – спокойно сказала она, глядя ему в уродливое лицо, – и знаю, что вам не нравиться.

– Не нравиться? – усмехнулся начальник, – а, пожалуй, что не нравиться. А вы туда зачем?

– Куда?

– В Ленинград этот? Туда сейчас мало кто летит. Вот в Казань, Куйбышев рейсы всегда забитые. Особенно в Куйбышев. Вторая столица.

– Столица трусов, – резко сказала Татьяна.

– Хрр, – начальник посмотрел на нее веселыми голубями глазами – бесятами, – вы потише. Все же время военное.

– И что? – спросила Татьяна и пожалела, что папиросы в туго затянутом вещмешке – мама боялась воров.

– Да так, враг может услышать. У врага везде уши.

Она пожала плечами. Самая гуманная власть могла добраться везде, но ей это было безразлично.

– Так, что вас туда тянет? – повторил вопрос начальник авиационного узла.

– У меня там муж, друзья, работа. Там мой город.

– Принимаю, – качнул головой начальник, – но скажу сразу. Сейчас лучше стало, чем осенью. Тогда мы летали по прямой. Если транспортник сталкивался с немцами то все. Всем венок от месткома. Сейчас все лучше – наши самолеты сразу идут на восток, а потом от Архангельска проскакивают в город. У финнов с авиацией не очень. Да и у немцев под Ленинградом сейчас не как в сентябре. Так, что проскочить можно успешно.

– Вы не беспокойтесь, – сказала Татьяна, – долетим. Я долечу. А если нет, то все будет быстро. И весной найдут.

Офицер посмотрел на нее, теперь его глаза были внимательны и честны:

– Интересно, вы рассуждаете. Даже и не подумаешь, что вы с нашего… С советского радио.

44

Самолет был полупустой. Второй пилот подсадил Татьяну в кабину, впрыгнул сам и поднял алюминиевую лесенку.

– Садитесь где хотите, – махнул он на темное брюхо самолета, – мы туда пустые, а потом еле взлетим. А пока места валом.

Юнкерс послушно начал разбег, легко поднялся и, качнувшись с крыла на крыло пошел курсом на Ленинград.

Если полет из Ленинграда был для нее похож на бегство, пусть понятное и обоснованное, о полет в Ленинград был как возвращение в мир. Мир без иллюзий и надежд. Она летела из нетеплой и не сытой Москвы в умирающий город, но там была ее душа. Мама на прощание посмотрела ей в лицо и сказала:

– Были бы мы верующие, набожные, то перекрестила бы тебя. А так давай поцелуемся. И будем надеяться на встречу. Папе поклон передай. Скажи, что все, что было это пустое. Пусть не травит душу. Сейчас все родные.

Этот полет в Ленинград был как восхождение. Татьяна подумала, сравнение с путем Христа на Голгофу было бы слишком пафосным и нелепым. Тем более в нашей атеистической стране, где Ленин единственный Христос. Но если сравнить с «Анабазисом» Ксенофонта, то это самое подходящие.

Она летела, положив вещмешок под ноги и прижимая руки к полушубку во внутреннем кармане, которого было несколько стопок исписанных листков – она уже начала писать стихи о блокаде. И никогда не писалось так легко.

По салону быстро прошел второй пилот с каким-то инструментом. И пресекая лишние вопросы быстро сказал:

– Отказал один мотор, но еще осталось два. Так, что сейчас перекачаю бензин из центрального бака в крыльевой. Не боитесь товарищи. Долетим. Бензина меньше – нагрузка меньше.

Он присоединил насос к лючку и стал качать. Так подкачивают шины велосипеда. Шум от ударов штыря заполнил самолет. И Татьяна не смогла больше задремать. От скуки она осмотрела летевших с нею. Она была одна женщина, остальные мужчины разного возраста. Общественное положение выдавала верхняя одежда. Вот те двое в темных шинелях, на ремнях тяжелые кобуры, у одного в руках здоровый чемодан или саквояж. Второй уставился на этот чемодан немигающим взглядом. Это фельдкурьеры. Им доскакать до Смольного, получить расписку, ленинградскую почту и обратно.

Вот важный, откормленный, в бекеше. Петлиц нет, как у всех наших генералов. Подбородок высоко, взгляд хирурга перед тяжелой операцией. Рядом молодой и верткий офицер в полушубке, который не может скрыть его прямой осанки и широких плеч атлета. У его ног большой кожаный чемодан с отбитым углом. Наверняка, счастливый чемодан, переживший не одну командировку и не одного адъютанта. Понятно – чистое белье и домашнюю снедь собирала жена – ровесница генерала. Понимала, что пока не найдет он там молодую не должен маяться. Этот «генерал» летит стоять насмерть.

Чуть дальше командир в кожаном реглане с меховой подстежкой. Скорее всего, из госпиталя летит назад. Наверное, летчик или танкист. Не ниже командира полка, иначе не вывезли бы на лечение. Не интересный.

А вот щуплый мужчина из те, что всю свою жизнь под маминой юбкой. Куцее пальто, а шарф большой, плотно связанный, закрывает всю шею до ушей. Смешной мужчина – пальто тощее, ватина пожалели, уши шапки по-хозяйски опущены, а шарф как у пятиклассника. Глаза у него только бегают. Наверное, из главка отправили на вакантную должность. С повышением. Он наслушался всего и боится. Правильно делает. Не поймет куда летит – сдохнет. И на его место полетит из Москвы следующий в бедном пальтишке и в мамином шарфе.

Татьяна опять вспомнила милиционера и ополченцев на Бадаевских складах перед налетом. И как остро она тогда поняла, что война это дело умных. Только эти умные воюют за жизнь не только с врагом, но и со своими.

Самолет качнуло. Второй пилот отсоединил насос и довольный ушел в кабину. «Генерал» посмотрел ему вслед с таким видом, что все происходит под его – генеральским контролем. Адъютант поймал этот взгляд и наклонился к «генералу», чтобы услышать его приказ. Но «генерал» лишь махнул рукой. Татьяна усмехнулась и крепче прижала руки к стихам на груди. Так и долетели.

45

Юнкерс сел хорошо, немного подпрыгнул и зарулил.

– Быстрее, – закричал второй пилот и поставил, верней выбросил наружу, лесенку, – сейчас пойдем обратно. Моторы стынут.

Татьяна выпрыгнула на наст ленинградского аэродрома. Мимо нее пронесли в самолет раненых, потом пробежала стайка людей.

Моторы Юнкерса работали, поднимая снежную пыль. Рядом с крылом стоял топливозаправщик. Для обратного пути нужно было заполнить баки.

Татьяна посмотрена на снежный город вдали. Он обрел бело-серый цвет, цвет, давно изменивший ее жизнь. Но теперь он стал частью ее. Он всегда был ею, но теперь она поняла, что он останется с ней навсегда, не сможет она, ни убежать, ни избежать этого цвета. И стало ей совсем свободно и просто. Наверное, так умирают. Ленинград, серость и холод. Голод. И высокие мысли о сути жизни на блокадном аэродроме. А иначе как выжить? И для чего?

Татьяна расстегнула верх полушубка, расправила шарф и глубоко вздохнула. Нет, она —то все сделала правильно. Правильно, что вернулась.

– Товарищ женщина, – громко окликнули ее.

Она посмотрела – шофер автобуса привезшего людей махал ей:

– Товарищ женщина давайте сюда! Нечего здесь делать. Поехали! Вам в город?

– В город! – крикнула она.

– Тогда давайте в кузов и поехали! А то я вам машу и машу, а вы как застыли! Укачало, поди?

– Укачало! – крикнула ему Татьяна.

– Тогда лезай в машину и поехали, – шофер нырнул в автобус и передняя дверь автобуса открылась.

– Вам куда? – поинтересовался он, когда Татьяна села рядом.

– Мне в центр, в Дом Радио.

– О как, – посмотрел на нее шофер, – а что там делаете?

– Я там работаю, – ответила Татьяна и поправила вещмешок на коленях.

– И кем работаете?

– Сводки и стихи пишу, – сказала она, – скоро услышите. Слушайте Татьяну Бертольц.

– О как, – повторил шофер, – о Сталине, значит, будете писать.

– Нет, – ответила Татьяна, – о людях.

– О как, – шофер посмотрел на нее.

Автобус был старый деревянный ЗиС, который возил людей по городу лет пятнадцать. Он скрипел и гудел на поворотах. По последней военной моде окрашен он был в бело-серый цвет. Который так обрадовал Татьяну.

Дорога было плохо расчищена. Вернее ее и вовсе не было. Только колея от машин. Автобус прошел очередной поворот, его тряхнуло, шофер выправил деревянный руль и переключил передачу:

– Я его зову, антилопа гну, – сказал он Татьяне, – знаете почему?

– Знаю, – ответила она, – «Золотого теленка» читала.

– О как, – повторил шофер, – ну на радио грамотные все. Я как слушаю даже поражаюсь, ну очень вы все складно говорите. Прямо. Как поток слова льются. Я вот так не могу. Читаю я много. Но сказать не могу.

Автобус подбросило, он зарылся в снег и пополз дальше.

– Вот, я о чем, – продолжил шофер, воюя с машиной и дорогой, – был я пять лет секретарем общего собрания гаража. А там говорить надо. Как с мужиками и бабами так вот говорить, по простому значит. То все хорошо. А как с места председателя, так робею. Начну говорить, а говорю как птичка. Чик-чирик. Вот и поражаюсь вам – так складно говорите. Даже партийные так не могут. Хотя вы, наверное, в партии?

– Нет, – ответила Татьяна, – я беспартийная.

– И не мешает?

– Не мешает. А вам?

– А мне что? – ответил шофер и посмотрел на нее, – я общим собранием руководил потому, что беспартийный. А в партии надо книги покупать, на собрания ходить, а потом еще и говорить, что и как прочитал. Тесть у меня рабочий. Пролетарий хренов. Весь чердак в книгах. А ничего не читает, кроме журнала «Крокодил».

Автобус тряхнуло.

– Да твою мать, – заорал шофер, пронесшийся мимо машине, – вы смотрите. Это англичанин новый или даже американец. Наши так не ездят. Получит утырок после учаги машину и катает на ней как хочет. А сейчас не видно ни хрена, у всех одна фара да то с затемнением! Как разминулись не пойму! Дурак!

Он еще немного покричал, потом шумно выдохнул:

– А, что был тесть партийный, а что бес партийный. Один оказалось хрен. Как ноги у него опухли и не смог он работать, то получил норму хлеба как иждивенец и умер за месяц. В книги его мы все сожгли. Хорошо, что тесть трусом был, побоялся как все нормальные люди их выбросить на помойку.

Татьяна хмыкнула.

– А я чего такой говорливый, – охотно пояснил он, – я ведь людей не вижу. Двенадцать часов, семь дней в неделю за баранкой. Этот автобус у меня третий с начала войны, два ЗиСа подо мной сдохли. Стоят без запчастей в гараже. А я, Полозов Александр Иванович незаменим. Туда – сюда, туда —сюда. А вожу раненых. С ними хорошо если сестричка, а то просто накидают и вези. Друг на друга положат. Не хватает ведь машин. Еду и только стоны. Стоны, стоны, стоны. Сам думал летом проситься на фронт. А жена на колени встала. Отец у нее в гражданскую воевал. Нам-то его комната и досталась. Вернулся нервический. Орал на всех. Детей бил. Жену мою бил. А потом взял и утопился. Жена так и сказал мне: «лучше сразу убей». А вот сейчас смотрю на это и понимаю, что дура-баба права была.

Он замолчал, с трудом повернул руль.

– Война это не как в кино, – сказала Татьяна.

– А я это сейчас тоже понял, – охотно ответил ей шофер, – все это было. «Чапаев». «Щорс» с саблями скакали и беляков рубали. А немцы они получается не беляки? Они рядами в психическую не ходят. Они нас танками да самолетами. Я когда первый раз от крови машину мыл то блевал даже. А сейчас привык. Можно и не мыть. Кровь она как вода – замерзла, и сбил ее с пола. Пешню взял и сбил. А вот к запаху крови и стонам привыкнуть не могу. Везу, я их и постоянно слышу стоны, на каждом ухабе и повороте. И хотел бы по другому ездить, да видишь какая техника у нас. Раз в дороге стал. Еще тепло было. Карбюратор сдох. Сдох он в дороге гнида. Я пока провозился то сажусь в машину, а в кузове тишина. Привез я их в госпиталь значит. Выходит врач, лицо черное, халат красный, а руки чистые – чистые, моет их постоянно. Обошел их всех и махнул рукой – опоздал ты, шофер. Мертвых привез. Вези их в мертвецкую. Я когда после в гараж приехал, то думал – кончу себя. Так возненавидел я все это. И войну эту и машину свою и себя. Спирта-то нет. Взял я стакан бензина и выпил. Упал, а как очнулся то опять в рейс.

Автобус нудно поскрипел.

– Вот и разговорился я. Редко живых вожу. Редко. Но ты меня тоже прости.

Он посмотрел на Татьяну, привстал и переключил здоровенный рычаг коробки:

– Включаю радио ваше. А там всюду Сталин, Сталин, Сталин, Сталин и Сталин. Как будто один Сталин везде. И такая злость берет за все. И за холод и за хлеб из бумаги, кашу на воде в столовке и за гроб деревянный этот!

И он с силой топнул по полу автобуса.